Мираж моих воспоминаний

Ты отдал мне своё сердце, как прежде не осмеливались другие,

и сквозь пелену боли и отчаяния — посмотрел мне прямо в лицо.

Мне всегда казалось интересным, что алые глаза твои мужские.

При любом раскладе честном — мой взор ловят прежде всего.

Память стёрла тот миг перехода, когда робкие, исследующие прикосновения губ сменились властным потоком желания. Они оба таяли в этих ласках, словно два куска мёда в пламени, теряя форму, сливаясь в вязкую золотую муть, и от этого слияния воздух между ними горчил, как жжёный сахар, искрящийся на стыке их тел. С каждой новой искрой тихий жар разгорался, клубился, пока не вырвался наружу всепожирающим, безудержным пожаром. Бакуго давно оголил свой торс, сбросив куда-то на край кровати смятую чёрную футболку, изрядно пропотевшую, мокрую и пахнущую невероятной концентрацией бренди и мёда. Адской смесью желания и любви. Тонкий же свитер Мидории был полностью задран, а горячая кожа под ним пылала под смуглыми мужскими ладонями, которые исследовали каждый изгиб с потрясающим контрастом. То властно сжимая мягкую линию бедра, то кончиками пальцев любовно проводя по позвоночнику, чувствуя лёгкую дрожь. — Твоя вишня… стала гуще. — прошептал мужчина прямо в кожу за секунду до того, как оставить губы на пульсирующей жилке, оставляя слегка красноватый след, — Но виски… — брови нахмурились, и Бакуго, обеспокоившись, резко поднял взгляд к малахитам, — Почему твой виски горчит, мой принц? Всё в порядке? — Это… — омега замялся и отвёл глаза в сторону. Он тоже ощущал, как воздух между ними, несмотря на закипающую страсть — горчит. Он не мог это контролировать. Непроизвольный знак природы на дискомфорт. И причина этого была не в Бакуго, а… в месте, которое их сейчас окружало. Этот дом… эта спальня. Для него это было не просто местом, где когда-то спал его отец. И не было даже местом, где когда-то его отец проводил время со своими многочисленными любовницами, о которых знала вся семья и в какой-то мере — весь высший свет, как бы омега ни пытался это скрыть. Но нет, дело было даже не в этом. Всё обстояло куда более серьёзно. Это было место предательства. Сперва жены. Потом сына. И в конечном счёте — самого себя. Каждая часть в этой комнате невольно напоминала о том, о чём хотелось бы забыть. Изумруды медленно коснулись взором огромного зеркала, стоящего прямо напротив кровати. Омега хорошо его помнил. Старое зеркало, стоявшее отнюдь не для того, чтобы в его отражении кто-то с нежностью поправлял другому галстук, зато сколько порока и страсти, купленной за копейки и проданной за бесценок оно увидело за свою долгую жизнь здесь. От этих мыслей губы тронула невесёлая усмешка, а рука сжалась в кулак. Словно желая разбить это зеркало. «Отвратительно.» Находиться сейчас тут — даже в объятиях мужчины, которого он любил — было невыносимо. Словно он добровольно окунал себя в отходы и старался делать вид, что его не смущает ни смрад от них, ни липкая, пусть и невидимая грязь. Дыхание чуть сбилось от этих мыслей, а следующее движение было чересчур резким, и, конечно, человек под ним заметил разницу. — Изуку? — голос под ним вытащил его из транса, в котором Мидория пребывал с минуту, пялясь на то самое зеркало, на которое сейчас смотрел и Бакуго. — Прости, я… — и, наконец отвернувшись от него, брюнет упёрся лбом в разгорячённую широкую грудную клетку, — мне сложно. Тут. — он стукнулся головой о ключицу и сделал непроизвольный взмах рукой, описывающий всё вокруг, — Всё это… Всё это сложно. И последняя фраза, сказанная с выдохом, словно приказала Бакуго обнять Мидорию и осознанно обвести оценивающим взором всю комнату снова, выискивая в ней то, чего он даже найти не мог, но мог почувствовать отголсками микроскопической дрожи обнятых им плеч. Мидория пытался сдержать тремор, как если скрывал резкий холод, но Бакуго ощущал его вместе с учащённым стуком второго сердца, как и то, что его принц прижался к нему, как к последнему якорю в бушующем океане, не желая смотреть на пространство вокруг. Ощущение было, будто того лихорадило. «Блядь, я не подумал об этом…» — мысленно корил себя мужчина, крепче прижимая к себе Мидорию, — «Так не пойдёт. Его трясёт… Блядь…! Почему он сразу не сказал, что чувствует себя зде-?!» — и замолчал, широко распахнув глаза. Его осенило. Мидория промолчал, потому что ему стало плохо. Потому что он потребовал немедленной помощи без раздумий над собственным психологическим комфортом. Потому что сейчас он — горячий и возбуждённый, как последний кобель, нуждается в том, чтобы о его самочувствии подумали без оглядки на время и место. И в такой ситуации, возможно, Мидория даже не успел осознать, что он сам не сможет чувствовать себя комфортно в таком месте и более того — заниматься здесь любовью. Разве можно отдаться любви в месте, где от любви оставалось лишь звонкое эхо долгие годы подряд? — Изуку, посмотри на меня. — прошептал мужчина, кладя руку на оголённую лопатку парня, который первые секунды делал вид, словно не услышал его слов. Но потом всё же произнёс куда-то в кожу: — Позже. — продолжая лежать на нём монолитом, и Бакуго услышал едва заметную отдышку уже не от страсти. Бакуго убавил пыл, прислушиваясь к тяжёлому дыханию, которое никогда не слышал раньше от своего возлюбленного, ровно как и очевидного похолодения бледной руки, которую Бакуго взял в свою для ощущения, чем из практической пользы, но её холод стал для Бакуго ударом в грудную клетку. Мужчина не смог заставить себя вынудить своего принца поднять лицо, хотя, он клянётся, он бы хотел сейчас больше всего на свете увидеть родное лицо. Просто чтобы убедиться, что всё в порядке. Что его возлюбленный здесь — с ним. А не в пучинах того ада, кошмарность которого Бакуго при всём желании не мог осознать. Он почти прикоснулся ладонью фарфорового лица, как если бы хотел приподнять омегу за подбородок, но остановился на полпути. Разжал ладонь. И сдвинул руку ниже, на лопатку, будто извиняясь за саму мысль. Он хотел просто убедиться и именно поэтому он выбрал верить без доказательств. — Тогда я сам перенесу нас в более милое местечко для постельных утех. — решительно заявил мужчина и с первой же попыткой встать — быстро пожалел о своём решении. Его тело сейчас было абсолютно не готово, чтобы беспечно прогуливаться даже по сравнительно безопасным коридорам поместья. Оно ныло, как от множественных ожогов, а ниже живота скручивало жаром, но Бакуго всё равно поднялся и сел на матрас. Сразу шипя от боли и, кажется, это шипение стало поворотной точкой, чтобы его принц наконец поднял на него свои глаза. Лицо было бледным, но брюнет неосознанно подстроился своим дыханием под более спокойный, пусть и так же учащённый, ритм дыхания Бакуго. Они сидели так несколько минут, пока оба немного не отошли от ярких вспышек тошноты и лёгкого головокружения. Теперь малахиты могли холодно оценить его состояние, но альфа не обманывался их прохладой. Он видел, как на виске омеги выступила капля пота, а пальцы рук подрагивали от остаточно перенесённого стресса. Его принц сейчас был практически между молотом и наковальней, где молотом были «дражайшие» воспоминания о здешних семейных буднях, а наковальней — придурок позади него, чьи мысли сейчас метались где-то между «унести его отсюда» и «трахнуть прямо на ковре, напротив зеркала». «Блядь, как хуёво… Ну почему нужно было превратиться в это дерьмо именно сейчас?» — задавался вопросом Бакуго, удерживая сидячее положение, но шатаясь в нём, как маятник, словно готовясь в любой момент рухнуть обратно в постель. Мидория сидел между его коленями, держась одной рукой о его шею, а второй потирая переносицу, словно от усталости, тихо выдыхая тяжёлый воздух. Бакуго подтянул его поближе, но даже эта ситуация не могла полностью уничтожить врождённую способность омеги отчитывать его в любом состоянии за «недальновидность». Дьявол побери, он готов поклясться, что если бы Мидория сейчас не был в таком состоянии, то он бы назвал его действия именно этим паскудным безличным словом. И был бы чертовски прав. Бакуго почти фыркнул от этого неуместного предположения в тот момент, как Мидория безучасно смотрел куда-то в стену. — Ты не в том состоянии, Катцуки. — заметил он, упираясь лбом о высокое плечо, рассуждая вслух и тоном будто объясняя очевидное, — Я не хочу, чтобы ты встал и сразу же упал. Лучше не- — и именно на этих словах его взяли на руки поудобнее и вместе с ним встали с кровати, — Да, дьявол тебя побери! Ты меня когда-то слушать будешь…?! Куда ты идёшь, паршивец?! — вынуждая впиваться ногтями в предплечья и плечи, чтобы не упасть от неожиданности. Хотя его бы ни за что не уронили. «О, уже "паршивец".» — невольно хмыкнул Бакуго, поправляя хватку, чтобы было удобнее нести того, кто сейчас одними только глазами стрелял в него тусклыми, но острыми молниями, — «Кажется, это первый раз, когда он меня так изящно, но напрямую оскорбил. По-своему приятно.» — Туда, где, вероятно, более приятные воспоминания. В твою комнату. — простодушно парировал мужчина, делая шаги в сторону выхода из спальни и наблюдая периферией, как напрягся и закатил глаза брюнет на его руках. — Ты сумасшедший? Там толком кровати нормальной нет. «Как будто мне нужна какая-то там кровать, чтобы я смог тебя… Дьявол, закрой рот. Не сейчас.» — Катцуки сознательно откинул эти мысли в сторону, чувствуя, как они становятся всё более откровенными и ощутимыми. Мидория явно заметил его возбуждённость, которая с каждым шагом напоминала Бакуго о себе лёгким трением о ткань в области паха. — Мы в прошлый раз с тобой трахались в ванной. — резонно подметил Бакуго и тут же прищёлкнул языком на вновь прорвавшуюся вульгарность в собственных словах, — Ты серьёзно думаешь, что мне есть дело до места, если я буду целовать при этом тебя? — и хоть альфа попытался скрыть её, возвращаясь к более лёгким намёкам, но в голове мерцала лишь одна навязчивая мысль. Мысль, например, о том, чтобы забыть обо всём, раздеться прямо здесь в коридоре, на лестнице, возле чёртовой пустой вазы… и он с усилием выдернул себя обратно. От этих грубых мыслей его вывел смиренный голос, прошептавший: — О дьявол… — на что Бакуго улыбнулся и коротко чмокнул макушку волнистых волос. — Собственной персоной поднят моими руками. — невозмутимо закончил мужчина, — И он как всегда дьявольски красив и ворчлив. Они шли по тихому коридору, чувствуя слабость друг друга, как лёгкий мандраж вдоль позвоночника, сбивающий шаг. И вот наконец пред взором предстала приоткрытая дверь в бывшую личную комнату Мидории, в которую Бакуго зашёл и сразу ногой прикрыл её до щелчка. Алый взгляд медленно просканировал пространство, в этот раз по-новому, сосредотачиваясь на уютных и знакомых поверхностях и почти сразу останавливаясь на небольшом диванчике. Тёмно-зелёном, с бархатной оббивкой, который раньше явно обладал дополнительным матрасом для мягкости да красивым постельным бельём, а сейчас был слегка потрёпанный временем, как и стоящий по соседству «Бруно». Бакуго опустил своего принца на прохладную поверхность, чувствуя себя так, словно он пробежал марафон, а не перенёс своего возлюбленного в другую комнату на руках. А последний глубоко дышал, вдыхая чистый от нахлынувших воспоминаний воздух, словно учась заново чувствовать кислород. Бледные руки безвольно легли на бархат, и ногти слегка провели по нему, возобновляя связь с реальностью, которая здесь — в его старой комнате — была знакомой и приятной. — Лучше? — Значительно, — подтвердил омега и тут же приоткрыл глаза, впиваясь ими в напряжённый мужской силуэт, — Тебе стало хуже. — Я- Мужчина хотел скрыть это, хотел сберечь момент уязвимости и нарастающей боли глубоко внутри — не давить, но резкая боль внизу живота заставила тихо с шипением выругаться и почти полностью осесть на пол, упираясь ладонью в край дивана так, что костяшки пальцев побелели. Омега, до этого обеспокоенно смотревший — тут же подскочил. — Дьявол. — процедил Изуку, быстро скользя глазами по тому, чей запах стал жгуче концентрированным медовым бренди в пределах небольшой комнатушки, — Быстро говори мне, как снизить твою боль здесь и сейчас. У нас, видимо, нет времени на долгие прелюдии, Катцуки. Это серьёзно. Мужчина сглотнул, отвечая не сразу, а словно давая время на то, чтобы стереть озвученный вопрос в молчание. — …Ты знаешь как. — глухо произнёс, и впервые во властном голосе проступило подобие смущения, тут же сменившееся низким гулом, — Вопрос в том, хочешь ли ты этого сейчас? Ты ведь сам в таком состоя… — мужчина не смог закончить и глухо простонал, стараясь плотнее сомкнуть губы. «Он переживает за меня.» — мгновенно понял Мидория, смотря на осевшего мужчину и улыбаясь едва заметной нежной улыбкой, — «Он всегда переживает. Как в первый раз.» Брюнет не стал говорить лишних слов и просто снял с себя свитер, оголяя торс, и, опускаясь рядом, всем телом обнял альфу оголённой прохладной кожей, попутно успокаивая чужие муки вишнёвым феромоном, который целенаправленно бил по нюху перевозбуждённого мужчины, сразу прильнувшего к холодной шее и шумно вдохнувшего. Дрожь пробежала по телу, как болезненный тремор, и Бакуго непроизвольно сильно зажмурился, чтобы не укусить, а лишь поцеловать фарфоровую кожу. Множество раз. Иногда оставляя намеченные красные отметки. Но только поцеловать. Однако одними поцелуями никто из них не смог бы насытиться. Мидория едва заметно отстранился и прислонился губами к чужим, немного побледневшим, после чего отклонился назад. Поднял взгляд, чтобы столкнуться с рубинами, и снова поцеловал. И Бакуго, который доселе был просто замершей фигурой, принимающей ласки — в этот раз не смог выдержать и с глухим резким выдохом впился ладонью в чужой затылок, нежно вонзившись пальцами в волнистые волосы, прежде чем углубить поцелуй. Его вторая рука с бессознательной силой впилась в бархат дивана близко к — всё ещё скрытому тканью — бедру, которое непроизвольно подрагивало, когда смуглые пальцы начали успокаивающе гладить его, слегка заходя на внутреннюю часть. Брюнет невольно чуть отклонился от жаркого тела и сразу услышал мужской голос, сдавленный шёпотом: — Не отдаляйся, — тембр был низким, почти надрывным, лишённым привычной уверенности и полным голой животной просьбы. — Пожалуйста. И Изуку поддался вперёд. Не потому что его попросили, а потому что в нём нуждались и, самое честное, что не старались скрыть насколько. — Я здесь- — выдохнул он, и это был единственный ответ, который Мидория успел дать до того, как его губы вновь накрыли, но уже в голодном, отчаянном порыве. Контроль терялся постепенно, но неминуемо. Тело под губами подрагивало, но отвечало, и Бакуго впивался в чужие губы ещё жаднее, пока его рука сжимала бедро, слегка притягивая к себе поближе. И когда Мидория позволил ему углубить поцелуй и с тихим стоном расслабился в его полуобьятии… Этот поцелуй стал спичкой, брошенной в бензин. Их губы немели под напряжением, а сознание медленно тлело то ли от пряной вишнёвой ноты, то ли от тягучего, доминирующего для обоняния — переваренного мёда. Бакуго ощущал, как его язык властно скользил по внутренней поверхности рта, сплетался с отвечающими губами брюнета, который не прекращал дрожать и пытаться отдышаться в кратких перерывах. В один из них Бакуго прижал голую спину омеги к боку кровати, не затрудняясь поднять его на диван — сейчас до этого бархатного матраса никому не было дела. — Кац… Катцу-ки- — Изуку отозвался стоном, глубоким и вибрирующим, который был тут же поглощён новым поцелуем. Сладким, как патока. Брюнет чувствовал, как горячие руки скользнули вниз по его спине, словно нарочно зацепившись пальцами о пояс домашних брюк, чуть оттягивая их с поясницы, но только ради того, чтобы впиться пальцами в упругие мышцы ягодиц через ткань, и с лёгкой силой чуть прижимая его к очевидному твёрдому возбуждению, выразительно давившему на лобковую кость, вызвав тем самым непроизвольный стон прямо в поцелуй. «Чёрт, его…» — пронеслась в голове Бакуго не сформировавшаяся мысль, пока он, оторвавшись от губ, влажными следами принялся исследовать линию челюсти, спустившись на чувствительную шею и ярко выраженные ключицы. Мужчина губами ощущал каждое подрагивание под ним, каждый сдавленный звук, который старались откровенно не выражать, но при этом жадно подставляли горло под ласки и резко вдыхали, когда он языком проводил по адамову яблоку. Тепло разливалось по всему телу, и Мидория приоткрыл глаза, возвращаясь помутневшим взглядом от созерцания темноты под веками до затуманенного взора алых глаз, которые, кажется, безошибочно и крайне быстро уловили ответное возбуждение. И альфа не стал медлить. Не сейчас. Не тогда, когда его тело так жадно просило этого трудно дышащего человека перед собой, как единственно важную фигуру перед собой. — Я не могу больше… Чёрт, я- Бакуго впервые чувствовал, как его руки откровенно и некотролируемо подрагивают, когда он развязывал бант шнуровки на брюках Мидории, срывая с него последние преграды, тут же откинутые в сторону и бесшумно соскользнувшие на пол, обнажив бледное, изящное тело, уже покрытое лёгкой испариной. Рубины с жадностью скользнули по слегка влажной алебастровой коже, изучая его так, словно впервые видели в таком свете. И сейчас это действительно ощущалось слишком важным событием, чем просто секс. Важнее, возможно, чем та близость, которая была между ними раньше. Сейчас на чашах весов было дьявольское доверие и ангельское искушение в одном человеке, который смотрел на него чуть снизу вверх, лёжа наполовину на полу, наполовину на диване, и смотрел на то, как он откровенно и похабно разглядывал его, задерживаясь на тонкой талии, хрупких бёдрах и наконец — на том, что скрывалось чуть ниже подрагивающего небольшого члена и уже начало выделять смазку. — Перестань смотреть, как последний… — Мидория не смог подобрать вменяемых слов для этого и поджал губы, рукой прикрывая мужчине глаза, — идиот. Как будто впервые меня видишь раздетым. Бакуго усмехнулся. Он не стал отводить чужую руку в сторону сразу, хотя мог бы. Всё его тело сейчас буквально горит от желания немедленно войти в омегу, срываясь сразу на животный ритм, излиться внутрь без презерватива и- «Блядь.» «Презервативы.» Он впервые ощутил чувство, когда сердце ушло в пятки. Их не было. Он просто не подумал, что они могут захотеть заняться любовью здесь и поэтому выложил несчастную блистерную полоску в ящик тумбочки в их общей спальне. И сейчас эта блядская упаковка была самым желанным объектом, который альфа хотел бы нащупать у себя в кармане. «Идиот блядь. Ты же прекрасно знал, что у тебя вот-вот может случиться гон. О чём ты, нахуй, думал?!» — внутренне карал себя Бакуго, прикусывая губу и отчасти радуясь, что чужая ладонь, которая всё ещё лежала у него на глазах, закрывала его разочарованный на самого себя взгляд, но Мидория разумеется смог уловить изменения. Изуку невесомо отнял руку от чужого лица и увидел виноватый, почти щенячий взгляд, обращённый на него и быстро сменённый на серьёзное: — У тебя есть… какое-нибудь средство контрацепции? — а горящие угли, которые пылали при взгляде на него, сейчас второлили поспешному, обеспокоенному перечислению, — Презервативы? Оральные контрацептивы? Мидория на несколько мгновений просто потерял дар речи, продолжая молча смотреть на мужчину перед собой, который в разгар буквально животной потребности, когда он горит от желания просто откровенно заняться с ним сексом… спрашивает про презервативы. Это было настолько ошеломляюще, что в его памяти непроизвольно возникали многочисленные тюремные дни, где альфы в схожем состоянии не церемонились даже в выборе злополучного секс-партнёра, не то что думать о безопасности акта. Это были обычно «не их проблемы». А перед ним… «Какое странное ощущение бывает, когда тебя любят, оказывается.» — У меня… есть оральные контрацептивы. В сумке, в коридоре. — кивнул Мидория с лёгкой отдышкой, которую он попытался унять, — И, на всякий случай, таблетки экстренной контрацепции, но это в случае непредвиденного. Ты понимаешь, что без презерватива лучше не…? — и специально оставил фразу незаконченной, предлагая мужчине самому додумать, что он имеет в виду. Бакуго без промедления резко кивнул, как бы подтверждая неозвученное требование, без слов понимая щепетильную природу, которая может вылезти им боком и изрядно усложнить и так сложный период. Мужчина всё это прекрасно понимал и без слов, как понимал и причины, и именно поэтому он без лишних вопросов, превозмогая неудобства и боль — вышел из комнаты, чтобы сходить за медицинскими препаратами, по пути сбрасывая с себя оставшуюся одежду на кухонный стул. Но проходя мимо той самой картины — его шаги замедлились и он упёрся взором в детсткое лицо того, кто улыбался ему с портрета, сидя на коленях отца. Мысль пробежала неудобным обухом в голове, который не получилось задушить. «Он прямо сейчас может забеременеть от этой связи.» — Бакуго едва заметно вздрогнул от этой мысли и резко отвернулся от холста, и он ускорил шаги в сторону прихожей. Но руки… эти предательские руки невольно словно огладили что-то в воздухе по дуге, и тут же вздрогнув, резко опустились по швам, пока альфа отгонял мысли, что когда-нибудь это действительно может произойти. Их сына или дочери. Но сейчас настойчиво прогнал этот образ из головы. «Заткнись, вы даже не женаты.» — хотел окончательно возразить он, но застыл, держа упаковку с таблетками в руке и гладя её по картонным граням, — «Женаты…» Быстрым шагом Катцуки пошёл обратно и, подойдя к Мидории — грузно помог тому опуститься на край дивана, дыша при этом так, словно это простое действие отняло у него больше сил, чем должно было. Мидория же внимательно следил за тем, как играют под кожей натянутые мышцы, покрытые гладкой, блестящей от пота кожей, как напряжено неприкрытое возбуждение, впервые не спрятанное за презервативом в их близости, и как Бакуго со сдержанным бешенством пытается открыть злосчастную упаковку. — Ты… очень сдержан для мужчины, который сейчас должен думать не головой, а головкой, — тихо проговорил брюнет, вонзая пальцы в бархатную обивку дивана, видя, как его мужчина, слегка успокоившись, наливает ему воду и слегка пошатываясь протягивает её и бластер с таблетками. Мидория принял их в достаточной дозе, выпил и вернул обратно, наблюдая, как до этого молчавший мужчина наклонился, упёршись руками в подлокотник дивана и в матрас по обе стороны от его головы, заключая его в плен плоти и жара. — Я «сдержан» для любящего мужчины, который хочет не просто потрахаться, а… чтобы эта ночь была удовольствием для нас обоих. Без твоих переживаний, — прошептал, и его дыхание обожгло губы Изуку. — Но если что… — и замялся, но настойчиво не отводил своих глаз от изумрудных, — я бы хотел от тебя ребёнка, Изуку. Просто я понимаю, что сейчас не время. Ты сам мне скажешь, если оно настанет, ладно? Это «если» прозвучало как величайшее признание от такого человека, как Бакуго. Изуку видел борьбу в его глазах — альфа-инстинкт требовал грубо брать, бездумно присвоить и в конце концов оплодотворить, но… любовь очевидно приказывала совершенно другое. Мидория ничего не сказал. Он сидел оголённый во всех смыслах перед человеком, который мягким взглядом всматривался в его радужки, ласково чмокнув в нос, и просто молчал несколько секунд перед тем, как глаза на мгновение заблестели от чего-то влажного. И чтобы скрыть эту реакцию, омега быстро обвил смуглую шею руками и притянул к себе Катцуки для нового поцелуя, безмолвно давая своё согласие. Своего рода разрешение. Возможно… обещание? Именно оно послужило тем сигналом, которого ждал Бакуго, который теперь, на секунду оторвавшись и всмотревшись в потемневшие глаза Мидории, едва заметно улыбнулся, наклоняясь для ещё одного поцелуя. Его терпение лопнуло. Пока рот был занят влажной лаской, одной рукой мужчина раздвинул бёдра, впиваясь взглядом в размягчённую от возбуждения плоть, которую тут же инстинктивно хотели прикрыть, но скорее из привычки, чем из реального желания. Бакуго не дал этому случиться. Вместо этого он смочил собственные пересохшие губы быстрым движением языка, а его взгляд показался лежащему Мидории тёмным, почти животным, но одновременно с этим — по-странному осознанным. Рубины вопросительно столкнулись с изумрудами, как два драгоценных камня в тесной и переполненной сокровищнице, отражаясь в друг друге одинаковым жаром. Мидория кивнул, позволив, и наблюдал, как мужчина, собрав слюну на своих пальцах, начал смазывать ею свой член, немного хмурясь от отсутствия нормальной смазки. Изуку зажмурился, когда ощутил горячее прикосновение сперва к лобку, а после медленным скольжением вниз — куда глубже. Мидория сам не смог бы объяснить, почему его тело инстинктивно напряглось, словно в ожидании боли, хотя между ними никогда не было её ни просто так, ни особенно в такие щепетильные моменты. Вишня забилась взволнованными терпкими нотами, и тело над ним замерло, словно вынуждая себя это сделать, хотя капли пота катились по позвоночнику и вискам, нелицеприятно капая на бархатный матрас и бледную кожу. «Почему я ожидаю подвоха? Это же Катцуки…» Терпение было на исходе. Нужда кричала об очевидном. Но их глаза снова встретились в такт тяжёлому дыханию обоих. — Расслабься, — нашёл в себе силы прошептать Бакуго, лбом упираясь в лоб Изуку, пока его мышцы дрожали от усилия сдержать напор. — Дыши, Изуку. Я никогда не сделаю тебе больно. Никогда. Доверься мне. Мидория замер лишь на мгновение и упёрся взором в закатные глаза, словно выискивая в них что-то. Вспышки перед глазами проносились незакономерно, память горела от воспоминаний о тех ужасах, которые он видел, но… Мидория кивнул и, сделав глубокий вдох — на выдохе попытался расслабить мышцы. Этого было достаточно. В медленном контролируемом движении Бакуго вошёл в него, мгновенно останавливаясь, когда услышал, как омега тихо вскрикнул, ногтями впиваясь в его спину до красных полос на ней. Смуглые руки, поставленные около головы брюнета — тряслись от переизбытка чувств, а на собственном лице, мужчина уверен, застыла гримаса блаженной агонии. Он не двигался, давая им обоим привыкнуть, но его бёдра непроизвольно совершали едва уловимые фрикции, словно требуя большего, пока он ограничивал их силой воли, стиснув челюсти и зажмурив с усилием глаза. Это видел и Изуку, который, оторвав одну ладонь от мужской спины, прикоснулся к горячей скуле, проводя большим пальцем по щетине, собирая с неё горячую влагу и делая один неуверенный толчок навстречу. — Двигайся, — прошептал он, пока его малахитовые радужки были затуманены влагой то ли от боли, то ли от нарастающего удовольствия и чего-то ещё — непривычного и жаркого одновременно, словно спазмы, пронизывающие позвоночник. Но сейчас Мидория не мог думать об этом, ведь после его разрешения — мир начал плыть как после добротного вина. И да, он знал это ощущение, как никто другой. Сколько раз он напивался до беспамятства в собственной квартире? Сколько раз вспоминал этот алкогольный дурман после? «К дьяволу.» Сейчас это не имеет никакого смысла. Бакуго вынул себя практически до конца и с новым, более уверенным толчком снова вошёл в него. Всё ещё медленно, на пробу, Катцуки ощущал, под его ладонями пробежала дрожь, а омега выгнулся навстречу и глухо застонал, стискивая губы. — Вот так… — прохрипел Бакуго, начиная задавать ритм. Сначала медленный, вдумчивый, позволяя им обоим привыкнуть к ощущениям. — Мой принц… ты такой… Ритмичные движения становились всё более уверенными, и со временем в их ритм старый диван начал поскрипывать, а бархатная оббивка покрылась видимыми следами царапин от ногтей омеги и влажными силуэтами разных частей тела. Но что-то изменилось. Запах вишни, прежде терпкой и прохладной, постепенно наливался густой, будто медовой сладостью, словно вареной. И сперва никто не заметил этих изменений, потерявшись где-то между тихих, но уже несдержанных стонов и поцелуев ключиц, груди и едва ощутимого прикуса на шее. Намёк. Слишком инстинктивного, чтобы быть случайностью. И слишком сдержанного, чтобы стать условностью страсти. Изуку взвыл от этого ощущения, и его влажные глаза уставились сперва на оторвавшееся от его шеи мужское лицо с распахнутыми глазами, а после на удлинившиеся клыки, виднеющиеся между бледных тонких губ. Бакуго непроизвольно провёл по одному из них языком, словно сам лишь только что заметил это изменение. «Чёрт, неужели…?» — подумал Бакуго, отвлёкшись, и его тело неосознанно толкнулось вперёд, останавливаясь перед бархатным вскриком: — Oh, diable… ! «Ох, Дьявол…!» Его крики были… о, дьявол, да… Они были на французском. И казалось, лишь сильнее разжигали в Бакуго что-то неуловимо своё и знакомое. Эти стоны, срывающиеся то во французский, то и вовсе бормочущие что-то на испанском — звучали как самый эротичный романс в его жизни. Слушать такое в разгар секса… Мужчина приподнялся, чтобы иметь больше простора для движений, и его толчки уже осознанно стали глубже, жёстче, а звук их тел, шлёпающихся друг о друга, влажный и неприличный, наполнял комнату. Всё изменилось в момент, когда Бакуго уловил сладкий вишнёвый мёд в феромонах, витающих вокруг, а при очередной фрикции обнаружил, что непривычно легко скользит в чужом теле, без усилий, но с более чвакающим звуком. Бакуго замер на мгновение, его ноздри расширились, вдыхая этот новый, пьянящий коктейль. А брови на секунду нахмурились, пока он прижался лицом к шее омеги, к той самой чувствительной точке, где пульс отдавался частыми, прерывистыми ударами, а алые глаза загорелись сперва смутным, а после диким, торжествующим осознанием. — Дьявол, Изуку… — его голос прозвучал низко и хрипло, почти благоговейно, — Ты… ты чувствуешь это? Твоё тело… Мидория понял не сразу: сознание было затуманено волнами удовольствия, а тело — ещё горячее, жаждущее продолжения — застыло на пороге оргазма, от которого его пробрала дрожь и дрогнули веки. Но затем он и сам почувствовал это — не слезу, скатившуюся по виску и упавшую во взлохмаченные волосы, а новую, незнакомую влажность между бёдер, тепло, разливающееся по низу живота, и странную тяжесть, ощущать которую он забыл настолько, что разум сперва отреагировал на это состояние непривычным резким испугом. Пока в сознании не сошлись факты. — Течка… — прошептал Мидория, и в его голосе прозвучало не столько смущение, сколько изумление. Он не думал, что это ещё возможно после того, что он пережил. — Да, и… о, дьявол… — Бакуго не смог сдержаться, и в его тоне просквозила неподдельная, почти первобытная радость. Мидория не успел ответить, как его тело крупно задрожало от нескольких очередных особо глубоких толчков, а на живот выплеснулась белая густая жидкость, на которую никто из них не обратил внимания. Бакуго тоже чувствовал приближение кульминации, а его движения стали резче, короче, почти хаотичными. Мидория зажмурился, готовясь к непривычному ощущению, но… ничего не произошло. И через секунду омега, непонимающе широко распахнув глаза — уставился на тяжело дышащего мужчину. Бакуго сумел вынуть себя в самый последний момент, когда волна оргазма уже готова была накрыть его и теперь, всё ещё дрожа от спазмов, смотрел на свою работу — на веснушчатую почти фарфоровую кожу, испещрённую его семенем, как холст, испачканный самой интимной из красок. В его глазах не было отвращения или простой животной удовлетворённости. Был сложный коктейль из обладания, нежности и той самой глубокой ответственности. Он не сказал ни слова. Просто смотрел на него так, словно видел впервые и одновременно с этим не хотел отрываться от его лица. «Почему он…?» — не успел закончить мысль Мидория, как мир вновь перевернулся. Бакуго помог брюнету перелечь на живот, приподняв его бёдра так, что Изуку оказался на коленях, а его голова лежала на бархате дивана. Эта поза была ещё более унизительной и обнажающей, но она сейчас не имела никакого значения по сравнению с тем, что испытывал Мидория, нашедший в себе силы повернуть голову, чтобы встретиться глазами с уставшим, удовлетворённым, но напряжённым лицом. — Ты… — начал он, смотря на тяжело дышащего мужчину, сглотнувшего и едва заметно улыбнувшегося. Рубиновые глаза, мелькнувшие в тени маленькой комнаты, окрасились чем-то неуверенным и тёплым, а во внешних уголках собрались лучики едва заметных морщинок. — Я люблю тебя, — прошептал Бакуго, перебив надломленный тихий шёпот, пока руки крепко держали Изуку за бёдра, но его собственный голос едва ли был увереннее того, кто лежал подле него. Мгновение немого взгляда разделило их, и под ним Мидория застыл, словно в свете прожектора. И едва заметно кивнул, после чего альфа с лёгкой паузой направил себя внутрь, но на этот раз одним скользящим точным движением, уже не встречая сопротивления и слыша, как стоящий на коленях возлюбленный вскрикнул, а его ногти поскребли по ткани дивана. Проникновение стало ещё более глубоким, и от него всё тело Изуку ходило ходуном, пока его лицо было прижато к дивану и повёрнуто в сторону, чтобы иметь хотя бы какую-то возможность дышать. Бакуго приблизился вплотную потным, тяжёлым телом, полностью закрывая им брюнета, и тот уже не утруждал себя больше иностранными фразами и просто выкрикивал отдельные фразы, кажется, не замечая ничего вокруг. Бакуго же замечал слишком многое. То, как дрожит тело под ним, то, как тёмные волнистые волосы слиплись на шее и то, как он убрал их лёгким прикосновением пальцев, открывая перед собой чистую бледную кожу шеи и плеч. Его взгляд упал на обнажённую, покрытую мурашками кожу Изуку, так доверчиво подставленную под его губы. Это было бы так просто. Так правильно с точки зрения зверя внутри него. Но затем заметил другое: следы усталости под закрытыми глазами с дрожащими ресницами, лёгкую надломленность в плечах от вечной незримой тяжести. И всю ту хрупкость, которую его принц так яростно пытался скрывать от мира. И сейчас это «простое» желание казалось таким… грубым. Варварским вторжением. Насилием над моментом, над выбором, который должен быть абсолютно ясным и трезвым. Их совместным выбором. «Нет. Не так. Не сейчас.» Но инстинкт не унимался, требуя физического воплощения обладания — он бы не позволил ему проигнорировать этот зов полностью, как ненужный сигнал. Он опустил глаза на его руку, бессильно лежавшую на бархате рядом с тёмной макушкой. Длинные, изящные пальцы с тёмными ногтями, тоже покрытые лёгкой дрожью. Мысль ударила, как молния, смешиваясь в смесь отчаяния, нежности и промелькнувшего ясного решения. Безымянный палец правой руки. Не сводя с шеи Изуку горящего, почти безумного взгляда, мужчина медленно, с невероятным усилием воли, опустил голову ниже. Его губы коснулись не основы шеи, а тыльной стороны левой руки. Он чувствовал под кожей тонкие косточки, биение периферийного пульса. И усталый вздох, словно человек, к которому он прикоснулся — принял это за ещё один поцелуй, ещё одну ласку в череде бесконечных. Он даже не открыл глаз. И тогда Бакуго, зажмурившись, нежно, почти целомудренно вобрал в рот верхнюю фалангу безымянного пальца, а потом — сжал челюсти. Боль от этого была острой, но неглубокой, скорее шокирующей, чем травмирующей. И от неё Мидория дёрнулся, как от мелкого разряда током, а его глаза, смотрящие на бархатный матрас перед собой — распахнулись от неожиданности. Он попытался инстинктивно отдернуть руку, но Бакуго держал её с нежной, но железной силой, не позволяя вырваться. — К-Катцу…? Всё закончилось так же быстро, как и началось. Мужчина не прокалывал кожу до крови, нет. Он лишь оставил чёткий, ровный отпечаток своих зубов — чуть более тёмный, почти синеватый след на бледной коже, который позже, несомненно, превратится в синяк. И после краткого созерцания проделанной работы — разжал челюсти и выпустил палец, и тут же прикрыл место горячим поцелуем — извиняясь, но не сожалея. — Не обращай внимания, — проговорил мужчина, возобновляя более резкие толчки, которые доселе стали ленивыми, почти ритуальными, — Всё хорошо? Тебе не больно? Этот резкий переход от властного, грубого альфы к обеспокоенному любовнику заставил сердце Изуку сжаться, несмотря на всё ещё жаркий ритм между ними. Он повернул голову настолько, насколько позволяла поза. Их взгляды встретились, и в глазах цвета пустынного рассвета Мидория обнаружил горевшие отблески страсти и едва уловимую тень тревоги. А после тихого, слегка непонимающего отрицательного ответа, мужчина и вовсе обвил его руками, прижимая к себе так близко, что у Мидории спёрло дыхание, и принялся покрывать его шею, плечи и спину влажными, жадными поцелуями, вновь метнул взгляд на изящный безымянный палец, на который теперь было словно надето обручальное кольцо. — А ты? С тобой всё в порядке? — в этот момент Бакуго на секунду закрыл глаза, с облегчением выдыхая и потираясь щекой о волнистые волосы, словно этот вопрос имел какую-то особую ценность. — Со мной всё прекрасно, — прошептал он, и это звучало как величайшее признание, — Ты замечательный партнёр даже для этого похотливого кобеля, — и растворилось в неловкой усмешке. Изуку не ответил сразу. Одним движением он попросил перевернуть его на спину, после чего бледные руки медленно поднялись и обняли Бакуго за шею, пальцы вновь вплелись в его волосы. Это был простой, но красноречивый жест принятия и утешения. — Ты… не называй себя так. — голос Изуку был хриплым и разбитым, пронёсшийся на ухо тому, кто прислонился к нему ещё ближе, — Мой мужчина просто страстный любовник. — Твой мужчина…? — с нежной ухмылкой переспросил Бакуго, но в его тоне не было и тени отрицания. Казалось, он наоборот был польщён. — Есть возражения? Этот усталый вызов в голосе что-то надломил в сердце того, кто прошептал в ответ: — Non, votre altesse. «Нет, ваше высочество.» — и осознанно склонился вниз, прямо в руки того, кто захотел его поцеловать, неуклюже отмахиваясь от собственной чёлки. А после поцелуя Мидория прошептал: — Мы ещё не закончили. Их тела отразились в чёрном пыльном экране «Бруно». Некогда он был окном в мир скоростей и свободы, а теперь — их самым откровенным зеркалом. В потускневшей поверхности Изуку видел их смутные, искажённые отражения — и они были самым честным, что этот телевизор когда-либо показывал ему.