Великий Огонь

«Тени прошлого длиннее, когда освещаешь к ним путь».

      Вечерние тени медленно пожирали географический сборник, лежащий перед Охико. Она в который раз оторвалась от пролистывания макулатуры и с усталым вздохом, поднялась из-за стола. Последние лучи заходящего солнца подсвечивали мелкую пыль от множества свитков и документов в библиотечном воздухе. Девушка прошла к окну, наблюдая, как вечер вступает в права.       Карты дорог и рек её интересовали мало. Весь день она возвращалась к тому разговору у пруда с карпами. Тайра, предлагающий ей фонарик.       «Он видит. Он не спрашивал о моих чувствах к мужу, не спрашивал о моей печали по родным местам. Он говорил о холоде в чужом саду. Он учуял это, как хищник чует раненную добычу. Он читает людей, как открытый свиток и я не стала исключением. И это… опасное искусство.».       Её глаза следят за облаками, плывущими по бескрайнему небу. Закатное солнце подрумянило их бока, словно те засмущались наблюдать за тем, как небесное светило укладывается в свою колыбель.       «Он говорил о пересаженном цветке с неподдельным сочувствием… А если и в правду? Если он не таков как другие Тайра? Что, если действительно не все такие… ужасные? Нет, нет, нет. Глупость. Самая изощрённая ложь та, что приправлена мнимой искренностью. Он же — Тайра. И они… все — душат страну. Его отец отдавал приказы из-за которых такие, как мои родители гибли, гнили в их тюрьмах. И эта его доброта… это клинок, завёрнутый в шёлк.».       Охико медленно отвернулась от окна и начала расхаживать по комнате, что медленно погружалась во тьму сумерек, пряча от других и девушку.       «Но что же мне делать с его предложением? Позволить втянуть в его игру? Изобразить польщенную аристократку? Принять его фонарик, но не для освещения своего пути… а чтобы направить этот свет на его собственные тёмные тропинки, которые и при солнечном свете темнее ночи? Выведать все тайны Тайра, стать доверенным лицом, заглушить внутреннюю ненависть ради… чего? Чтобы в один прекрасный момент меня поймали с поличным и тогда уже ни Тецуо, ни кто-либо ещё не спасёт меня. Нет, это рискованно.».       — Госпожа Охико, — послышался тихий голос Кико за бумажными сёдзи. Охико повернула голову, прерывая бесконечный поток анализа. — Господин Тецуо просит вас в его кабинете.       Всё её естество замерло, словно она превратилась в каменную статую.       «Он… узнал?» — мысль парализовала. «Конечно… Шпионы. Слуги… Везде есть уши. Глупо было с моей стороны упускать из виду то, что он не узнает об этом. Но как много он знает? Он видел лично? Или всё же ему донесли? Есть один способ это узнать.».       Охико, встряхнув головой, отгоняя тем самым от себя лишнюю тревогу, гордо вскинула подбородок и подошла к створке, отодвинув ту одним движением. Её взгляд наткнулся на склонённую голову Кико.       — Идём, — тихо сказала она, задвигая за собой ширму в библиотеку.       Охико шла по коридорам, глубоко погруженная в думы о всей сложившейся ситуации. Что-то не давало покоя, где-то в глубине прорывался червячок сомнений и подозрений.       «Но даже если Тецуо и узнал… Тайра и Такаяма союзники, не так ли? Не думаю, что обычный разговор с его соратником, хоть и такой… странный, мог заинтересовать Тецуо.».       — Госпожа, как ваши дела? — Практически шёпотом спросила идущая рядом Кико.       Но Охико была слишком глубоко в своих мыслях, чтобы услышать шёпот своей служанки. Кико мельком взглянула на задумчивое и хмурое лицо своей воспитанницы. Тень беспокойства зародилась в сердце. Как бы она не пыталась окружить Охико своей заботой, а душа и сердце её госпожи всё равно подвергались испытаниям.       «И всё же, почему слова этого Тайра звучали так, будто он предлагал помощь от… Такаяма? Словно, здешние холодные стены несут в себе опасность и горе. Что-то здесь не так. Разве могут союзники так относиться друг к другу? А Тецуо? Если он всё же видел наш разговор лично… как он истолковал его для себя?».       Охико мельком взглянула в сад с открытой галереи, по которой они шли. Её глаза нашли тот самый пруд и на секунду, её память воспроизвела весь полуденный разговор, словно ища недостающую деталь.       «Вот только… Если Тецуо действительно вызвал меня из-за этого… Значит он мне не доверяет и следит за моими действиями… Хотя, ничего удивительного нет, я бы тоже следила за супругом, если он будет общаться с моим союзн…».       Охико резко остановилась, чем немало удивила и встревожила Кико.       — Госпожа? — вопросительный тон служанки не донёсся до разума Охико сквозь толщу и гущу завертевшихся вихрем мыслей.       «Стоп. Если отринуть супружескую ревность… Я бы не следила за супругом, который общается с моим союзником, которому я доверяю и несу верную службу. Тецуо определённо не доверяет. Остаётся понять, кому именно. Мне? Или Тайра? Обоим? А может… их политический союз не таков, каким принято его считать? Что… если они на самом деле враждующие стороны? Вот, что мне нужно узнать.».       Охико перевела на Кико взгляд, выражавший её готовность раскрыть какую-то тайну, приоткрыть завесу над куполом загадок и недомолвок. Служанка всё ещё с вопросительной тревогой смотрела на свою госпожу.       Казалось, внутри Охико воскрес дух искателя правды, того, кто хочет добраться до сути мироздания, того, кто кажется близок к разгадке самой вселенной.       «Нужно смотреть на реакцию и поведение Тецуо. Он определённо будет спрашивать об этом разговоре. Вопрос только в том, что конкретно он попытается выведать, с каким настроением это будет. Но говорить ему всю правду рискованно. Мало того, что он сочтёт это за мою слабость, так ещё может заподозрить в чём-нибудь. Лучше сказать половину, лишь для того, чтобы Тецуо поделился своим откровением о том, что истинно творится за моей спиной.».       — Госпожа, — почти шёпотом начала Кико, словно неуверенная в своих же словах. — Вчера… Во время свадебной суеты, я не нашла момента, чтобы сказать вам. В общем… С прошедшим вашим днём рождения…       Охико тут же остановилась посреди пустынного коридора. Слова служанки остановили её бурный поток мыслей. «Моё… день рождение…?» — мысль была слабой, тихой, словно увядающий цветок. Девушка почувствовала, как что-то внутри оборвалось. «Вот почему дата была такой… знакомой.».       В голове пронеслись картины ушедшего дня. Ни намёка, ни поздравления. Она и сама забыла в суматохе праздничных одежд, церемониальных поклонов и шёлковых лент. Да и разве это был бы праздник, если бы она вспомнила? «Нет. Похороны последних мгновений моего детства в гробу новой реальности, под названием брак.». Гости поздравляли её не с днём рождения, а с замужеством. А свадебный пир был её праздничным тортом. Горькая усмешка дрогнула на её губах. Она стала взрослой, потеряв всё, что делало её собой.       Она обернулась к Кико, единственной, кто помнил.       — Спасибо, — её голос дрогнул, а глаза выражали вселенскую привязанность к этому доброму существу.       Служанка мягко улыбнулась, теребя рукав кимоно в руках.       — Я всегда помню ваш день, госпожа.       Они подошли к кабинету Тецуо. Тонкая бумага сёдзи просвечивала тусклый свет. Кико низко поклонилась и Охико отпустила её по своим делам. Сейчас ей предстоял важный разговор. Девушка тихо выдохнула, приводя мысли в порядок. Пальцы, что инстинктивно сжимали рукава кимоно, разжались и одним движением расправили невидимые складки на одежде.       «А если они не союзники? Могу ли я отказать Тайра? Не приведёт ли это к самому худшему выбору моей жизни? Но и принять — это значит погрузиться в трясину, из которой нет пути назад. Единственное правильное решение, это сохранять осторожность. Избегать любого внимания, ни одного лишнего слова, ни одного искреннего и долгого взгляда. Но мне необходимо понять, почему своей целью они выбрали меня. Почему именно я, а не какая-нибудь придворная дама, у которой больше власти? Всё из-за… Такаяма? Или всё намного глубже.?».       Она вошла без стука, с тихим шелестом задвинув за собой сёдзи. Вся её поза была самим воплощением спокойствия в ожидании ответов на её вопросы. Её глаза сразу нашли Тецуо, сидящего за своим столом при свете свечи. Он просматривал какие-то бумаги, скорее всего дневные отчёты.       — Господин, вы меня звали? — Охико придала своему голосу нотку отрешённости, словно её оторвали от обычного женского дела и она совсем не понимает, что могло потребоваться её мужу в такой поздний час.       — Да, садись, — тишину прорезал его голос, грубый от долгого молчания. Он указал на подушку, напротив него. — Полагаю, день у тебя выдался насыщенным.       Он не оторвался от изучения бумаг перед собой. Охико повела плечом и присела на предложенное ей место, сложив руки на коленях. Её взгляд, однако, осматривал его кабинет.       Она была здесь впервые. Это было больше похоже на остров в море тишины — строгий, замкнутый, словно облачённый в доспех. Стены были пусты. Лишь один какэмоно висел в нише. Охико присмотрелась и сквозь мрак увидела рисунок, изображённый на свитке — одинокая сосна на скале, чьи ветки тянутся к небу. И в этом трагическом пейзаже словно прорисовывался образ Тецуо, такой же одинокий и непокорный.       Охико внимательно наблюдает за ним, пока он, наконец, не убирает бумаги в сторону. Их взгляды встречаются. Его — холодный, оценивающий, требовательный, выжидающий, готовый подловить на лжи. И её — уверенный, вопросительный и готовый к обороне, в случае чего.       «Ну же, давай, сделай свой ход», — эта мысль, словно молния в дождливую погоду, озарила их, прорвалась в разум.       — Сегодня вы снова были у пруда с карпами, — нарочито размеренным, даже небрежным тоном начал Тецуо, не отрывая взгляд от неё. — Они вас успокаивают?       Охико не отвела взгляд и ни один мускул не дрогнул на её лице.       — Карпы и в правду интересные создания, — спокойно проговорила она, изучая его лицо. — Никогда не знаешь, как поведут себя.       Тецуо качнул головой, как бы показывая, что услышал её ответ.       — Слышал, к созерцанию за карпами, к вам присоединился один из наших высокопоставленных гостей, — он замолчал, давая своим словам осесть. — Тайра-но Сигэмори.       «Вот так вот. Почти в лоб. Даёт понять, что за мной наблюдают. Значит, проверяет меня на лояльность к нему и к клану.». Охико как бы невзначай поправляет рукав, показывая, что эта тема совсем её не волнует и ей скрывать нечего.       — Да, он подходил ко мне, — начинает она спокойно, и ловит его прямой взгляд. — Обменивались любезностями. Он выразил своё сочувствие по поводу моего переезда в новый дом. Оставил пару замечаний про сады и цветы.       — Сочувствие? — Тецуо сузил глаза, наклонив голову. — Вы о чём-то ещё говорили, кроме садов и цветов? Услышать сочувствие со стороны Тайра… порой дорогого стоит.       «Нет, он не просто так к ней подошёл. Он что-то искал… Нужно понять, что именно и что она уже успела ему выдать. Сигэмори не из простых врагов. Он искусный дипломат и его главное оружие — понимание и сочувствие к душам.». — Тецуо сканировал её взглядом, ища ростки лжи.       Что-то утаивать и скрывать сейчас лучше не стоило. Охико чувствовала пронзительный взгляд направленного на неё клинка. Сердце бешено качало кровь. Каждое слово стоило взвесить, прежде чем произнести. Он может поймать её на лжи или даже недомолвке. И если это случится…       — Он… говорил метафорами, — решилась на полуправду она, взглянув на Тецуо искоса. — Сказал, что чужие сады могут быть холодными. — Девушка остановила на нём свой взгляд, ожидая его реакции на это заявление.       «Видишь, все это замечают. Что в твоём доме холодно.».       — Он сказал, что если вдруг я заблужусь на перепутьях дорог, в столице всегда найдётся тот, кто осветит путь. Я ответила, что запомню его… напутствие. — Она отвела взгляд, словно говорила о чём-то обыденном. — Правда, мне показалось… что за его добротой и состраданием, скрывается что-то… другое. У меня создалось впечатление, что он читает людей как открытую книгу.       Тецуо кивнул, принимая её слова и его лицо стало задумчивым. «Держится с достоинством. Не лебезит и не нервничает. Взгляд ровен и непоколебим. Не стала жаловаться врагу на свою судьбу? Защищала границы? Чьи? Свои? Или… наши?».       — Твоя настороженность не подвела, — наконец кивает он и в его голосе, впервые за весь разговор, слышится лёгкий оттенок признания. «Она не только не купилась на его речи, но проявила настороженность, свою способность к анализу ситуации и их участников. Выходит, её ум способен не только на бунт. Рассказала мне. Почему? Доверие? Нет, слишком просто. Это не страх. Ей нечего скрывать и это видно. Либо это чистая искренность, либо, её тактика — честность.». — Этот человек — один из самых опасных в столице. Не из-за своей грубости и жестокости. Напротив, из-за своей мягкости и проницательности. От его рук погибают не тела, хотя и они тоже, а души, израненные и уязвлённые.       Между ними легла тяжёлая пауза. Его взгляд пристальный, как никогда. Спустя одно мгновение, он говорит, уже тише:       — Ты поступила… мудро, не приняв его напутствие, но и не отказав. Отвержение, особенно, резкое, может вызвать ненужное подозрение. Правильней будет оставаться на расстоянии. Не спеши, наблюдай, будь вежлива и холодна. Если он повторит попытку с предложением совета… сообщи мне. Помощь, предложенная Тайра, обычно отлита кровью и выкована металлом.       Охико кивает, не выдав внутреннего потрясения от его слов. «Он говорит точь-в-точь, как моя тётушка… Описывает того меланхоличного аристократа чудовищем, пожирающим людские души… Так значит… союз между Тайра и Такаяма фиктивен? Сигэмори может быть опасен? И Тецуо предупреждает меня? Говорит так, словно допускает до той черты, за которой ведётся игра, где он, Тецуо, один из главных игроков…». Охико тихо сглатывает. Ситуация принимает интересный поворот. Только девушка пока не понимает: скверный он или благоприятный.       — Господин Тецуо, — решается она задать дерзкий вопрос, который мучает её весь день. — Клан Тайра… наши союзники?       Тецуо замирает. В его ледяной маске ничего не изменилось, но в глазах мелькает молниеносная борьба. «Она задаёт очень прямой вопрос. Догадывается? Однако, не так уж она и глупа. Стоит ли сказать? Нет. Пока рано. Излишняя осведомлённость может быть опасна для неё. Но врать сейчас будет глупо. Она уже подозревает неладное. С тем, как точно её ум анализирует ситуацию… Она раскусит меня.».       — В политике, — со вздохом начинает Такаяма, медленно, подбирая каждое слово, — нет вечных союзников. Есть лишь вечные интересы. А они, как правило, могут часто меняться. Дом Тайра видит всех пешками в игре го, и мы с тобой не исключение. — Он останавливается и, чуть наклоняется ближе, понижая тон. — И чтобы пешке выжить, ей нужно уметь видеть всю доску, а не только следующий ход. Доверяй, но будь готова. Ошибёшься — тысячи полягут из-за твоей оплошности. Ты теперь — часть этой доски.       Охико задерживает дыхание. Она только что получила подтверждение того, что игра существует. И она, невольно стала участницей этой партии.       — Ты можешь идти, — в голосе Тецуо больше не было той холодной строгости и расчётливости. Охико заметила, как его напряжённые плечи чуть опустились, а в глазах появился намёк на усталость.       Она поднялась, чувствуя, как саму начала одолевать усталость от прожитого дня, и как хотелось поскорее вернуться в покои. Только она повернулась по направлению к выходу, как голос Тецуо остановил её:       — Да, ещё момент, — он вернулся к изучению бумаг на своём столе, — с этого дня, в наших покоях будут внесены некоторые изменения. Твои вещи будут перенесены завтра днём. Для слуг и остальных — мы супруги, делящие одни покои и ложе, но для нас, там будут раздельные футоны. Твоё пространство, как я уже говорил, останется неприкосновенным. Надеюсь, ты понимаешь, что я прихожу к этому решению во избежании слухов и разговоров, которые не нужны ни мне, ни тебе.       Охико обернулась и встретилась с ним взглядом. Там не было ни вызова, ни триумфа. Лишь сухая констатация факта, больше похожая на распоряжение командира во время похода. Новое правило их игры, защищавшее их обоих от ненужных осложнений. Она не стала спорить или противиться, только кивнула.       — Что же, мудрое решение, Тецуо-сама, — она склонила голову в вежливом жесте и вышла, тихо задвинув за собой сёдзи.       Ночь была близка. Слуги зажгли фонарики во внутреннем дворе, отпугивая тьму. Тецуо не слышал, он чувствовал, как поместье медленно, но верно погружается в сон. Как становится привычно тихо, но каждый раз эта тишина заставляет прислушиваться к шорохам и следить за каждой тенью в углу.       Пустынные коридоры были залиты лунным светом. Тецуо тихой поступью направлялся к покоям. К их покоям. Казалось, этот бледный свет обжигает, являя перед тобой ложь, в которую ты сам веришь.       Свернув за угол, Такаяма сразу же остановился, прислушиваясь к шагам, что не шли, а крались за ним. Он ждал, когда его преследователь явит свой лик. И когда на глаза показался его верный слуга, Тецуо вышел на лунный свет, чем напугал прислужника.       — Зачем крадёшься? — холодно спросил Тецуо, улавливая в движениях напротив неподдельный испуг от неожиданности.       — Ох… Господин, простите, — мужичок напротив сжался под пристальным взором и прошептал: — так все спят, господин… К слову, я вас искал. Вас требует хозяин, Такаяма-доно в свой кабинет. Немедленно.       Тецуо вскинул бровь. «Отец? В такой час? Да ещё и немедленно. Что-то случилось? План под угрозой? Плохие донесения с границ? Что не так?».       — Ступай, — он кивнул и прошёл мимо слуги в противоположное направление.       Кабинет отца утопал в ночной мгле. Из открытого окна врывался прохладный ветерок, принося с собой звуки цикад. Луна, словно немой, холодный страж, отбрасывала свой свет на край стола, создавая полумрак, в котором тени переплетались в причудливые узоры. Тецуо замер на пороге. В углу, куда не добирался серебристый свет, сидел отец — его силуэт сливался с темнотой, как корень старого дуба с каменистой почвой. Лишь строгая линия плеча выделялась на фоне, выдавая присутствие.       — Мне доложили, что сегодня утром у твоей жены состоялся приватный разговор с одним из Тайра, — голос Таттобу был обманчиво мягким. Тецуо почувствовал скрытую угрозу и напряжение. Его мышцы инстинктивно напряглись. — Объяснись.       — Да, Тайра-но Сигэмори действительно разговаривал сегодня с моей женой, — деловым тоном ответил Тецуо. — Он… предлагал ей «дружбу». Однако, моя жена доложила об этом эпизоде. Она проявила осторожность в разговоре с Тайра. Беспокоиться не о чём.       — Не о чём?! — Таттобу резко поднялся, от чего низкий столик отъехал в сторону со скрипом. Его голос был низким, шипящим. В нём сквозила вся приглушённая ярость. — Ты позволил гадкой змее прокрасться в самое сердце нашего дома! Да ещё и к кому! К твоей жене! Она ещё совсем несмышлёная девчонка, которая могла доставить нам проблем своей неопытностью! Ты, Тецуо, её муж. И ты подпустил к ней волка, что может перегрызть ей горло, а ты и не заметишь! Почему тебя не было рядом?       — Я лично наблюдал за ними и могу сказать с уверенностью, что повода для тревоги нет, — Тецуо встретил эмоциональную бурю отца ледяным спокойствием, чем ещё сильнее взбесил Таттобу. — Она достаточно умна, чтобы понять суть игры, в которую я её ввёл.       — Ты ей всё рассказал?! — Таттобу почти взревел, быстрыми шагами подходя к сыну. Его голос был яростным, тихим шипением. — Ты что, решил подставить под удар весь наш план, всю нашу систему, что мы выстраивали годами?! И не посоветовавшись со мной! Ты хоть осознаёшь всю опасность ситуации? Додумался же… Допустить женщину до сакральных тайн! Её место — в тени мужа! Её долг — быть в супружеских покоях и рожать наследников, а ты… разговариваешь с ней, как с вассалом!       Тецуо наблюдал, как отец нервно расхаживает перед ним. Его глаза во мраке сверкали.       — Отец, она уже не ребёнок, чтобы натворить опрометчивых глупостей. Её ум достаточно остр и умён. И как раз он не допустил сегодня того, от чего нам бы позже пришлось отбиваться, — Тецуо чуть повысил голос, чувствуя, как эта беседа начинает его утомлять.       Разгневанный взгляд отца впился в сына с такой силой, что казалось, прожжёт дыру. Спустя долгую, тяжёлую паузу, Тецуо продолжил и в его голосе вскрылась сталь:       — И я считаю, что этим она принесёт намного больше пользы нашему клану и плану. Можете не беспокоиться по поводу сохранения тайны. Её молчание… — небольшая пауза, — обеспечивается пониманием, а не страхом. Так… эффективнее.       Таттобу остановился и его взгляд вперился в Тецуо с какой-то новой силой, смешанной с язвительною усмешкою. Он смотрит на сына ещё несколько секунд, а потом издаёт хриплый смешок, который учащается с каждым выдохом, переходя уже в смех. Надменный и жёлчный. Тецуо хмурится, анализируя ситуацию — «Отец не в себе…».       — Пониманием…? — Сквозь смех, повторил Таттобу, выражая всю свою иронию. — Интересно знать, что же это за понимание такое. — На его губах расцвела кривая усмешка. — До меня дошёл интересный слух…       Тецуо внутренне напрягся, прокручивая в голове все последние события, которые могли бы быть достаточно компрометирующими против… «Охико? Я?».       — …Что в супружеских покоях сохраняется ледяная вежливость, а моя невестка всё ещё ходит с девичьими косами… — голос Таттобу стал, опаснее: — Ты что же… настолько увлёкся её умом, сын мой, что забыл о её долге? Или же… ты позволил её строптивости, её непокорности управлять тобой и в постели? Ты посмел допустить то, что она отказала тебе?       Тецуо замер. Холодная ярость всколыхнулась в нём из-под тёмных глубин. Это была ярость, рождённая грязным унижением его, как сына, как самурая, как будущего главы дома, как мужчины. И кем? Его собственным отцом, который посмел сунуться в личное, неприкосновенное, то, что должен контролировать сам Тецуо. Удар ниже пояса. Удар, показывающий, что его власть и положение в доме пошатнулись.       «Кто посмел донести…» — его мысли клокотали в голове. Он точно знал, что Охико не стала бы. Ей это не выгодно ни с одной стороны, ибо последствия коснутся и её. Госпожа, что не выполняет супружеский долг… Этого вполне достаточно, чтобы принизить её не только при доме, но и при дворе. Оставался один вариант. «Кто-то среди слуг…».       — Мои отношения с женой — это моё личное дело, где нет места для других, отец, — в словах Тецуо сквозила неприкрытая угроза, обёрнутая клинками. — И если у вас есть время, чтобы шпионить в моих покоях, советую потратить его на устранение грязных крыс, что расплодились, пока ваш взор занят чем-то другим. Я же, сам решу, как мне обращаться с моей женой. И если ваши шпионы снова сунут нос в мою спальню — они его лишатся. Понятно?       Тецуо не стал дожидаться ответа и, резко развернувшись, вышел из кабинета отца, оставив за собой последнее слово, облечённое в сталь. Ширма задвинулась за ним с глухим грохотом, оставив Таттобу в холодном недоумении.       С каждым его шагом в сторону спальни, негодование внутри росло. Его личная жизнь, его покои были нагло посрамлены мерзким подглядыванием. Словно его авторитет втоптали в грязь. Не то что отец, даже прислуга, челядь считала, что может позволить себе ошиваться возле дверей его закрытого мира.       И новая переменная, вернее, буря, что ворвалась в его расписанную жизнь, сейчас спала за этими закрытыми дверьми.       Тецуо тихо зашёл в тёмную комнату. На секунду ему показалось, что дыхание Охико стало почти беззвучным, словно она не спала, будучи на стороже, или в ожидании. Его отдельный футон ждал чуть дальше, ближе к двери. Такаяма так и присел, не переодевшись. Вкус унижения и глухой ярости осел на языке пеплом. Он машинально поднёс ладонь ко лбу, словно вытирая фантомную каплю пота. В голове невольно замелькали образы. Далёкие, окутанные дымкой того прошлого, которого он стыдился вспоминать, того, что навсегда предопределило его как человека.       Летняя жара плавила воздух, заставляя его гудеть и колыхаться. В такие моменты, почему-то стрекот цикад становился ещё громче, ещё невыносимее. А удушливый аромат цветущих лилий и гардений не давал сделать и глотка свежего воздуха. Полуденное солнце не щадило никого, и потому, двор был пустынным, словно всё живое умерло под ослепительными лучами.       Тецуо, возвращался с тренировки, на которой отрабатывал свои первые неуклюжие удары с боккэном. По лбу струился пот, усиленный солнечным пеклом. Волосы, которые он так старательно отращивал, спутались и липли к шее и щекам. Сбитое дыхание от резких, ещё неотточенных боем и опытом движений, только начинало приходить в норму. Тренировочное кимоно прилипло к коже, стягивая её. Но мальчика, ещё совсем юного, это не интересовало. Он спешил вернуться в главный дом, к отцу. Внутри что-то предательски дрогнуло: мальчик представил, как вечно хмурый и серьёзный отец, наконец-то улыбнётся, когда Тецуо покажет ему отработанные движения. Как гордость блеснёт в усталых глазах, как он похвалит его, обещая провести совместные занятия. Тецуо почувствовал предательский румянец на щеках, взойдя на крыльцо главного дома.       Отца он нашёл не сразу. Сначала прошёл путь до его кабинета, залы, с открытой верандой, выходящей в сад, и затем уже, спросив старую служанку, застал Таттобу в коридоре у самой дальней комнаты, которая никогда не являла миру свои сокровенные тайны. Тецуо несколько раз замечал, как отец закрывал её на ключ, который всегда висел у того на шее. Что бы это могло быть? Мальчик не знал, но надеялся, что отец когда-нибудь поведает ему и эту загадочную тайну.       — Отец! Вот ты где! — Тецуо, сдерживая улыбку, подбежал к Таттобу, уже подбирая слова для своего рассказа о том, какую плодотворную тренировку он провёл под палящем солнцем.       — Не сейчас, Тецуо, — тихим бурчанием Таттобу остановил сына и прошёл мимо, не глядя.       — Но, папа, я хотел… — мальчик последовал за мужчиной, что шёл непривычно сгорбившись.       — Тецуо, я же сказал, не сейчас! — мальчик вздрогнул от неожиданного голоса, что обратился на него криком.       Таттобу выглядел подавленным, раздражённым, казалось, он оплакивал своё личное горе, которое съедало его душу изнутри. Его глаза выражали необъятную скорбь, вперемешку со злобой. Вот только к кому? К нему, к Тецуо?       Мальчик отступил на шаг назад, опустив взгляд.       — Простите, отец…       Таттобу лишь взглянул на него с неприкрытым недовольством и ушёл, не сказав ни слова, оставляя мальчика в холодной тени коридора. И если раньше, эта прохлада освежала и остужала кожу, то сейчас она оставляла ощущение скованности, словно тонкий слой льда.       Его рука инстинктивно сжалась в кулак. Хладнокровие вернулось, как верный и надёжный доспех, защитивший в момент опасности. Но физической, реальной угрозы не было. И быть не могло. Были лишь навязчивые воспоминания, которые уже не причиняли никакой боли. Но пепельный осадок чувствовался в каждом моменте.       Та дверь, которая всегда была закрыта… Тецуо много раз пытался подглядеть, когда отец туда входил и выходил. Но ничего выяснить не удалось. Не смотря на детское любопытство, он не пытался силой или обманом узнать секрет отца. Таттобу редко приходил в ту загадочную кладовую, но пропадал на долгое время — час, два. Казалось, там была его другая жизнь, то, что было дорого и хрупко, от того и не показывалось никому. Однажды, Тецуо всё же решился спросить отца о том, что же это за такая загадочная дверь.       — Это не твоё дело, не смей приближаться к ней и вообще забудь о существовании той двери, — голос Таттобу, казалось, был убийственным, как и его немигающий взгляд, обращённый к Тецуо. Словно он говорил не с сыном, а с врагом, ступившем на его территорию. И Тецуо понимал это прекрасно. Он готовился быть самураем, великим, сильным. А каждый уважающий себя воин защищает и чтит свою территорию, ибо знает цену потери.       Тогда мальчик понял: там, за старым дубовым щитом находится что-то, что намного важнее и ценнее самого Тецуо. Отец хранил свою собственную Хохо-но Тама за той загадочной дверью. И Тецуо был недостоин знать об этом. Более того, он был лишь тенью того, что так хранил и лелеял его отец. Эта дверь была символом недостижимости и стеной между ним, маленьким Тецуо и остальным миром.       Спустя годы… другие двери стали для него той же болью отчуждённости и стеной забвения… Они отравляли его жизнь и теперь, будучи взрослым, каждый тихий скрип был напоминанием, которое он старался изничтожить в зародыше, схоронить глубоко в себе, не позволив всколыхнуть замёрзшую гладь его озера.       Проходя мимо зала совета, он вспоминал. Не часто, далеко нет. Очень редко, словно это было незнакомое, чужое воспоминание. Но тело не забыло ту обиду, злость и состояние ненавистной беспомощности, ненужности. И тогда он вспоминал, как отец выгонял его из зала собраний, в который Тецуо так хотел попасть, чтобы послушать мудрые умы, чтобы увидеть и почувствовать этот реальный, суровый мир воина и стратега, и показать всем, что он тоже может, умеет принимать серьёзные решения, что он тоже важен. Но он был ребёнком, чьи слова в глазах взрослых не стоили и пуда риса. Он всего лишь был «несмышлёным ребёнком», который мешал взрослым принимать «важные» решения. Они закрывали перед ним двери, лишь потому, что он всё ещё верил и пытался хранить свет. И надеяться, что когда-нибудь, все пути будут открыты перед ним, как и секреты. Но он снова был тенью своего отца и клана.       — Мальчик, ты ещё слишком мал, чтобы здесь быть и что-то нам говорить, — лица вассалов были открыто насмехающимися, словно он был шуткой, пустым местом.       Это было унизительно. Это было нечестно. Это было до слёз обидно.       Но он упорно продолжал рваться туда. Сидеть под закрытыми дверями и пытаться подсмотреть или услышать что-нибудь. Либо его прогоняли стражники, либо он так и сидел всё заседание рядом, надеясь, что и его позовут. Тецуо продолжал с тихой надеждой смотреть на эту дверь, надеясь, что когда-нибудь, когда он вырастет, он с гордостью и достоинством войдёт туда, где все, в том числе и отец, признают его. Где к его словам будут прислушиваться и ценить их, как и его самого.       Однажды, когда ему было одиннадцать, он проходил мимо и случайно услышал приглушённый голос отца и одного из вассалов из-за приоткрытой двери. Любопытство было сильнее, ведь это шанс наконец-то прикоснуться к чему-то важному. С быстро колотящимся сердцем, Тецуо подошёл ближе и до его слуха донёсся краткий разговор:       — Господин, разве молодому наследнику не следует бывать на совещаниях клана и собраниях?       — Он ещё мал и глуп, чтобы понимать всю важность и суть наших дел, — это был суровый голос отца. Что-то внутри Тецуо застыло и больше не шевельнулось.       — Но когда придёт время, господин? Ему уже одиннацать…       — И он всё ещё не достоин быть здесь.       Тецуо отпрянул от двери, как от раскалённого железа. Дыхание замедлилось, а потом рванулось с неконтролируемой силой. Ноги сами понесли его.       «Прочь, прочь, прочь!» — казалось, это кричали голоса всех вокруг. Все гнали его, потому что он не достоин.       Он очнулся у озера, чья гладь уже покрылась тонким слоем льда в преддверии зимы. Дыхание рвано вырывалось из его рта, превращаясь в облака пара, уносимые куда-то в небо. Мальчик с широко раскрытыми глазами смотрел в своё ледяное отражение.       «Не достоин», «не достоин», «не достоин».       Жёсткие, как сухая трава под ногами, слова отца становились громче, отскакивая от черепа в голове. Он не был достоин быть на совете. Не был достоин участвовать в жизни своего же клана, быть его частью. Он не был достоин быть рядом с отцом.       Тогда, у холодного озера, покрытого тонким льдом, что-то внутри сломалось. И даже холод приближающейся зимы перестал существовать. Словно вся мерзлота сгустилась в нём самом, в том месте в груди, где что-то болезненно сжималось. И что-то выросло заново. Это был его собственный лёд, который отражал окружающую реальность, не принявшую его. Его собственная стена и дверь изо льда, навсегда запечатавшие свет и надежду.       Он решил не ждать ответного тепла, ведь был высокий шанс обжечься о чужое безразличие. Не стоит стоять там, где тебе не рады, а ещё, не стоит пускать внутрь тех, кому ты сам не рад.       Тогда он похоронил того маленького мальчика возле озера. Закопал в ледяном снегу. А вместе с ним и свои чувства. Но долгое время, звук захлопывающейся двери заставлял его спину выпрямляться, а дыхание замирать. Это был не страх. Его тело помнило, каково это быть запертым снаружи.       Он резким движением поднялся на ноги и преодолел комнату, встав у окна. Белый диск на небе перекрыли тучи, лишая света. Ветер сменился, стал прохладнее и порывистее. Возможно, ночью будет дождь.       Шорох, прозвучавший слишком громко в гнетущей тишине, заставил Тецуо одним рывком повернуться. Его взгляд не нашёл ничего в кромешной тьме, кроме смутного силуэта Охико, что, скорее всего, просто пошевелилась во сне.       Ладонь, что сжимала деревянную раму окна, слабо соскользнула и повисла вдоль тела.       Где-то вдали ухнула сова и прозвучали далёкие раскаты грома. Ночь продолжалась.       

***

      Высокое солнце светит ярко, лениво перекатываясь по небу. Его жаркие лучи стелились на пол, через резные решётки открытой веранды, рисуя узор из тени и света. Охико сидела в тени широкой кровли, но этой прохлады не хватало для того, чтобы вдохнуть полной грудью. Её взгляд так же лениво, как и солнце, полз по кромке сада перед верандой. Там, в тени деревьев и кипарисов казалось спокойнее и холоднее. Там, казалось, была свобода. А полоса света, заполняющая собой всё расстояние, была непреодолимым забором. От этого зноя гудел воздух. Стрекот цикад пульсировал в голове противной болью. Жар исходил от лакированных досок веранды, от тяжёлого шёлка кимоно.       На коленях лежал тот самый свиток с сутрой о терпении. Охико, сама не зная, зачем, взяла его из кабинета Тецуо. Взгляд опустился к пожелтевшему пергаменту в том месте, где она оставила след своего бунта — танку о свободе. Слабая улыбка мелькнула в уголке губ. Да, сейчас бы и в правду оказаться где-то посреди поля, где нет ни «надо», ни «должна».       Поместье было тихим. Тецуо неделю назад уехал к западным именьям подавлять восстание крестьянских мужиков. Этого то Охико и боялась. Налог рос, а народу было нечем его выплачивать. И нет, так было не только во владениях Такаяма. На днях у них гостевал один из вассалов с другой провинции со своей супругой. Охико, как гостеприимной хозяйке, пришлось развлекать девушку пустыми разговорами. Вскользь та упомянула, что в их землях стало неспокойно в последнее время. Участились грабежи и нападения на высокопоставленных лиц. Грабят проезжающие мимо экипажи и до смешного: сдирают позолоченный орнамент паланкина, надеясь выторговать немного золотых. Охико понимала, что терпение у народа кончается и кто знает, чем может обернуться завтрашний день.       Она аккуратно свернула свиток, спрятав в рукаве кимоно. Нужно будет вернуть до сегодняшнего вечера. Взгляд снова обратился к саду, но тут же на периферии поймал движение. Охико, словно спасаясь от жары, плавно раскрыла свой веер, начав обмахивать им лицо. Но на деле скрыла им её взгляд, нашедший фигуру на другом конце веранды, ведущей в главный дом.       Таттобу стоял около перил, как бы наблюдая за садом. Но Охико чувствовала, как за ней наблюдают. Липкое ощущение холода пробралось под ткани кимоно. Она не помнила в какой день после отъезда Тецуо это началось. Но ощущение преследующей её тени стало осязаемым и тяжёлым…       Утром, ещё до того, как заря расцветёт на тёмном небосводе, она, вопреки всему миру, крала драгоценные минуты для себя. Ночная прохлада, всё ещё витавшая в воздухе, помогала проснуться. Охико выходила в сад, чтобы понаблюдать за тем, как звёзды начинают исчезать. В тот миг ей казалось, что вместе с ними ускользает мнимое ощущение свободы и принадлежности не к клану, а к миру. И когда первый уверенный луч солнца касался её щеки, слепил глаза, это единение, её личная минута жизни заканчивалась. С первыми лучами солнца начиналась другая, новая жизнь. Жизнь, правила которой ей диктовал долг. Она играла свои роли: жена, госпожа, невестка, будущая мать наследников, племянница, дочь своих мёртвых родителей. Ни разу просто Охико. И только в такой предрассветный час она действительно могла быть просто собой. Просто Охико. Прежде, чем круговорот дневных цепей из долга и обязанностей скуёт её.       Таково было её каждое утро. Она старалась взять у мироздания несколько тихих моментов, где бы существовала только она и её мир. Иногда она крадучись уходила в библиотеку читать исторические хроники, или даже трактаты по стратегии, что ненароком видела у Тецуо. Для женщины это было неподобающе. Но именно в такие редкие минуты начала дня, она позволяла себе тихий бунт против традиций этого мира. Да, это было неподобающе. Но в этом она ощущала жизнь. Отдушину после тяжких дней пустой условности и лживого этикета. Здесь, в этих мужских письменах, написанных чьей-то грубой рукой, она видела настоящее. Здесь была суровая правда реальности с её несовершенностью и грубыми линиями. Чей-то меч, обагрённый чужой кровью; пробитый клинком доспех; предательство среди своих; захватническач битва… Это был настоящий момент, не прикрытый шёлковым этикетом. Это было жестоко, но правдиво и по-своему живо.       А потом, ей приходилось возвращаться обратно, где служанки уже ждали её с подготовленными шелками, что весь последующий день будут тяготить. Долгие минуты терпения, пока её волосы приберут в сложную причёску. Она позволяла своему разуму отключаться, глядя в одну точку, настраиваясь на ещё один день в её клетке, пока служанки во главе с Кико облачали её в дзюнихитоэ.       Но однажды, в такое утро, когда туалет ещё не был окончен, и служанка только собиралась повязать пояс цвета тёплой охри, в дверях появилась непрошенная тень.       — Постойте, — Охико насторожилась, услышав голос Таттобу за своей спиной. — Этот пояс… Совсем не изящный выбор для сегодняшнего утра. Он напоминает о грязи. — Девушка уловила в его последних словах неприязнь. — Есть же более изысканный пояс цвета тускнеющей лазури… Он подчеркнёт бледность кожи госопжи Охико. Принесите.       Служанки в её покоях на мгновенье замерли, а потом зашевелились в поисках ткани. Охико словно к месту приросла и не смела даже повернуться к свёкру. На спине чётко ощущался его цепкий неотрывный взгляд, от которого холод прошёл по спине. На лице отразилось лёгкое раздражение и недоумение, но девушка быстро подобралась. Служанка снова приблизилась к ней с новым поясом, который действительно был изысканнее.       — Так-то намного лучше. Теперь у госпожи более подобающий вид. — В его тоне послышалось довольство, а затем девушка услышала, как шаги начали удаляться по коридору.       Охико замерла, чувствуя как возмущение вспыхнуло внутри искрой. Это была не поправка, не предложение, это был приказ, нарушающий границы. Очередное вторжение в её жизнь, в её личный гардероб! Само только ощущение того, что он стоял и наблюдал за тем, как в её личном пространстве вносят изменения по его указке, было неприятным. «Не просто приказал… Продемонстрировал, что в этом доме всё подчиняется ему, даже ткань. Хорошо, я запомню это.».       В тот день, Охико старалась избегать тех коридоров и садовых троп, где могла встретить Таттобу. После утреннего доклада экономки о состоянии продовольствия и здоровья слуг, она поспешила на кухню, удостовериться, что рис качественный, а рыба свежая. Уже в коридоре она заприметила в дверях кухни Таттобу, о чём-то говорящего с главным поваром. Охико тут же остановилась, и, словно ей снова было лет десять, спряталась за маленькой дверью, которой обычно пользовались слуги. Сердце взволнованно дрогнуло — не заметили? В щёлку она наблюдала за тем, как свёкор шагал по коридору, мимо её укрытия с важным видом. Спустя несколько минут, удостоверившись, что никто не идёт и не застанет её позорное появление, она вышла, отряхнув кимоно.       На кухне, казалось, всё было как и обычно. Охико деловито приосанилась и окликнула главного повара.       — А-а, госпожа Такаяма, как хорошо, что вы зашли, — девушка с улыбкой кивнула кланявшемуся мужчине, у которого всегда было красное лицо. Он был немного полным, но добрым и трудолюбивым.       — Вы получили мой список блюд на сегодняшний день, Иоши?       — Ах, да, конечно, получил, госпожа. Только… знаете… — Охико чуть сузила глаза, наблюдая небольшую нервозность в движених мужчины. — Хозяин дома лично приходил сюда и распорядился, чтобы мы изменили список на сегодняшний день…       Охико поджала губы. Взгляд стал резким, а руки, спрятанные в рукавах, сжали ткань, сминая. «Так вот зачем он приходил… Снова какие-то изменения без моего ведома.».       — Вот как. Господин Таттобу объяснил почему? — Голос стал тише, холоднее, но для других могло показаться, что Охико просто немного охрипла.       — Хозяин сказал, что блюда, которые вы выбрали… — повар немного замялся, как бы подбирая слова.       — Грубы для столицы и дамы вашего статуса, — голос Таттобу раздался неожиданно из-за угла, заставив Охико вздрогнуть. — Девушке, живущей в столице не пристало приказывать готовить солдатскую еду, поэтому я и распорядился о некоторых изменениях.       Таттобу кивнул повару и отвёл Охико в коридор, мягко придерживая её под локоть. Девушка возмущённо вздохнула, переведя колючий взгляд на мужчину, но Такаяма не смотрел на её.       — Возможно в ваших краях такая пища и была приемлема, — в интонации мужчины прозвучала нотка брезгливости. — Но поймите, гречневая лапша — это пища монахов и воинов. Она бесвкусна и проста. С виду так и не скажешь, но у нас в поместье ценится изящность. Даже в еде.       Охико поджала губы, сдерживая себя от порыва высказать все, что она думает об этом. Как бы смешно это ни было, но ей также хотелось и отстоять блюда, которые почитались в её доме! Да, они были просты и не так изящны, но у них было преимущество перед столичной едой: сытость, простота, обогрев и долгое хранение. Для мест, где она выросла, это было больше, чем просто еда. Это был источник тепла и жизни.       — Вяленая, копчёная и солёная рыба также не подходит к нашему столу, — продолжал Таттобу, ведя Охико по коридору, — запах дыма, копоти, соли… Это вульгарно и дико, особенно для дамы вроде вас. Вам положено выбирать и подавать только свежую, утонченно украшенную рыбу, чтобы вы и другие могли чувствовать её изначальный вкус, а не сохранность.       Охико не выдержала этой глупой и необоснованной критики. Она выбирала эти блюда исходя из того, что они долго хранятся и это многое экономит. Девушка остановилась, надев на лицо маску безразличного спокойствия и поклонилась.       — Что же, спасибо за ваши советы и поправки, господин Таттобу. Я… Учту это в дальнейшем, — внутри всё полыхало чувством унижения.       После полудня она решила пройтись в саду, желая найти покой и прохладу, рождённую в тени высоких кипарисов. Но её планам и тут не было суждено сбыться.       Вывернув с тенистой дорожки на открытую, она увидела идущего к ней навстречу Таттобу. Внутри уже назревала буря. Это преследование начинало действовать ей на нервы. К сожалению, она уже показалась на глаза, отступить, спрятаться не получится. Она напустила на себя благожелательность, натянуто улыбнувшись.       — Прогулки на природе разгружают ум и придают ясность, — он остановился напротив девушки. Его голос был такой же, как если бы он осматривал неугодное снаряжение. — И всё же без цели — это праздное блуждание. Благородная дама даже в отдыхе должна находить пользу. Идёмте. Проведёте чайную церемонию.       Охико с силой сжала кисет в рукаве. Покоя нет нигде.       — Кто наши гости, господин Таттобу? — От вежливости саднило в горле. Но она старалась держать себя.       — Гости? — Мужчина поровнялся с ней на тропинке. В его голосе скользнула весёлая нотка. — Никаких гостей. Я буду наблюдать и оценивать ваши навыки проведения чайной церемонии.       Охико почувствовала, как внутри что-то ухнуло. Она сжала губы в тонкую полоску и кивнула, последовав за мужчиной в сторону чайного павильона.       «Я хотела всего лишь выйти в сад, где хотя бы минуту не буду чувствовать на себе эти взгляды… Лишь один глоток воздуха в этой тюрьме правил и нареканий. «Праздное блуждание»… Для вас всё, что я делаю не так, не по-вашему, — праздность. Дышу — праздность, мыслю — праздность. Попытки не сойти с ума — праздность».       Они шли в тени сливовых деревьев, что раскинули свои ветви. Её взгляд, полный бессильного гнева, впивался в его спину. В тот момент, ей было всё равно, если он заметит. Она хотела взглядом прожечь в нём дыру, прямо меж лопаток.       «Чайная церемония… Снова эта товарная оценка, снова попытка сделать из меня кого-то другого. Как же это унизительно… Он будет ждать моего промаха, ошибки, чтобы снова и снова упрекать и «наставлять» меня. Хорошо… Я выдержу это испытание. Но моё терпение не вечно, постоянно сносить это отношение не получится. Впредь нужно быть ещё осторожнее, ещё скрытнее. Все здесь пытаются поймать меня в цепи… В который раз отнимают право выбора. А что потом? Отнимут право дышать по собственной воле? Или жизнь?».       Чайный павильон был мал, но уютен. С него можно было любоваться той частью сада, где были посажены клёны. Всё уже было готово к церемонии.       Охико чувствовала неимоверное напряжение от тотального контроля своего тела, чтобы ненароком не нарваться на «отческое наставление». Она чувствовала, как Таттобу жадно следит за каждым её движением. И казалось, что он отчаянно ищет что-то или кого-то. Он как будто не видел Охико. Девушке стало не по себе от этого взгляда. Рука с чайником дрогнула и кипяток чуть не пролился ей на колени.       — Аккуратнее, не торопитесь. Ваши движения должны быть плавнее. Здесь нет места для спешки и резкости, которые я вижу у вас, — его голос был низким, даже хриплым, но казалось, что говорил он это как будто не Охико…       Девушка тихо вздохнула, пытаясь унять тревогу. Руки не хотели слушаться, они не могли произвести плавность, которую от них ожидали. Особенно под этим пристальным взглядом. «Да что с ним такое… Что или кого он увидел во мне?».       Разливая чай по чашкам, она чувствовала, как по спине скатывается капля пота, впитываясь в ткань исподнего кимоно. Ещё пару мгновений и она будет свободна… Она даже перестала на какое-то мгновение дышать. «Так… Ещё немного и эта экзекуция закончится… Налить чай в его чашку и медленно поставить напротив него… Затем, то же самое сделать без резких движений себе… Ну же, Охико, не дрожи, у тебя получится…».       Вот только судьба сегодня не была к ней благосклонна. Неожиданно раздался громкий лай, пробегавшей за павильоном собаки. Охико вздрогнула и несколько капель чая пролились мимо кружки. Всё внутри неё застыло, как и она сама. Казалось, сам воздух остановился.       Её взгляд вцепился в капли пролитого чая. Рука болезненно сжала ручку чайника. Охико не решилась поднять взгляд на Таттобу, когда тот с разочарованным вздохом поднялся со своего места.       — Что же, я ожидал этого. Вы безнадёжны. Ваши движения резки и неаккуратны, словно вам решительно всё равно на традиции. Этим вы выказываете своё неуважение. Ко мне, к моему дому, к… моему сыну. В вас нет и признака утонченности, которую я видел в… — Тут он резко оборвал себя. Охико всё ещё сидела в том же положении. После недолгой паузы, мужчина продолжил уже тихим голосом: — Завтра попробуем ещё раз, а теперь идите приступать к своим обязанностям.       С этими словами, он вышел из павильона. Охико наконец-то выдохнула, поставив чайник на место. Её широко раскрытые глаза обвели пространство, словно проверяя, не сон ли это. Руки всё ещё дрожали. «Что это только что было…?».       Тишина, неожиданно сгустившаяся вокруг начала давить. Она встаёт с циновки, подкашиваясь на затёкших ногах и выходит наружу. Время близилось к вечеру, хотя солнце всё ещё жарило воздух. Охико позволила себе громко выдохнуть и подняла взгляд к небу. Казалось, ей стоило бы стыдиться и волноваться из-за этого случая. Но внутри почему-то было до странного тихо. Словно это произошло не с ней вовсе. В голове прозвучали слова Таттобу: «…которую я видел в…». В ком? Охико чуть нахмурилась, спускаясь по ступеням павильона к дорожке. Её не покидало смутное ощущение того, что он… сравнивал её? В голове вспыхивали один за другим моменты, на которые она раньше не обращала пристального внимания: навязывание кимоно определенных цветов, предлоги сменить украшения её прически под один конкретный манер, постоянные поправки её движений, желая добиться какой-то определенной утонченности… Всё это сопровождалось словами: «…так принято у дам высокого положения…». Взгляд, словно видит не живого человека, а призрака…       Охико резко остановилась, почувствовав приступ тошноты от осознания. «Он… Он… пытается переписать на мне образ, который хочет видеть? Эти его постоянные поправки и указы делать так, как он скажет… Он хочет, чтобы я выглядела и вела себя как та, кого он пытается найти в моих чертах?». Лицо девушки исказилось отвращением. Это было самым отвратительным и грязным пересечением её границ. Её личность, её ум, её характер и даже внешность пытались стереть! Заменить кем-то другим!       Она быстрыми шагами направилась к поместью. Отвращение медленно трансформировалось в агрессию, по мере того, как она вспоминала все эти признаки и намёки. Ей хотелось снять с себя эти одежды, вымыться до скрипа кожи, чтобы избавиться от ощущения этого взгляда, от самой мысли, что кто-то пытался представить в её теле другого человека.       Оказавшись в своих покоях, она с силой задвинула створку так, что та затрещала. Сердце бешено стучало от жгучего чувства гнева, что копился весь день. Дыхание было шумным и тяжёлым.       Осквернение.       Вот что это было. Её тело, её личность… Охико даже не хотела думать о том, что этот больной человек мог себе представить. Она взбудоражено шагала по комнате словно тигрица, загнанная в клетку.       Осквернение. Сосуд для чьих-то больных фантазий. Её личность хотели стереть подобно неудачному эскизу и заменить кем-то другим. Кем-то, кого считали более совершенным и утонченным.       От этих мыслей гневное отвращение взросло сильней.       «Нет. Не позволю. Не посмеете. Только через мой труп.» — голос в голове был стальным, яростным обещанием отпора.       Вечером того дня она более не встречала Таттобу. Но чувства внутри нее бурлили долго. Её поручения слугам были резче обычного, а в глазах стояла ледяная буря. И только в последующие дни внутри немного улеглось. Она не была из тех, кто шёл на поводу у взрывных чувств. Поэтому это несколько истощило её. На смену эмоциям пришёл холодный анализ.       Кем был тот образ, что Таттобу пытался переписать на неё? Женщина из высших кругов? Умершая жена? Любовница? Сестра? Кто? Существует ли она вообще? И почему именно Охико? Что её и этот больной фантом объединяет? Её внешность, манера держаться?       Эти вопросы были нескончаемы и пока что оставались без ответа. Мысль провести свое расследование была на время отложена. До возвращения Тецуо. И хотя девушка не собиралась ему с порога жаловаться об этом, она просто была уверена, что в его присутствии, Таттобу будет сдержаннее. Всё-таки, у неё с мужем своеобразный… нейтралитет с дипломатическими отношениями. Хотя она изначально не рассчитывала на помощь и защиту Тецуо. Сейчас же, её свёкор больше походит на одержимого фанатика. А тем он и опаснее, ведь таких невозможно прочитать.       Охико выдохнула, вспоминая тот день. С того момента, она яснее начала замечать тень Таттобу, чуть ли не идущую за ней по пятам.       Она снова краем глаза посмотрела на мужчину в другом конце галереи, что так «увлеченно» рассматривал сад. Одним движением сложила веер, пряча в складках кимоно и поднялась с места. Таттобу как будто случайно повернулся в её сторону и лишь кивнул головой. Охико поджала губы, чувствуя приглушённое отвращение, и уважительно поклонилась.       С другого конца послышались торопливые шаги. Охико выпрямилась и повернулась в ту сторону. Молоденькая служанка, ещё ребенок, неуклюже подбежала к девушке. Щёки раскраснелись от бега, а дыхание было глубоким и шумным.       — Сима, что случилось? Ты как будто путь от Камакуры до сюда пробежала.       — Госпожа.! Там.! — Девочка была взволнована, постоянно кидая растерянный взгляд туда, откуда прибежала. — Господин Тецуо… Ранен…