Без жалости

      Чифую жадно вдыхает никотиновый дым медленно тлеющей сигареты в чужих бледных пальцах. Слегка щурится, мазнув комнату ленивым взглядом, отметив, что очертания повисли в лёгкой мутной дымке, сквозь которую пробиваются вялые лучи полуденного солнца выходного дня. Шторы небрежно задёрнуты, чтобы солнце не резало глаза, а из стерео-системы по комнате разливается "Tomorrow Night" в исполнении Элвиса Пресли. Один из тех дисков с заграничной музыкой, которую Казуторе привозит его отец из командировок. Тот просто тащится от джаза и всех этих поп-звёзд середины прошлого века, которые каждый раз интимно нашёптывали что-то, пока фоном звучал саксафон, всякий раз когда Мацуно навещал Ханемию.       Сам Казутора будто и неживой вовсе. Лежит на помятой постели, заправленной кое-как. Крашенные волосы разметались, спутавшись, толстовка спозла, открывая ключицы и шею. Лежит, иногда затягиваясь сигаретой в своих чуть подрагивающих пальцах. Зрачки расширены, кажется жёлтая радужка глаз почти пропала, сократившись до тонкой полосочки, когда как чернота затянула всё, поглащая частицы света и разума Чифую. Ханемия пялит в потолок уже десять минут, и Мацуно бы точно подумал, что тот опять чем-то обкурился, вот только дурью от него не несёт. Только никотином, пропитавшим волосы, и свободой. От Казуторы всегда пахнет свободой — так утверждает Чифую. Для него это запах солоноватой крови, сигарет и моря. Другие всегда смотрят на Чифую с недоумением — они уверены, что Ханемия пахнет горьким разочарованием разбитых надежд.       Пульс подрагивает на открытой шее Казуторы, когда Мацуно маркером выводит на правой стороне тигра. Рисует чёрные завитки, нос, раскрытую пасть, проходится по пульсирующей ниточке жизни, с интересом наблюдая, как Ханемия сглатывает в ответ, как подрагивает его кадык, а зрачки становятся шире, хотя казалось бы куда ещё. Чифую увлекается, ему нравится рисовать на бледной коже, покрытой синяками, никогда не сходящими с тела. Будь его воля, то покрыл бы каждый миллиметр кожи причудливыми завитками и узорами, покрыл бы жизнью и смертью.       Казутора снова затягивается, чувствуя, что руки дрожат. Вдыхает с наслаждением дым, старается не мешать Чифую и обратно опускает ладонь с сигаретой на постель. На секунды прикрывает глаза, пытаясь перевести дыхание. От этого кажется становится ещё хуже, когда парень чувствует, как маркер влажной полосой нежно выводит линии на его шее. Сначала ниже, потом плавный изгиб и снова вверх. На месте маркера почему-то представляется Чифую, выводящий влажную дорожку языком на теле. Ухмыляющийся Чифую, с шало сверкающими в прокуренной комнате глазами. Чифую, зрачки которого пульсируют в такт бешеному сердцебиению Казуторы на глубокой радужке, сравнимой только с морем во время шторма. Чифую, который спускается ниже и...       Ханемия выпускает нервный вдох, сглотнув и открывая глаза. Вновь пялится в потолок, пытаясь успокоить своё разыгравшееся воображение. Приятный вес чужого тела давит сверху — Чифую словно кот, пригревшийся на тёплом месте, развалился на нём, разрисовывая шею. На самого Мацуно Казутора старается даже не смотреть — знает, что его лицо сейчас в непосредственной близости, знает, как его штырит с Чифую, похлеще всякой дури. Похлеще драки, во время которой кровь смешивается с адреналином, похлеще крыши, на краю которой стоит Казутора. Ханемию кроет с Чифую Мацуно получше всякой травки и смерти. Получше опасности. Чифую младше, но Казутора готов поклястся, что не видел человека лучше на Земле. Он вообще в последне время мало кого видит кроме Мацуно, мало кого замечает. Взгляд его, словно радар, настроен на Чифую, стоит им оказаться рядом с друг другом. Цепляется за его крашеные волосы, бритый затылок, за сверкающую в ухе серёжку. На любой вечеринке и попойке смотрит на него: ловит поблёскивающий от выпитого взгляд, дрожит от заразительного смеха. У него, блять, слабость в коленях, когда он смотрит, как Чифую дерётся и набивает морду очередному уёбку, потому что такое зрелище надо запретить законодательством Японии. Оно похлеще всякой порнографии и эротики, когда Мацуно усмехается так опасно, а в бирюзовых глазах пляшут чёртики, горит Рим. На щеке брызги чужой крови, а костяшки с мазолями и все в царапинах. У Казуторы каждый раз непреодолимое желание закрыть или вырвать глаза всем тем, кто смотрит на то, как дерётся Чифую — чтобы не видели, потому что это зрелище лично для Ханемии. Другим не позволено смотреть на такого Чифую Мацуно. Иначе есть риск подсесть на этот экзотический наркотик. Казутора пока единственный наркоман, готовый на коленях стоять перед своей главной зависимостью, перед своим источником кайфа и экстаза, в собственической ревности не намеренный делиться им ни с кем. Желаюший спрятать Чифую от всего мира. Потому что мир не заслужил такого, мир пока не готов к Чифую Мацуно, как к явлению глобальному настолько же, как и ядерный взрыв в Хиросиме. Убивает наповал сразу, безжалостно, въедается в кожу, мысли, разум, не оставляя ни единой частички не заполненной собой.       Казутора добровольно принял эту участь, и что ж, ему вовсе не в тяжесть нести это бремя смертельно больного от радиации. Умирающего в агонии от своего наркотика. Нет ничего приятней умирать на руках Чифую, он в этом уверен.       — Твои предки опять свалили куда-то? — лениво интересуется Мацуно и всё так же выводит тигра на шее Казуторы. Элвис Пресли из стерео-системы продолжает петь на своём английском, сексуально понижая голос. Парень слегка вздрагивает от неожиданости, моргнув. Не ведётся на эту провокацию и не смотрит на Чифую, потому что знает, потому что уже проходил это. Знает, что если повернётся, то всё. Его затянет в водоворот, испепелит радиацией, и от Казуторы останется только ядерная тень.       — Ага, умотали в Осаку на время каникул. Им захотелось пошляться по музеям и магазинам. Мне тоже предлагали, но я отказался. Не хочу дохнуть там от скуки, — бормочет Ханемия, едва шевеля обветренными губами. Не видит, но знает по насмешливому хмыку, что сейчас Чифую ухмыляется.       — Наивные доверили тебе квартиру. Не знают, какое блядство ты тут можешь устроить, — Мацуно выдыхает Казуторе куда-то в область шеи, делая последние штрихи, прежде чем закрыть маркер колпачком и кинуть его куда-то на кровать. Тот тут же теряется в складках постели, может парень его потом и найдёт, когда вечером будет ложится спать, а может через месяц. Чифую всё старается заглянуть Ханемии в глаза, но тот упорно пялит в потолок.       — Уже блядство устроил, когда тебя сюда привёл, — произносит Казутора, думая что всё, что это отправная точка. И поднимает глаза, ловя заинтересованный взгляд Чифую. Уголки губ парня слегка приподняты, а бирюзовые глаза внимательно изучают его лицо. Мацуно обдумывает свой ответ, смотря на Ханемию таким взглядом, от которого парень задыхается, понимая, что зря оторвал глаза от потолка, потому что прямо сейчас его расстреляли, сожгли заживо, утопили как беспомощного котёнка в воде. С ним обошлись с особой жестокостью. Казутора всегда знал, что Чифую жестокий. Что бьёт не жалея со всей силы и дури, с наслаждением ломая носы, челюсти, рёбра ублюдков. Ломая жизнь Казуторы, искривляя, придавая ей новые формы, подстраивая под себя и при этом выглядя совершенно невинно, будто бы и не подозревая о том, что творит. Не подозревая о том, что творится у Ханемии под рёбрами, когда сердце готово проломать грудную клетку. Вот и сейчас, когда Казутора нервно затягивается, Чифую совсем не жалеет его. Видимо хочет убить, потому что устал уже от наркозависимого, подсевшего на него. Или оказать милость, решив прикончить, чтобы не мучился. Казутора не может понять жесток Чифую или милостив по отношению к нему. Иногда думается, что всё сразу. Может Чифую и сам не знает ответ на этот вопрос.       — Знаешь, мне что-то тоже захотелось покурить, — произносит Чифую, а лицо его близко-близко, так что черты размываются, а Казутора не может ни думать, ни дышать, стоит только почувствовать чужие губы на своих собственных. Выдыхает сигаретный дым прямо Мацуно в рот, обжигая слизистую, лёгкие, как пожар. Поцелуй из-за этого горчит, когда ему вгрызаются в губы, а Ханемия лишь бессмысленно цепляется за крашеные пряди на затылке Чифую, задыхаясь и чувствуя, что такими темпами улетит в стратосферу, но отчаянно не желая сейчас вообще покидать пределы своей кровати. Чувствует, что внутри него происходит какая-то жёсткая мясорубка: лёгкие всмятку, рёбра раздробленны, а сердце истекает кровью. Всё-таки Чифую Мацуно жесток, потому что своими собственными руками без стыда и зазрения совести вырвал у Казуторы сердце.       Сигарета доходит до фильтра обжигая Казуторе пальцы и выпав на пол, затухнув. Двое подростков не обращают на это внимания, прерывисто дыша, когда Казутора приподнимается на локтях, понимая, что ему окончательно срывает крышу. Он словно наркоман, дорвавшийся до желанной дозы и всё никак не в состоянии ею насытится. Сталкивает губы в поцелуе вновь и вновь, чувствуя, что дрожит и по-блядски быстро возбуждается, когда Чифую хватает его за волосы на затылке, слегка грубовато отсраняя от себя, до лёгкой боли у корней, но от этого Ханемии ещё кайфовее. Отстраняет, чтобы затем скользнуть губами на кадык, обводя его языком и усмехаясь, явно чувствуя, как пульс у Казуторы подскочил до миллиарда ударов в минуту. Ни в одном мокром сне Казуторы Мацуно не пятнал его шею так безжалостно, оставляя следы зубов и синяки. Те места, где кожа касается чужой кожи горят. Сам Ханемия загнанно дышит, думая, что Чифую Мацуно убивает его с особой беспощадностью. Расправляется как с преступником, на плечах которого сотни убийств, — жестоко и непоправимо. Это как пулей в сердце, петлёй на шее, качающейся табуреткой под ногами, гранатой в груди. Секунда — и всё к хуям разорвёт.       Казутора скользит рукой под чужой свитер, холодными пальцами проходясь по коже. Чувствует как поджимается от холода поджарый живот Чифую, как тот тоже отстраняется, задыхаясь, вцепляясь пальцами в ткань толстовки на плечах Ханемии. Как утирает рукавом свитера остатки слюны на губах, чуть приподнявшись и так замечательно прекрасно пройдясь своим весом по выпуклости на штанах Казуторы, что тот готов взвыть от такой несправедливости. От такой жестокости, которая убивает его, разъедая радиацией и обещая долгую и мучительную смерть. Взгляд горящих глаз Мацуно тоже обещает ему долгую и мучительную смерть, когда младший подтягивается выше, устраиваясь так, чтобы удобно и приятно было обоим, а Казутора с восторгом ощущает, как мышцы на животе Чифую под его пальцами напрягаются, перекатываются, выступая ощутимой твёрдостью. Ресницы подрагивают, дыхание сбивается, как если бы он пробежал пару километров, а тугой узел возбуждения сильнее скручивается внизу живота, изводя, дразнясь разрядами удовольствия.       Казутора не выдерживает, резко подаётся вперёд, вцепляясь зубами в чужую мягкую кожу между шеей и плечом. Сначала прикусывая сильно, до едва ощутимо выступившей крови на языке, потом — слабее, слизывая языком остатки солоноватой алой жидкости и жадно вдыхая аромат тела. Обжигающий аромат зимнего мороза и холода, который Мацуно принёс с собой с улицы. Чифую к его восторгу стонет от неожиданности, под конец срываясь на тихий скулёж, и стояк в его шатнах будто бы становится заметнее.       Ханемия осторожно прикусывает кожу в другом месте, внимательно наблюдая за реакцией Чифую и ощущая как мышцы под его зубами сначала напрягаются, становятся жёсткими, но стоит прокусить кожу и дать капелькам крови набухнуть, пролится, как Мацуно с громким выдохом расслабляется, становится поддатливым в его руках. Чуть дёргает за крашеные пряди Казуторы, тяжело дышит, сглатывает, ведёт плечом и облизывает пересохшие обветренные губы, прежде чем уставится лазурной всепоглощающей бездной на Ханемию, утягивая его, затягивая петлю на его шее, и Казуторе сейчас ничуть не жаль. Пускай вешает, убивает, терзает, пытает. Делает с ним всё, что хочет. Он сердце своё уродливое может вырвать и приподнести Мацуно на блюдичке этот окровавленный уродливый кусок. Пускай забирает, ему не жаль.       Немного боязливо спускает ладони с поясницы Чифую на его задницу. Мацуно никоим образом не девчонка, Мацуно самый бешеный и самый лучший человек в жизни Казуторы. Он может прописать кому-то в глаз за просто так, за косой взгляд, за лишнее слово. А может позволять Ханемии делать с ним то, что заблагорассудится. И разум Казуторы вскружён этой свободой, этой возможностью прощупать каждую жилку, каждую мышцу на теле, жадно вдыхать пряный запах чужого тела и лёгкие нотки мяты. От Чифую почему-то всегда пахло мятой, обжигающе холодной, дерущей глотку.       Мацуно ёрзает, заставляя разум Ханемии окончательно слабеть, превращаться только в пульсацию удовольствия, а потом дёргает за края толстовки Казуторы, оставляя его в одной майке. Казутора ёжится, мотнув головой и слыша звон серьги в ухе. В одной футболке прохладно, а сквозь тюль и задымлённость пробивается мягкий луч солнца, мажа теплом скулы Чифую и его нос, оставляя поцелуи на коже. Ханемия моргает, приводя сбившееся дыхание в порядок, а потом сам беспорядочно и жадно целует Мацуно, передавая ему своё возбуждение и жар, притираясь пахом к чужим бёдрам. Слышится чей-то приглушонный стон, а холодные ладони Чифую скользят по его плечам, сцепляясь на шее и не давая отстраниться. Ханемия в этих обжигающих движениях теряет окончательно свои мысли, в погоне за удовольствием толкаясь, через жмущие теперь джинсы ощущая чужой стояк.       Они вновь целуются, а губы уже раскраснелись и болят. Чифую задыхается, и загнанно дышит, утыкаясь в плечо Казуторы и вгрызаясь в кожу, глуша громкие стоны и полувсхлипы, пока Ханемия ныряет рукой меж их разгорячённых тел, осторожно сквозь джинсы массируя ладонью чужой вставший член, пока Мацуно в беспорядке ёрзает на нём, заставляя прикусывать губы до крови, чтобы не сдохнуть о того насколько это круто, когда ему стонут на ухо, приятно потираются о пах и кусают в самую шею до болезненной рези, и делает это ни кто иной как Чифую Мацуно, появляющийся в его мокрых снах и являющийся причиной стояка по утрам вот уже полгода.       Бёдра Чифую от этих махинаций со стороны Казуторы сильно подрагивают, он дышит через раз, силится сквозь постанывания что-то сказать, но Ханемия затыкает его мокрым поцелуем, тоже чувствуя что и сам он близится к раздрядке. А потом — приятное, оглушающее и сбивающее с ног удовольствие, до слабеющих ног и безвольного разума. Чужое горячее тело обессиленно прижимается к Казуторе, и оба они пытаются перевести дыхание, пока Ханемия, едва имея способность думать, отмечает про себя, что с разрядкой после дрочки это не идёт ни в какие сравнения. Лениво морщится, чувствуя как в джинсах неутешительно тепло и мокро.       Куда-то ему в шею фыркает Чифую, и Казутора кожей чувствует, как губы его растягиваются в слабой усмешке. Лицо увидеть не может — Мацуно уткнулся ему в плечо, видимо не совсем готовый пока столкнуться с последствиями этой неожиданно пылкой близости между ними. Ханемия выдыхает, устраиваясь поудобнее и чуть сильнее притягивая к себе Чифую, так и оставляя руки сцеплёнными на его талии. Мацуно спустя минуту чуть шевелится, всё ещё тяжело дыша и устраивает свой подбородок на его плече, обжигая дыханием чужую кожу. Казуторе хорошо и спокойно, во всём его теле ещё царит приятная расслабленность и послеоргазменное удовольствие, пока Чифую лежит на нём, приводя дыхание в порядок, и он может чувствовать как при каждом вдохе и выдохе грудная клетка его сначала расширяется, а потом вновь сужается. В сердце у Казуторы такое спокойствие и безграничная щемящая сердце нежность и любовь к этому парню, что кажется от такого переизбытка чувств его может разорвать на части вот прям сейчас. На душе у обоих умиротворение, уют, чистая нежность и счастье стопроцентной концентрации, не виданное уже давно.       Чифую слегка шевелится и оставляет дрожащий лёгкий поцелуй на чужой скуле, чуть приподняв голову. В них обоих уже не осталось жестокости.       Только тепло.

* * *

      С того случая Казутора не видел Чифую недели полторы точно. Тот по тихому смотался из квартиры почти не проронив ни слова, а на следующий день написал, что мама на зимние каникулы утащила его в поездку к каким-то родственникам в Сендай. Больше они не переписывались. Им обоим надо было обдумать всё произошедшее наедине и выпустить наконец пар. Казутора вот чётко для себя всё решил, пока сидел и подыхал от скуки эти полторы недели. Решил и сделал то, что считал нужным. Что насчёт Чифую, то он не знает его решения. Но сегодня Мацуно возвращается и Казутора ждёт ответа с нетерпением и одновременно страхом. Даже за результаты переводных экзаменов он так не боялся, честно говоря.       Казутора ждёт Чифую на вокзале, сидя на лавочке и как-то понуро смотря на онигири в своей руке, которое никак не лезло в глотку. Он откусил и лениво прожевал его не чувствуя вкуса — мать заставила взять чего-нибудь перекусить, потому что по её мнению Казутора ничего не ел уже два дня и скоро сдохнет с голоду. То что второе правда, он тактично умолчал, согласно взяв пару онигири с собой — знать матери это было совсем не обязательно.       Интересно, Чифую, увидев его, вообще заговорит с ним или сделает вид, что не узнал? Проигнорирует, заблокирует во всех соцсетях и никогда больше не кинет в сторону Ханемии ни взгляд, ни слово? Все варианты выглядели слишком мрачно в голове Казуторы, заставив его ещё сильнее поникнуть и тяжело вздохнуть, мученически доедая грёбанное онигири.       Поезд наконец прибывает, и пассажиры толпой вываливают из поезда в здание вокзала, спеша в тепло. Казутора вытягивает шею, стараясь заметить знакомую светлую макушку.       Чифую выныривает из толпы вместе с матерью в метрах тридцати. В руках у него чемодан с вещами, а большеватая толстовка не скрывает шею, так что Казутора жадным взглядом впивается в оголённый участок чужой кожи, а по нервным окончаниям его тут же проносятся воспоминания и отголоски того дня. Он знает, где искать, и сразу же замечает тёмноватые пятна на шее, усиленно замаскированные тональным кремом. Ханемия напрягается и неуверено машет рукой Чифую, давая тому возможность не заметить или попросту проигнорировать этот жест в людском гомоне и толкучке, однако Мацуно замечает и взгляд его сразу же вспыхивает и до краёв наполняется каким-то чувством, распознять которое не удаётся, когда парень тут же быстро отворачивается к маме, говоря ей что-то. Женщина растерянно кивает, а Ханемия становится мрачнее тучи и несчастнее всех на свете. Подрагивающими пальцами он сильнее стискивает в руке стаканчик горячего кофе, купленного специально для Чифую. Только он один из них двоих обожал эту гадость, слишком режущую обоняние Казуторы своей вонью.       Однако не успевает Ханемия рывком подняться со скамейки и затерятся в этом мире, как замечает, что Мацуно уверенно направляется в его сторону, пока его мама скрывается в небольшой кафешке в здании вокзала, чуть махнув рукой Казуторе, когда заметила его взгляд. Секунда — и Казутору заключают в крепкие обьятия так, что он почти едва удерживается на ногах, стараясь не расплескать кофе в стаканчике. Чифую спустя минуту отлипает от него, однако не отходя дальше расстояния полушага от него, и от этого все мысли Ханемии путаются, натыкаются одна на другую, и в конечном счёте, окончательно теряются.       — Это тебе, — неловко выдаёт он первым делом, протягивая кофе Чифую. Мацуно чуть мнётся и благодарно смотрит, отпивая. А потом несильно, но весьма ощутимо и совершенно неожиданно ударяет кулаком Казутору в плечо. Тот ойкает и шипит, потирая ушибленное место, и смотрит с обидой и непониманием.       — За всё хорошее. Следы от твоих зубов всё ещё не сходят, знал бы, блять, какие там по первости гематомы были, сейчас то уже частично сошли. Чуть родственники не спалили и начали задавать чёртовы вопросы про подружку, — полувозмущённо сообщает Мацуно, отодвигая ворот толстовки и оголяя ключицы и правое плечо. Проводит пальцем, стирая тональный крем и взору предстают уже бледноватые сине-багровые синяки. В глазах Казуторы сверкает блеск собственичества, отдающийся приятным возбуждением по всему телу, когда он вспоминает тот забавный и совершенно неожиданный факт, что хоть Чифую и отъявленный хулиган и гроза школы, но кожа его чересчур чувствительная и остро реагирует даже на малейшие повреждения. И это совершенно не сходится с его образом отбитого янки, но так прекрасно отзывающееся сейчас приятными мурашками по телу Казуторы.       Они с секунду смотрят друг на друга, а потом оба не выдерживают и сталкивают губы в жарком, голодном поцелуе, норовя друг друга задушить по-видимому. Чифую на привкус как горечь кофе, и Казутора вовсе не ненавидет теперь этот вкус. Ханемии снова сносит крышу и он реагирует слишком резко, возбуждаясь даже от таких незначительных действий, однако Мацуно отстраняется разрывая поцелуй и с заинтересованностью рассматривая шею Казуторы.       — Ты серьёзно сделал это? — неверяще спрашивает он с лёгкой улыбкой, а потом осторожно касается пальцем татуировки, набитой неделю назад на шее, где кожа была всё ещё слегка красная от раздражения. Чифую насмешливо фыркает, а потом мягко целует тигра на шее Ханемии, говоря тому, чтобы тот не дулся на него за такие пустяки. Казуторе не остаётся ничего другого, кроме как согласиться, потому что аргументы у Чифую в виде страстных, жарких поцелуев значительно воздействуют на него, заставляя смягчится.       В конце концов, по правде говоря, Мацуно Чифую жесток почти к каждому в этом мире, но только не к Казуторе Ханемии.       И что может быть лучше этого? Пожалуй, ничего.