Super Glue

When we grew up

Our shadows grew up too.

But they're just old ghosts

That we grow attached to.

The tragic flaw is that they hide the truth.

Sleeping At Last «You Are Enough»

— Постой, постой! Правда, не торопись, я сейчас же найду выход! Чей-то голос, кажущийся очень знакомым, продолжает повторять и уговаривать. Му Цин не видит его обладателя — перед ним раскинулось полыхающее огненное море, и взгляд невозможно обратить куда-либо ещё, кроме этого варева Преисподней. — Какой выход, скажи мне! — кричит Му Цин в ответ. Он понимает, что находится в собственном теле, но не контролирует ни его, ни наполненный страхом голос. Вокруг кипит лава, и её жар проникает, кажется, до самых костей. Му Цин стоит на крошечном обломке чего-то, что с каждой секундой стремительнее утопает в этом бассейне с лавой. Ноги почти обжигает. Крики, которыми неизвестный не прекращает уговаривать его о чем-то, звучат совсем глухо из-за громкого стука. Му Цин постепенно осознаёт, что у него бешено пульсирует в висках. Затем он осознаёт, что стоит, вскинув руку, словно намереваясь проститься с жизнью — разбить себе теменную кость прежде, чем его поглотит бушующая со всех сторон стихия. Му Цина мутит от жара, но также сковывает страхом, как ледяной коркой. Он знает, что умрет в этом месте. Знает, что помощи ждать неоткуда. Му Цина съедает заживо чувство вины за что-то, но он всё равно так отчаянно хочет жить. Почему же всё для него вечно оборачивается так? Неужели он и вправду сгинет здесь, в этом гигантском котле? Му Цин закрывает глаза, занесённая рука готовится обрушиться на голову, но по ней больно бьют, не давая совершить задуманное. В следующее мгновение Му Цина уже хватают за талию, цепляя, и прыгают, с силой оттолкнувшись от твёрдой поверхности. Вися над лавой безвольной куклой, Му Цин с застрявшим в горле сердцем бросает взгляд вниз, где с бульканьем погружается в жидкое пламя то, на чем он стоял всего ничего назад. Не умер. Охренеть, не умер. Но кто… — Фэн Синь! Остолбеневший Му Цин, не в силах пошевелиться и ясно мыслить от ещё не отступившего потрясения — конец был так близок, — тупо выпучивает глаза на своего спасителя. И вправду, Фэн Синь. С тяжелыми доспехами, лежащими на плечах (Му Цин на грани безумия думает, что там им и место, почему Фэн Синь не носит их в повседневной жизни?), чумазым лицом и горящими гневом и решимостью глазами. Он смотрит на раскалённую лаву, над которой они оказываются подвешенными в воздухе, а за спиной у него огромный лук с колчаном, полным длинных стрел. Фэн Синь на мгновение перехватывает потерянный взгляд Му Цина, затем вскидывает голову и орёт: — Ваше Высочество, скорее, поднимай нас! «Вашим Высочеством» он, видимо, называет того человека, с которым до этого перекрикивался Му Цин. Фэн Синь одной рукой продолжает держать Му Цина, а второй сам держится за какую-то белую, чудом не рвущуюся ленту, на которой их двоих медленно тянут вверх. Под ногами то и дело вырастают огненные столбы, Му Цину, бестолково болтающемуся без задней мысли ухватиться за Фэн Синя покрепче, видятся адски хохочущие рожи. Пролетающие мимо огненные брызги и искры задевают волосы мужчины, в котором всё ещё отчего-то трудно признать балбеса Фэн Синя, и он разражается руганью, тут же становясь похожим на привычного себя. Слова проносятся мимо Му Цина, он их не осознаёт и не запоминает. Пока Фэн Синь сильной рукой не подтягивает его выше и не рявкает: — Хватайся за меня! Туго соображающий под впечатлением от неизбежности смерти, Му Цин подчиняется. Когда их наконец вытягивают на твёрдую поверхность, они валятся на землю клубком, потому что Му Цин не может оторвать от Фэн Синя онемевших пальцев. К ним приближается уже знакомый голос «Его Высочества», в котором теперь сквозит облегчение… А потом Му Цин просыпается. В одиночестве, сжимая в кулаках простыню и в, кажется, не своей постели — его кровать стоит у дальней от окна стены, а сейчас солнце светит прямо ему в лицо. Му Цин ещё минуту лежит, смаргивая остатки сна, потом садится, потягивается и охает. Спина болит от того, что он спал, свернувшись калачиком. И глаза болят тоже — он вчера от души наревелся впервые за очень долгое время. Немного стыдно. Немного волнительно из-за не отпускающей реалистичности сна. Но по большей части — спокойно. Му Цин давно не просыпался без тревожного ожидания беды. Каждое утро ему казалось, что окружающий его мир вот-вот потечёт грязными разводами, что небо разобьёт трещиной и оно расколется, как в компьютерной игре, рухнув на головы ни о чем не подозревающих людей. Му Цин одновременно ждал и боялся, ждал и молил о смерче. Это чувство сковывало всё внутри слоем супер-клея. Сегодняшнее утро безмятежно. Му Цин с удивлением смотрит на солнце — такого редкого гостя для зимы — за окном, на то, как его свет играет бликами на выцветшем пластике подоконника, на кружащую в воздухе, точно в красивом рекламном ролике, пыль. И ещё больше удивляется тому, что, едва не умерев во сне, чувствует себя как никогда живым наяву. В грудной клетке пусто, но это не ледяные просторы, а странная, пружинящая лёгкость. Му Цин в неверии прислушивается к тишине. Кажется, он разучился дышать. У него сегодня всего одна лекция в два часа дня, поэтому Му Цин решает, что в кои-то веки может позволить себе никуда не торопиться. Фэн Синь, на чьей кровати он неведомым образом вчера и отрубился, должно быть, уже улетел на пары. Однако до Му Цина долетают характерные звуки из кухни, а значит, Се Лянь тоже никуда не ушёл. Ну, или недавно пришёл. — Доброе утро, — мягким голосом говорит Се Лянь, не оборачиваясь, перед ним что-то шкворчит на сковородке. Белую толстовку — свою визитную карточку — он сменил на кленово-красную, которая, к гадалке не ходи, известно кому принадлежит. Му Цин останавливается посреди кухни, неосознанно проверяя, по-прежнему ли в нём теплится желание жить: что-то противно колется, но в целом всё тихо. — Доброе, — выдыхает Му Цин, он в самом деле согласен с этим. — Омлет будешь? — Не откажусь. Какое-то время они ничего больше не говорят. Му Цин так и стоит изваянием в центре комнатки, Се Лянь деловито чем-то шуршит и вливает в омлет соевый соус. Закончив своё нехитрое дело, он вываливает яичную массу на две тарелки и ставит их на стол. Му Цин садится напротив него и опасливо вглядывается в блюдо — рецепт, хоть и странноват, но знаком. Это малость успокаивает, ибо вся авторская стряпня Се Ляня мало того, что невероятно специфична на вкус, так ещё и носит высокопарные названия по типу «Фрикаделек непорочности». Он цепляет палочками кусочек огурца, когда Се Лянь, будто вспомнив о чем-то важном, выдаёт многозначительное «а!». — Фэн Синь проспал и опоздал на первую пару, поэтому очень торопился, но всё же позаботился кое о чем, — Се Лянь посмеивается и кивком указывает на уголок между плитой и холодильником. — В своей типичной манере. Поднявшись, Му Цин обнаруживает на столешнице кружку — о боги, почему он не замечал принт с уставшим котёнком на ней раньше? — с уже остывшим кофе и запиской под донышком. На маленькой бумажке на скорую руку выведено «придётся попить из моей. доброе утро». — Бестолковый, — фыркает Му Цин себе под нос и делает глоток холодного американо. Не так уж и плохо на вкус. — Я был уверен, что ты не станешь его пить, но у меня рука не поднялась вылить, — Се Лянь говорит с удивленной интонацией, но выражение лица у него, напротив, какое-то знающее. — Может, разбавишь кипятком? — Кофе есть кофе, — Му Цин быстро допивает и возвращается на своё место. — В конце концов, этот балбес старался. Даже если в процессе не думал. Омлет на вкус тоже гораздо лучше, чем на вид, огурцы и капуста ни капли его не портят. Космос бы схлопнулся, если бы Се Лянь рано или поздно не добился хотя бы небольшого успеха в совершенствовании того единственного, чем его обделили боги, то есть таланта к готовке. Му Цин доедает порцию, понимая, что Се Лянь ждёт, пока он доест, чтобы о чем-то поговорить. Му Цин прислушивается к ощущениям — он не уверен, что готов к терапевтической беседе, но выбора как такового у него всё равно нет. — Как ты себя чувствуешь? — деликатно осведомляется Се Лянь. Му Цину сложно воспринимать его в одежде не белого цвета. Хуа Чэн, ай да шмоточник проклятый. — Я в порядке, — отвечает Му Цин, и, вероятно, это первый раз, когда он выдаёт фразу с приличной долей искренности. — Ты довольно часто повторял это последний месяц, но я наблюдательней, чем тебе кажется. Ты выглядел ужасно. — Грубо. — Я хочу быть честным по отношению к тебе, — серьезно возражает Се Лянь, — и речь немного о другом. Му Цин, — он делает паузу, и становится ясно, что сейчас грядёт горькая правда, — я знал, что нравлюсь тебе. Видят боги, эти слова жалят больнее, чем Му Цину бы того хотелось. Конечно же, прошедшего времени и одной грандиозной истерики мало — разбитое сердце, как любой перелом, следует лечить бережно, не торопясь. Му Цин, глядя Се Ляню в глаза, коротко выдыхает и до зубовного скрежета сжимает челюсти. Неизбежное нужно принимать равнодушно. — Вот как, — он дёргает уголком рта в попытке улыбнуться, мол, ну и что с того? — Да, — просто роняет Се Лянь и склоняет голову набок. — Я начал догадываться ещё пару месяцев назад и окончательно убедился в этом, когда рассказал вам про нас с Хуа Чэном. Му Цин не может не думать, что это жестоко. Особенно для Се Ляня, который стремится помочь и облегчить жизнь каждого, с кем его сводит судьба. — Тогда почему… — Му Цин буквально выдавливает из себя слова — гордость всё ещё держит его за горло, — почему ты не сказал мне, что это бессмысленно, ещё тогда? — У меня было несколько причин. Се Лянь продолжает смотреть на него с убийственной прямотой, и Му Цин испытывает граничащее с тошнотой желание попросить его закончить разговор и уйти. Вероятно, он действительно, сам того не осознавая, предпринимает попытку встать, потому что Се Лянь несильно перехватывает его запястье. — Постой, — до Му Цина внезапно доходит, кто был загадочным «Его Высочеством» из сна, знакомый бесплотный голос обретает лицо и тело. — Я не хочу, чтобы сейчас, когда ты вот-вот начнёшь новый этап, между нами остались недомолвки и недопонимания. О каком новом этапе он говорит? Му Цин хмурится и приказывает себе расслабиться, но сидит всё равно как на иголках. Да и разве между ними не было недопониманий прежде? Се Лянь удивительно проницательный человек, но сам Му Цин на протяжении пяти лет не может с точностью утверждать, что он относится к нему, как к другу. — Для начала, я не стал говорить тебе, что знаю, какие чувства ты ко мне питаешь, но не могу ответить на них взаимностью, потому что ты бы решил, что я считаю тебя хуже Хуа Чэна. Это сломало бы тебя ещё больше. «Не хотел давать надежду», слышит Му Цин. Глупости какие. Он и так жил этой надеждой несколько лет. Се Лянь напрасно боялся сделать ему больно. — Я пришёл к такому выводу и без твоей помощи, — мрачно усмехается Му Цин. — Ты всегда был любителем накрутить себя до предела, — соглашается Се Лянь. — Даже услышав от меня «Му Цин, прости, ты очень важен для меня, как друг, но не привлекаешь меня в романтическом плане», ты бы воспринял это как «ты мне не ровня и вообще ты такой противный, что меня тошнит от отвращения к тебе», — он пытливо приподнимает брови. — Не говори мне, что я не прав. Му Цин определенно упустил момент, когда этот разговор перестал бередить его душевные раны и плавно перетёк в шоу «Поглумись над самооценкой Му Цина». — Мне не нравится ход твоих мыслей. — Нет, это мне не нравится ход твоих, — поправляет Се Лянь. — Му Цин, я хочу, чтобы ты понял: любовь — это не соревнование. Как и практически всё остальное в нашей жизни. Я не выбирал между тобой и Хуа Чэном, потому что в этом нет никакого резона. Я не презираю тебя, запомни это, пожалуйста. И никогда не презирал. Просто, к несчастью, иногда мы не чувствуем к людям того же, что и они к нам. Я не могу заставить себя полюбить тебя, Му Цин. Услышанное могло бы вбиться в психику Му Цина гробовым гвоздём, но неожиданно вспоминаются слова другого человека. «Тебя либо любят, либо нет». «Иногда мы банально добиваемся не тех людей». Му Цину двадцать лет, но он вновь чувствует себя глупым подростком. — Но как тогда я могу заставить себя полюбить себя, — спрашивает он вполголоса, опустив голову и утопив взгляд в светлой столешнице. На его ладонь опускается ладонь Се Ляня. — Не мне учить тебя жизни, но ты, думаю, и сам понимаешь, что всё становится проще, когда ты перестаёшь гнаться за призраками, — Се Лянь сжимает его пальцы своими. — Одобрение и любовь других людей не должны быть для тебя более ценными, чем твоё самочувствие. Одно дело — понимать это, другое — перестать слепо следовать установке и приучить себя к тому, что с тобой всё хорошо. — Я знаю, что даже если ты сам будешь каждый день повторять, что в тебе всего достаточно, это не сработает, — вздыхает Се Лянь. Му Цин поджимает губы в упрямую линию. На свете существует много вещей, которые он ненавидит, и в их число входит неуемная тяга окружающих порыться в нём, вправить то, что кажется сломанным, подёргать за провода, спрашивая с азартом играющего в доктора ребёнка «больно?». Люди, которые уже разобрались в себе и лезут понимать других. — Да ладно? — язвит Му Цин, но на Се Ляня не сердится. — Ты не поверишь, но Хуа Чэн такой же, — на лице Се Ляня мелькает тень улыбки, и голос на миг будто бы смягчается. — Ведёт себя так, будто он лучше всех, а когда мы остаёмся одни, твердит, как заведённый, что не достоин меня. Вот уж точно, чужая душа — потёмки. Наличие нарциссического расстройства личности у Хуа Чэна было тем единственным, в чем Му Цин всегда сходился во мнении с Фэн Синем. Узнавать, что этот пафосный, высокомерный индюк на самом деле настолько глубоко не уверен в себе, что выделывается за счёт других, неожиданно. Му Цин снова ощущает опустошенность. Разумеется, надолго не отпустит, из запущенного кризиса не выйти за одно утро. Но сейчас — ни отчаяния, ни ревности. Правда, Хуа Чэна, как и раньше, хочется поколотить, но уже не из зависти, а потому что слишком уж на него похож. Не зря говорят, что в других бесит то, что есть в тебе самом. — А что ещё? — спрашивает Му Цин спустя минуту молчания. — О чем ты? — Ты говорил, что у тебя было несколько причин, — напоминает Му Цин. — Я уже назвал их, — Се Лянь замолкает и выходит из-за стола. — Я не могу дать тебе то, чего ты хочешь, Му Цин. Не могу помочь тебе почувствовать себя важным и любимым в том самом смысле, потому что люблю другого человека, — рассудительно говорит он, подойдя к окну и всматриваясь в белую дымку за стеклом. — Но знаю того, кому это под силу. Взгляд Му Цина против его воли падает на пустую кружку с котёнком, оставленную им возле раковины. В груди натягивается струна. — Фэн Синю только дай возможность меня побранить. — Ты целыми днями либо ехидничаешь, либо замыкаешься и молчишь. Его выводит из себя и то, и другое — он не любит притворство, ты же знаешь. — А что мне ещё остаётся делать, если он не верит мне, даже когда я не притворяюсь? — Когда в твоих действиях не видят искренности, ты избавляешься от неё. Никто тебя не винит, — Се Лянь кивает, то ли Му Цину, к которому всё ещё стоит спиной, то ли самому себе. — Фэн Синь пытается разгадать тебя. Му Цин — не ребус. Не надо в нём копаться. Фэн Синь наверняка понял это ещё вчера, когда Му Цин разрыдался в его руках. — Мне жаль, что ко мне не приложили инструкцию. Се Лянь поворачивается к нему с улыбкой, что могла бы принадлежать какому-нибудь доброму дедушке-кудеснику. Или монаху, поучающему неразумного юнца, пришедшего в храм. — Я научился читать вас двоих лучше, чем вы можете себе представить. И я уверен, что Фэн Синь готов дать тебе столько времени, сколько потребуется. — Мы не в дораме, Се Лянь. — Жизнь имитирует искусство, — парирует тот, миролюбиво пожимая плечами. — Порой разница между нашей реальностью и выдуманными вселенными не такая уж и колоссальная. Разве тебе не кажется временами, что ты живёшь по какому-то крайне нелепому сценарию? Накрывает ощущением сюрреалистичности, схожим с тем, что Му Цин испытал сразу после пробуждения. Фэн Синь. Упрямец Фэн Синь, отказавшийся от блестящей карьеры спортсмена ради фотоаппарата и расставшийся с красавицей Цзян Лань. Хлещущий кофе литрами и помешанный на заботе о близких. Неужели всё это время он прятал за грубостью и неприятием нечто другое? Но зачем? Ведь получается, он вёл себя, совсем как Му Цин в отношении Се Ляня… Значит, поэтому они с Цзян Лань так скоро разошлись, и, о боги, а если вспомнить тот их разговор про «подходящесть»?! Не видеть тех, кто готов любить здесь и сейчас… А вчера Му Цин заявил, что Фэн Синь не понимает, каково видеть, как тот, кто тебе небезразличен, влюбляется в другого! И Фэн Синь сказал, что понимает! Му Цин просто пялится в точку на стене, пока мир вокруг сходит с координат и переворачивается на все сто восемьдесят. Как же всё обернулось этим? Он цепляет лежащие на столе руки в замок и как бы между делом задаёт вопрос, на который они оба знают ответ: — Думаешь, Фэн Синь… Фэн Синь в самом деле… — Му Цин захлопывает рот, когда в коридоре хлопает входная дверь. Когда никого из них нет в академии, Фэн Синь предпочитает возвращаться в общежитие, а не есть в столовой в одиночестве. Се Лянь снова подходит к столу, ловко подхватывает грязные тарелки, наклоняется к Му Цину и, заговорщически подмигнув, шепчет: — А вот это тебе лучше спросить у него.