Super Glue

But if you stopped for a moment

To take a look at what's broken

You will see that behind all of the reasons

You're hiding all the pieces

That really need the healing

You're only just deceiving yourself.

Kayar «Super Glue»

«…Тогда от тебя всегда будут хотеть и просить большего. Ты просто существуешь — и тебя либо любят, либо нет». Слышать такое от Фэн Синя более чем странно. Ведь именно он постоянно выискивал в Му Цине либо чёрное, либо белое, не давая шанса быть собой, заставляя чувствовать себя убогим и хотеть эту убогость из себя вырвать с мясом. Но, справедливости ради, Му Цин и без его помощи замечательно справлялся с этой задачей. Декабрь огромными пружинистыми шагами близится к завершению. Со дня локальной катастрофы утекло три недели, и черт знает, много это или мало, но Му Цин начинает верить, что у него всё хорошо. Всего лишь невзаимная влюбленность, от которой у каждого человека остаётся осадок. Это временно. Да и разве ему хуже других? Линвэнь из комнаты напротив вторые сутки с температурой под сорок, а у родителей Лан Цяньцю, одногруппника Се Ляня, недавно сгорел дом. Вот им тяжело. Может, кто-то сейчас голодает? Умирает от рака? Ведь так много на свете людей, которым по-настоящему плохо. Му Цин убеждён в том, что он со своей глупой апатией не имеет права говорить, что ему тоже больно. Всё в порядке. У него уже не сбивается дыхание, когда он просыпается по утрам и натыкается на возящегося с блинчиками Се Ляня. Органы при виде их с Хуа Чэном вместе уже не скручивает морским узлом, а по ночам не жжется под сомкнутыми веками соль и внутри не тянет болезненно, не расплывается удушающими чернилами. Му Цин без жалости соскабливает со стенок души ошмётки чувств и погружается в учебу, беря на себя все дополнительные проекты, а по выходным стабильно ходит на подработку — поспит немного меньше, ничего страшного. Главное, что нет времени на всякие глупости. Он словно переходит в режим экономии душевной энергии, и так, кажется, в самом деле становится легче жить. Больше работать, больше успевать — и сохранять гладкую пустоту внутри. Дышать полной грудью пока не получается, но Му Цин уверен, что дело в зиме. Он не боится холода, но каждый год на протяжении трёх месяцев чувствует себя так, будто разлагается. Немного терпения, и весной обязательно станет лучше. — Можно я присяду здесь? — раздаётся над ухом, и Му Цин сразу узнаёт этот мелодичный голос. — Конечно, — отвечает он, ничем не выдавая недоумения. Цзян Лань садится рядом и тут же ловко закидывает ногу на ногу, принимаясь доставать тетрадь из сумки. Му Цин искоса поглядывает на неё. Красивая. Гладкие чёрные волосы, подхваченные простой золотистой шпилькой, белая кожа, тонкие запястья в ореолах пышных рукавов блузки — похожа на жутко дорогую коллекционную фарфоровую куклу. Му Цин смотрит на её спокойное и светлое, как пейзаж с морским бризом, лицо и не понимает, зачем из десятков свободных мест в аудитории она выбрала его уголок на втором ряду. — Ты как будто паука увидел. — Что? — Му Цин, едва заметно вздрогнув, встречается с Цзян Лань взглядом. Он ожидает, что она посмотрит на него так, как это часто делал Фэн Синь, то есть выжидающе, словно Му Цин с минуты на минуту выкинет какой-то подлый фокус. Но Цзян Лань уверенно и широко улыбается, превращаясь из безучастной куклы в живого и яркого человека. — Твоё лицо, — она быстро изображает его сосредоточенное выражение. — Я могу пересесть, если тебе неприятна моя компания. Я не обижусь, это слишком мелочно. — Не стоит, — отрезает Му Цин. — Я на всех так смотрю, дело не в тебе. — Фэн Синь тоже говорил, что ты наверняка родился с недовольной миной. Что? Му Цин шумно втягивает носом воздух. Он слышал от Фэн Синя и не такое, но из уст Цзян Лань это отчего-то звучит в разы оскорбительней. Сколько же гадостей про него Фэн Синь успел наболтать всего за неделю своих отношений? — Ох, не злись, — на губах Цзян Лань продолжает играть дружелюбная улыбка. Му Цин чувствует себя собакой на короткой цепи, которой швыряют палку, чтобы понаблюдать, как она хочет побежать за ней, но не может сдвинуться с места. Не злись, ага. — Я не хотела задевать тебя этим. В защиту Фэн Синя скажу, что ещё он говорил, что тебе гораздо больше идёт улыбка. Му Цина обдаёт жаром. Они точно об одном человеке говорят? — Можешь не верить, — смеётся Цзян Лань. — Но правда за мной. — Ты за этим ко мне подсела? — Му Цин фыркает, чтобы скрыть смятение. — Пообсуждать Фэн Синя? Если так, то ты выбрала не того человека. Лучше обратись к Се Ляню, он… — К чему его обсуждать? — Цзян Лань забавно морщит нос. — У меня нет к нему каких-то претензий, мы разошлись друзьями. Впрочем, даже если бы мне захотелось поговорить о Фэн Сине, я бы всё равно обратилась к тебе, уж прости. Твоё имя мелькало в его речах чаще любого другого. Бред какой-то. Му Цин прикусывает губу и отворачивается, делая вид, что ему срочно нужно найти что-то в сумке. Надо держать лицо. Пусть в животе и заворочалось тёплое и пушистое. Какого хрена вообще. Му Цин переживает маленький и необъяснимый коллапс. — И ты решила убедиться в его словах, — резюмирует. — Нет смысла. Ты же не станешь улыбаться мне просто так, — Цзян Лань поводит плечами и машет кому-то с верхних рядов. — Но ты не далёк от правды. Я села с тобой, потому что мне стало любопытно. Мы учимся вместе второй год, а я почти не знаю, что ты из себя представляешь. Не подумай, что я предлагаю тебе дружбу и своё общество, тебе это всё равно вряд ли нужно, верно? — девушка говорит это совсем без упрёка. — Просто хочу понять кое-что. Му Цин давит в себе желание узнать, что она имеет в виду. Скорее всего, Фэн Синь рассказал ей о чем-то, и теперь она, не таясь, утоляет свой интерес. Му Цина подкупает одна вещь в её поведении: Цзян Лань с ним предельно откровенна. — Маловато вас сегодня, — тянет лектор, выходя из-за стола, и Му Цин поворачивает к нему голову, впредь не собираясь отвлекаться. — Что ж, больше ждать я не буду, давайте начинать. На чем мы с вами остановились в прошлый раз… — А ещё я заметила, — переходит на шёпот Цзян Лань, — что ты стал нелюдимее, чем раньше. Не знаю, что у тебя случилось, и не смею тебя поучать, но всё же не закрывайся от мира. Иначе твоя стена скоро обветрится и рухнет. Если ты решил поставить на себе крест, вспомни, что за тебя переживает кто-то другой. Му Цин открывает было рот, однако Цзян Лань кладёт палец себе на губы, мол, тс-с, и демонстративно переводит всё своё внимание на лектора. Видят боги, она прямолинейнее Фэн Синя. И почему только у них не срослось? Му Цин прислушивается к сказанному ей из уважения, которое Цзян Лань заслуживает тем, что не роется в нём и не тянет из него щипцами ответы на свои вопросы. Кто за него переживает? Се Лянь? Это так, но Му Цину от его «ты в порядке?» и мягких дружеских поглаживаний по плечу только хуже. Особенно, когда Хуа Чэн, ревнивый козёл, в такие моменты взглядом пытается прожечь в нём дыру. Поэтому Му Цин раз за разом отстраняется и идёт закапывать себя в учебе. Так как больше переживать за него некому, Му Цин приходит к самому логичному выводу — мама. Он знает, что она не верит его ровному голосу в телефонной трубке. Верит только своему материнскому чутью. В конце декабря он берет больничный, пакует чемодан и, оставив в качестве предупреждения лишь записку, на пять дней уезжает к маме в Вэйхай. Мама перебралась в этот город к сестре, когда Му Цин закончил школу и стал жить в общежитии. Несмотря на то, что она больше не живёт неподалёку и Му Цин не может навещать её чуть ли не каждый день, его душа спокойна. Вэйхай — портовый город с прекрасным климатом и красивой природой, здесь любимые мамины виды на море и воздух гораздо чище. Маме с её подкосившимся за последние годы здоровьем не место в пыльном и шумном Пекине, где всеми управляет извечная суета. Му Цину нравится приезжать в Вэйхай. Здесь ритм жизни, в котором он привык бежать со всех ног, замедляется, и он может позволить себе отдохнуть. Пляжи, горы, архитектура — ему нравится всё. Му Цин чувствует себя не туристом, а как дома. — А-Цин, — ахает мама, обнаруживая его на пороге. Му Цин не предупреждал её о своём приезде. — Мама, — устало улыбается Му Цин, и она подлетает к нему, чтобы сжать в объятиях и расплакаться. Его мама маленькая и хрупкая. Она обвивает тонкими руками талию сына и мелко дрожит, плача от счастья и неверяще повторяя «сынок». Му Цин держит её, как бабочку, боясь сломать, целует побелевшие от прожитых лет волосы. В груди ноет, но это боль приятная, особенная — от радости редких встреч. — Почему не позвонил мне? — успокоившись, мама начинает суетиться, торопится поставить чайник, усадить сына за стол. — Я бы сходила купила чего-нибудь, прибралась дома. — У тебя никогда не бывает грязно, — Му Цин мягко накрывает её ладони своими. Свою любовь к чистоте и порядку он получил именно от неё, как и внешность. — А к столу я сам всё привёз. — Подорвался ни с того ни с сего… Вижу, что бежишь от чего-то, что изводишь себя, да ведь ты ни за что мне в этом не признаешься, — женщина вздыхает. — Гордец и упрямец. Весь в отца. — У меня всё в порядке, — повторяет Му Цин приевшееся. — Кому-кому, а матери не ври, негодник. Ну и не говори, если не хочешь. Отдохни, расскажи мне, как дела у ребят. Му Цин знает, что у него нещадно дрожит голос, когда он говорит о Се Ляне и Хуа Чэне. И также знает, что это не укрывается от мамы, но она делает вид, что ничего не видит. Му Цин снова испытывает благодарность: в прошлый раз — к Цзян Лань, на этот — к родной и любимой маме. И убеждается, что женщины в сотни раз мудрее мужчин. Пять дней пролетают быстро, просачиваясь сквозь пальцы текучим песком. Му Цин показывает маме свои эскизы, они вместе гуляют, ходят в продуктовый, смотрят нелепые дорамы и вспоминают истории из его детства. Му Цин даже чувствует себя снова ребёнком, и это эфемерное ощущение безмятежности и умиротворения страшно не хочется отпускать. Ночью перед отъездом обратно в Пекин ему приходит сообщение от Фэн Синя. Му Цин, сам не зная почему, долго смотрит на слепящее в темноте уведомление, но когда решается-таки нажать и открыть, оказывается поздно. Он не успевает прочитать, потому что отправитель удаляет смску. С тяжёлым сердцем попрощавшись с матерью, Му Цин возвращается в общежитие. Пробывший в тёплой иллюзии спокойствия, он думает, что всё, казавшееся ему трагедией, на деле не стоит переживаний. Но вопреки ожиданиям с чистого листа не получается. По возвращении всё, что он второпях запихал в воображаемый трещащий по швам шкаф, наваливается на него с новой силой. Му Цину хватает одного дня, чтобы стать жертвой мощнейшего кризиса самосознания. Сначала вгрызается в горло вина за то, что обманом пропустил целую учебную неделю — наверняка много придётся нагонять, придётся не спать ночами, чтобы закрыть пробелы… Се Лянь говорит ему, что это всего лишь пять дней, ничего страшного, но Му Цин паникует. Контролировать эмоции неожиданно становится сложнее, чем было прежде. Сходив на две пары, Му Цин молча приходит домой, обходит по широкой дуге удивлённого Фэн Синя и падает на постель. Он лежит пластом, а тревога обвивается обручем вокруг его головы, кусается змеёй в животе, впивается корнями, как в почву, выпивая жизненные соки. Му Цин вертится, как в лихорадке, пытаясь бороться и напоминать себе, что всё нормально, что никто не уходит от него, не гонит прочь, не злится, не ругает, но тревога не отступает. Му Цин лежит, глядя в потолок воспалёнными глазами, и сохнет, как старый седой ковыль. Неудивительно, что Се Лянь никогда бы не выбрал его. Он — одна сплошная проблема. Грязь на пальцах, налёт, осадок. Не кремень, а супесь. Как бы он ни старался, как бы ни рвался вперёд, ему никогда не быть первым, не приковывать к себе взгляды и восхищать. Не быть любимым. Ведь кто-то вроде Се Ляня или Хуа Чэна просто существовал — и это было в разы лучше и интереснее всего, что когда-либо делал Му Цин. Он не понимает, почему чувствует себя таким истощенным. Почему ему так пусто? Почему он не может принимать свои неудачи? Почему ему больно от того, что он не является самой яркой частью жизни окружающих его людей? Есть ли у него вообще личность? Имеет ли он какую-то значимость? Чем обусловлена мания быть лучше всех? Ведь это всё равно бессмысленно. Притворяться каменным изваянием, ледяной глыбой — не получается. Головная боль стискивает виски стальными прутьями и стреляет по затылку. Му Цин мог бы попросить Фэн Синя принести его таблетки и стакан воды, но принципиально этого не делает. Вытряхивает себя из одеяла и, шатаясь, как пьяный, добредает до кухни сам. Руки плохо слушаются. Разбитая любимая кружка становится последней каплей. Му Цин, теряя ощущение реальности, сидит на коленях перед осколками и тянется к ним, чтобы собрать дрожащими руками. Кто-то за спиной приглушенно матерится и хочет поднять его на ноги, оттащить от острых кусочков. Се Ляня нет дома, он с Хуа Чэном, а значит… Фэн Синь. Му Цин дёргано вырывается, тяжело дыша. Злость — абсурдная, бессильная, ослепляющая — бурлит в нём. Она похожа на детскую обиду на себя, жестоких людей вокруг и весь мир, но сейчас Му Цину глубоко поебать. Пусть никто не трогает его, позже он вернёт контроль сам. — Ты чего? — выпаливает Фэн Синь, не ожидавший такой реакции — Му Цин буквально пару минут назад был тихий и едва живой, а теперь рычит и чуть ли не дерется. — Это всего лишь кружка, Му Цин, побойся богов… — Замолчи. — Да серьезно, я знаю, что это твоя любимая, но так убиваться по ней… Хочешь, новую тебе куплю? Ай, осторожнее с локтями, больно же! — Говорю же, заткнись! — Му Цину влажная пелена застилает глаза, хочется отвернуться от Фэн Синя и сжаться в комок. Проваливай, проваливай, проваливай. — Не надо мне ничего! Ни от тебя, ни от Се Ляня, чтоб вас всех! Фэн Синь цепенеет на мгновение. До него наконец доходит, что проблема далеко не в кружке. — Да что мы тебе сделали… — Ничего не сделали, — прерывистый вдох сопровождается нервным смешком. — Просто однажды предложили дружить из жалости. Годами искали во мне недостатки, тыкали в погрешности мордой, после прикрывая подозрения добром напоказ. А теперь, ха-ха, теперь! Се Лянь нашёл того, кто его достоин, кто может дать ему всё! А я даже не знаю, кто я такой и… и… …и что с этой бездной в груди делать. Фэн Синь аж воздухом давится от гнева, тоже мгновенно закипая. — О чем ты вообще говоришь?! «Дружить из жалости»? «Добро напоказ»? За каких монстров ты принимал нас всё это время? — орёт он Му Цину в затылок. — Сам себе надумал, мнительный засранец, мать твою! Выкинь уже эту чушь собачью из головы, никто никогда не видел в тебе только плохое! — Ты прав, — разводит руками Му Цин, и Фэн Синь видит, что его мелко потряхивает. — Я вечно всё надумываю. Всех от себя отталкиваю, никого не подпускаю, давлюсь собственной желчью. Без царя в голове. Ты прав, это со мной что-то не так. — Вот опять! — Фэн Синь окончательно свирепеет. — Прекрати приписывать себе все грехи! Всё с тобой в порядке, блять, мы тебя и с прибабахом любим! И что ты там говорил про Се Ляня? «Нашёл того, кто его достоин»? Хуа Чэн, конечно, хмырь тот ещё, но Се Лянь счастлив, и дело вовсе не в статусности. Он же не бросил нас, ей-богу, Се Лянь бы, скорее, спрыгнул с Небес, чем забыл про друзей. Ну в самом деле, Му Цин, чего ты… Он кладёт ладони на чужие подрагивающие плечи, чтобы развернуть к себе, и когда это происходит, Му Цина накрывает истерикой. Фэн Синь в шоке распахивает глаза, чувствуя себя обезоруженным: Му Цин ни разу не позволял себе такого открытого проявления эмоций и, тем более, никогда не плакал у него на глазах. — Боги, Му Цин… — Фэн Синь, разом растеряв остатки негодования, в растерянности тянется пальцами к лицу Му Цина. У того не хватает сил даже на то, чтобы прошипеть «убери руки». Он рыдает в голос, потому что подавляемое неделями чувство никуда не делось, а только копило силы, чтобы взвыть раненой зверюгой. Фэн Синь больше ничего не говорит. Он, не обращая внимания на слабые попытки сопротивления, притягивает Му Цина к себе и что-то еле слышно приговаривает, словно баюкает. Му Цин с бешено колотящимся сердцем упирается руками ему в грудь, загнанно глядит воспалёнными глазами — сдерживать, давить в себе рыдания не получается. — Такой ты дурак, — бормочет Фэн Синь, и обидные слова звучат настолько ласково, что Му Цин думает, что сходит с ума. — И я дурак похлеще тебя. Знал ведь, почему ты такой убитый ходишь, но поговорить духа не хватало. Горло то перехватывает спазмами, то дерёт, руки безвольно спадают вниз. Му Цина тошнит от себя за то, что он ищет утешения в объятиях Фэн Синя, но приевшаяся боль и вправду будто растворяется в жаре чужого тела. — Ты не понимаешь, каково это, — срывающимся голосом выплёвывает Му Цин, стыдливо отвернувшись, — видеть, как тот, о ком ты мечтаешь, на твоих глазах влюбляется в другого. Фэн Синь внезапно сжимает его в своих руках ещё сильнее. — Понимаю, — шепчет он, но Му Цин не верит. — Я очень хорошо это понимаю. — Цзян Лань? — спрашивает Му Цин, почему-то тоже шёпотом. Фэн Синь прижимается к его макушке губами и обнимает так, будто Му Цин в любой момент может убежать. Вполне оправданный страх, но Му Цин, удивляясь самому себе, только поворачивается к Фэн Синю обратно и утыкается носом в серую, мокрую от его слёз футболку. Всхлипы всё ещё рвутся из распухшего от рыданий горла, взгляд абсолютно расфокусирован. Фэн Синь тихо произносит «нет», и Му Цин практически слышит, с каким треском его ломает ещё раз. Черт знает почему. Они ничего не говорят. Му Цин забывается в своём приступе, выплёскивая в плаче всё, что почти месяц приходилось обрубать на корню. Фэн Синь не отпускает его ни на миг. Му Цин чувствует не беспомощность, а тепло, и это вдруг кажется правильным.