Голоса

      Перевод из одного участка в другой прошел спокойно, в основном благодаря тому, что РГМ не заморачивалась с внутренней документацией. Киму отдали в руки личное дело, он отдал его Прайсу. Знаменитый капитан широким почерком вписал: «С апреля 51 года переведён в 41 участок», и лейтенант начал новую главу в жизни.       Начать её пришлось самому: Гарри в участке не было. Жюдит объяснила, что Дюбуа отправили на неделю в больницу: отлежаться, прийти в себя, узнать, в каком состоянии печень и почки. «Узнать получше эту реальность» — добавила она извиняющимся тоном.       Без Гарри было плохо. Его голоса могли бы вернуть душевный покой, но его не было, и Ким медленно сходил с ума. Иногда ему казалось, что невидимый глиттер въедается в тело, и хотелось остервенело чесаться, пока кожа не начнёт слезать. Начались галлюцинации. Яркие вспышки в черноте сознания, теплые волны образов, бьющие о черепную коробку, гудение проводов и треск радиопомех — вот что сопровождало его с той ночи, когда Ким утонул в своем подсознании. И уродливый, отвратительный вопрос: «Чего ты хочешь?»       Не чего, кого. Гарри Дюбуа.       Это было не просто влечение. Это было желание быть рядом. Говорить, сидеть вместе на качелях и разглядывать море, курить, смотреть на город. Играть в настолки. Это было куда круче, чем секс. Это по-настоящему вставляло.       «Какой же ты жалкий, Ким», думал он, разглядывая вид из окна. Сорок первый находился в промзоне и нагонял тоску.       — Лейтенант.       Ким отвернулся от окна. Рядом со столом стоял Жан и держал пластиковую карточку.       — Новое удостоверение.       — Спасибо, — Ким забрал карточку. — Вы не заняты? Я бы хотел поговорить с вами о детективе Дюбуа.       На миг лицо Викмара исказила гримаса отвращения, но он быстро взял себя в руки.       — Тогда я бы предпочёл выйти. Нет, не в окно.       Повисла неловкая пауза.       — Шутки о суициде?.. — сообразил Ким, вспомнив, что Жан говорил о депрессии.       — Забудьте, — быстро ответил Викмар и вышел из цеха фабрики, ныне ставшим офисом. Ким поспешил за ним.       Они вышли на улицу. Жан закурил, прикрыл глаза и поднял голову к небу. Апрель обещал быть тёплым; солнце грело сквозь облака, молодая зелёная трава росла сквозь трещины в асфальте, на деревьях набухали почки, воздух отдавал чем-то сладковатым. В Ревашоль пришла настоящая весна, и Жан пытался уловить тихую радость новой жизни. Не вышло. Он вздохнул и открыл глаза.       — Прошу прощения, — сказал он. Всё это время Ким смотрел на него и молча ждал.       — Ничего страшного. Итак, Гарри Дюбуа.       — Да-да. Что хотите о нем узнать?       — Вы — его друг, насколько я понимаю. Почему вы так грубо о нем отзываетесь?       — Потому что я его лучший, мать его, друг. Был им, по крайней мере, до его ебаных бед с башкой. — Он вздохнул. — Мы работали вместе. Начинали сержантами, потом доросли до ефрейторов, потом… Потом ему дали лейтенанта-ефрейтора. Он отказался. Это повторилось. — Жан помолчал, собираясь с мыслями. — Он был охуенным. А эта Дора… Ох блять, да у него могло быть с десяток таких Дор. И он всё проебал. Как мне, блять, теперь о нем отзываться? Он сам превратил себя в кучу говна. Вот и всё, лейтенант. Всё очень просто.       — Вы не верите, что он изменится?       — А какая, нахуй, разница? Прежним он не станет.       — Но он может стать лучше, чем был… — Ким умолк, подбирая слова, — …относительно недавно. Если ему помочь…       — В пизду, — с яростью перебил Жан. — Вы меня извините, но я с ним уже затрахался. Если кто-то хочет посадить себе на шею ярмо из фекалий и наркоты — пожалуйста. Но без меня, блять.       — А Дора? Что вы можете о ней рассказать?       — Да почти ничего. Он в неё втрескался, потом был конфетно-букетный период, а потом всё пошло по пизде. Дюбуа в этом мастер.       — Он, кажется, зациклен на ней.       Жан пожал плечами.       — Думаю, зацикливаться — это в принципе его фишка. На месте Доры могла быть любая баба. Или мужик.       — Сильное заявление, — спокойно заметил Ким. На словах «или мужик» сердце ухнуло, но лейтенант умел держать лицо.       — Он так может. Не удивлюсь, если он начнёт встречаться с мужиком. Вообще не удивлюсь. Хотя нет, — он щелчком отправил окурок в переполненную урну, — удивлюсь, что какой-то долбоёб запал на этого мудака.       Он ушёл в прокуренную полутьму фабрики.       «Давненько ты так не обтекал, а?» — спросил внутренний голос Кима.       «Да заткнись ты. Лучше бы нашёл голоса Гарри».       «Сам ебись».

***

      Гарри вернулся через неделю. Он вошёл, осторожно оглядываясь, но едва заметил ярко-оранжевую куртку, бросился к Киму и… протянул руку. Выглядело это странно: Гарри бежал, раскинув руки, и казалось, что он схватит Кима в объятия, но в последний момент решил, что это будет слишком. Ким постарался скрыть разочарование и ответил на рукопожатие.       — Рад видеть вас, детектив.       — Я тоже. Ну как тебе здесь?       Они непринуждённо болтали, но Ким видел, что Гарри заметил его разочарование и расстроился от этого. Теперь Дюбуа наверняка решит, что дело в нём самом, что он что-то не то сказал… Но правда была в том, что Ким был готов слушать любую херню от Гарри.       Главное, что он теперь здесь, а значит, голоса вернутся.       Голоса в голове — это ненормально. До марта 51 Ким уверенно бы сказал, что человеку, слышащему неизвестные голоса, нужна медицинская помощь. Но голоса Гарри успокаивали. Они понимали с полуслова, поддерживали, по-доброму посмеивались. Они были как друзья, которых у Кима никогда не было. Знакомые, коллеги, любовники, но не друзья. Голоса словно стали частью его души, а потом душу резко выдернули, как блок из радиокомпьютера, и разбили.       Через день голоса не появились. И через два дня — тоже. Ким начал эксперимент. Он взывал, когда Гарри был рядом, и когда его не было, когда они прикасались друг к другу (Ким инициировал как бы случайные контакты) и соглашался играть с Гарри в настолки. Отчаявшись, он принял наркотик. Галлюцинации были, голоса — нет.       — Пиздец, — прошептал Ким.       Он лежал на полу кухни, сжавшись, как эмбрион. Реальность мало-помалу обретала очертания, Ким начал чувствовать холод пола, дужку очков, врезавшуюся в кожу, онемение в руках. Он с трудом встал, дошёл до кровати и завернулся в одеяло.       «Жалкий, жалкий Ким».       Он проснулся посреди ночи от того, что пересохло в горле. Встал, зашёл на кухню, щёлкнул выключателем и увидел, что за столом сидит он сам.       Доппельгангер холодно взглянул на него, но ничего не сказал. Ким осторожно сел напротив.       — Теперь вместо Дюбуа — я сам?       — Соображаешь быстро. Хоть что-то в тебе осталось хорошего.       — То есть теперь я сам себе буду претензии высказывать?       — А ты полагаешь, между нами есть что-то общее?       Холодная презрительность двойника начинала раздражать.       — Ты и есть я!       Двойник поморщился, словно прошёл мимо вонючей помойки.       — Я не наркоман, не шизофреник, и не криптозоолог. Я — не ты.       — Тогда кто ты?       — Тот, кем ты был раньше. Ким Кицураги версии «до Дюбуа», — он показал пальцами кавычки.       Ким потёр ладонями лицо.       — Слушай, у меня нет сил ругаться. Что тебе нужно?       Доппельгангер поджал губы.       — То же, что и твоему вымышленному дружку Дюбуа — действие. Сделай уже хоть что-нибудь.       — Я пытался позвать голоса, но…       — Да забудь ты про эти голоса! — рявкнул двойник. — Сделай что-нибудь с Гарри! Признайся в чувствах, пригласи на свидание, хотя бы просто поговори о том, что ты чувствуешь. Или ты надеешься, что он сам поймёт?       — Было бы славно, — неохотно сказал Ким.       — Наивный придурок.       Доппельгангер встал из-за стола и подошёл к окну.       — Ты на дне, Ким. Давай ты не будешь рыть яму ещё глубже, ладно?       Он сложил руки за спиной, перенёс центр тяжести на одно бедро — точь в точь, как это делал сам Ким — и растворился в воздухе.