Призраки не говорят

      Оглядываясь назад, Бруно даже не мог вспомнить, в какой момент что-то пошло не так. Всю свою жизнь, сколько он себя помнил, с самого раннего детства рядом была она. Не мать, не сестры, которые его пусть и любили, но не так сильно, а именно Сола. Она заменила ему всех, и кто-то другой ему был не нужен. Даже в самые трудные моменты, когда он слышал крики матери даже в своей башне, она, когда приходила к нему, всегда улыбалась, и не было даже намёка на слезы. Боже, ему бы так себя контролировать! Но он всегда был слишком сентиментальным, вечно ныл и плакал, и как она не сдалась, он до сих пор не знает. Но, если честно, ему и не нужно этого знать. Главное, что она есть, и есть не где-то там, лишь на словах, а взаправду. И нет на свете человека, который был бы ему так дорог.       Когда его назойливая племянница открыла миру его существование, казалось, всё были счастливы. Сола великолепно сыграла радость, так никому и не рассказав о его тайне, которую она несла с собой всё эти годы. И он благодарен ей за это. Но вечером, когда он шёл к себе в комнату и заметил её, которая как обычно встала лишь несколько часов назад, решил, что её нужно отблагодарить. Чуть ускорив шаг, он успел хлопнуть Солу по плечу, прежде чем она зашла в открытую дверь её комнаты. Да, почти всегда она была не на замке, что удивительно для Каситы, где каждый хранит свои слабости и секреты за закрытой дверью, но никто не решался туда зайти, так как тихий шёпот и холод потустороннего мира отпугивали всех, даже самых смелых рыцарей. Всех, кроме Бурно, который был настолько пропитан этим и всё, что находилось в этой темной гробнице настолько к нему привыкло, что эта безликая свита, кажется, сопровождала не только Солу, но и его. По крайней мере, иногда Долорес точно так же отшатывалась от него как от тёти, испугавшись. Наверное, только эта девушка то и слышала эти голоса, а остальные настолько привыкли к Соле и её особенностям, что даже не обращали внимания. Даже когда она вдруг останавливалась, поворачивала голову куда-то в сторону и начинала говорить с пустотой или со стенкой, никто уже не напрягался, а спокойно ждал, пока она всё выскажет своему невидимому другу и вернётся к разговору. Ему казалось, что он слышит ответы, от которых по коже бежали мурашки от страха и любопытства.       Когда Бруно, неловко притупив взгляд и чуть ссутулившись, сказал Соле "спасибо" и тут же поднял на неё взгляд, она не смогла удержать смешок. Под повязкой не было видно свечения сиреневого глаза, но почему-то он был уверен, что сейчас он засиял ещё ярче. — Призраки не рассказывают тайны, — загадочном произнесла Сола и, подмигнув, исчезла во мраке своей комнаты. Бруно остался один в пустом коридоре, на первом этаже ещё гремела тарелками Мирабель, шумно лилась вода, а его мысли были забиты сестрой. Призраки не рассказывают тайны. Что бы это значило? Углубившись в себя, он не заметил, как племянница подбежала к нему и что-то сказала. Только после ощутимого точка в плечо Бруно вернулся в эту реальность и постарался сосредоточиться на девчушке, которая забавно смущалась от его потерянного и грустного взгляда. — Прости, сабрина, ты что-то сказала? — Я говорю, дядя Бурно, почему бы тебе не сменить накидку, — она осторожно, словно хрусталь, взяла в руки край поношенного пончо, чуть прогладила ткань ладошками и отпустила, — эта уже явно старая, вот-вот развалиться, — попыталась пошутить Мирабель. — Нет! — он через чур громко крикнул, но тут же очнулся, увидев испуг и разочарования в глаза племянницы, — то есть, хорошо, можешь сшить что-нибудь, если хочешь, но это не нужно ремонтировать, оно и так хорошее.. Девочка тут же повеселела, захлопала в ладоши и Бурно дернулся в сторону двери, у которой они всё ещё стояли. Он не знал, что сейчас делает его сестра, но кажется, она спит. Сола спала очень плохо, а если и удавалось заснуть, то сон мог разрушиться от любого хлопка даже в другом конце дома. Она очень чутко спала, наверное, привыкла к подъёмами среди ночи на крики Бурно. Он покраснел, вспомнив, как она в одной ночной рубашке сидела у него на кровати, когда на нём из одежды были лишь штаны, и сквозь тонкую ткань он чувствовал её дыхание и холодную кожу, которая успокаивала его непомерно горячую. Тут же повернулся на Мирабель и с удивлением заметил, что её щеки просто горят, а сама она как-то странно дышала, слишком часто и глубоко. — Что-то случилось? — поинтересовался он, чувствую, как кровь отхлынывает от лица. — Я сказала, что мы можем сейчас начать, я сниму с тебя мерки, и ты, ты покраснел..., — к концу предложения её голос затухал, а последнюю фразу он расслышал с трудом. И тут же мысленно хлопнул ладонью себе об лоб. — Прости, задумался. Я не против, давай начнем, — Мирабель, только и ожидая этих слов, пулей улетела в свою комнату, а он неспеша пошёл следом. Надо же, какая странная реакция. Наверное, она просто стесняется говорить с ним, он же для нее тот самый ужастик-Бурно, как о нём говорят в городе.       Следующие минут 20 он не запомнил, не чувствовал прикосновения мягкий, чуть дрожащих от волнения рук племянницы, он был полностью погружён в свои мысли и выполнял ее просьбы — повернись так, повернись сяк — улавливая слова краем уха и на автопилоте поворачивался, вытягивал руки, а сам думал. И ему было что обсудить с самим собой. Он уже давно знал, что Сола для него — не просто сестра или подруга, он чувствовал к ней особую симпатию и по другому она выражалась. Точнее, хотела выражаться. Но Бурно не давал этой грешной мысли вырваться куда-то дальше своей головы. Он знал, что это неправильно, видел, что так нельзя. Раньше он не обращал внимания на то, как Агустин или Феликс относятся к его сестра, своим жёнам. Ему казалось это милым, но он не заостряя внимания на из томном, влюблённой взгляде, мягких движениях, как они на распев произносили их имена, как шептали что-то на ухо и женщины краснели в ответ. Но когда он захотел делать так же с Солой, он долго не мог понять, в чем же дело. Да, это странно, но больше всего он не понимал, отчего и почему. А когда до него дошла простая, как воздух, мысль, он буквально застонал от горя. Я люблю Солу. И не так, как остальных Мадригаль, не так, как сестёр или племянников, а так, как Агустин Джульетту и Феликс Пеппу. Ему так никто и не рассказал, что это неправильно, но он подсознательно чувствовал, что раз никто так себя не ведёт, то это может обернуться плохо, на собственном опыте знал, что так бывает. И ему бы спрятаться теперь, исчезнуть и надеяться, что чувства исчезнут, а потом с чистой душой вернуться к семье и жить как раньше, без смертного греха на сердце, но он понимал, что не проживёт без неё. Не так, как в романтичных сказках — "я не смогу существовать без тебя и дня". Она и вправду его стимул к жизни, единственный, и самый надёжный. Лишиться его — значит, лишиться всего. К тому же, нет места на Земле, куда бы Сола не смогла прийти, призраки отыщут его за считанные минуты и никакого укрытия от них нет. И последнее, он знал, что это бесполезно. Даже смерть не разобьёт его пылающее запретной любовь сердце, только если Сола сама сделает это, но сначала он должен эй об этом сказать... Нет, лучше уж делать вид, что ничего не изменилось. Он решил не показывать ей своих чувств, а притворяться лишь любящим братом. И ему казалось, что это будет легко, учитывая его потрясающий актёрский талант, но когда утром он видел её, в своём белоснежном облачении, с тёмными пушистыми волосами и приветливой улыбкой, Бурно понял, что это будет то ещё испытание. Но раз уж он дал себе обещание, то будет стоять до последнего.       Сложно было жить не в полную меру рядом с ней. Он привык, что может высказать ей любые свои чувства, и она выслушает его, даст совет. Но впервые он боялся признаться ей в чём-то, как будто он маленький мальчик, который разбил вазу и запихал осколки под кровать, что бы их никто не нашёл, и стыдливо краснеет и мотает головой в стороны каждый раз, когда мать спрашивает его, не видел ли он эту вазу. Совесть, которая часто мешала ему спокойно жить, проснулась и стала просить рассказать Соле обо всём. О том, что он делает каждую ночь , почему тихо стонет её имя в кровати, куда смотрит, когда она поворачивается к нему спиной. Но он душил в себе эти идеи, он не хотел потерять то, что и так висело для него на волоске. Он будто стоял на куче динамита, а зажжённый фитиль медленно приближался к нему. Вот-вот взорвётся и уничтожит его, разорвёт на куски, оставит лишь кучку пыли, которую тут же разнесёт ветер. Он как человек, умирающий от болезни, знает, что конец близко, и знает, что очень скоро, но так торопиться жить, пока есть время. Он знал, что когда-нибудь во время прогулки или очередного лунного вечера, в то время как они будут сидеть на крыше, он лопнет и скажет ей в лицо эту горькую правду. И она посмотрит на него с гневом или отвращением, даст пощёчину и уйдёт, оставив одного под дождём, в холодом сыром, погрязшем в серости мире. И не вернётся, как возвращалась всегда, скажет, что устала от него, от его боязней всего и всех, от предсказаний, песка в волосах и глупых шутках. Он не тот, кто ей нужен, она достойна большего, чем какого-то Бурно. Он чувствовал себя на грани; как бегущий по лезвию ножа, он мог в любой момент оступиться и остриё разрежет его пополам; как канатоходец, он без тросов поддержки шёл по канату, и на него смотрели сотни глаз, и всё они увидят его фатальный провал, и всё отвернуться тогда, и никто ему не поможет, когда он упадёт вниз.       Он возвращался к себе в башню уже в ночи, всё было залито светом звёзд, а внутри горел пожар, где сгорало всё, что было связано с ним, с его жизнью. Бруно остановился у двери с нарисованной сестрой, свет не горел, значит, она спала. Помедлив, он всё таки взялся за холодную ручку и повернул её. Без единого шороха или скрипа он зашёл внутрь, и не почувствовал, как кто-то коснулся его ледяной ладонью. Призраков нет, Сола разогнала их, что бы быстрее уснуть. Было темно, хоть глаз выколи, но он быстро нашёл её кровать и присел на край, зная, что она всегда спит у стены. Свет, попадавший в комнату через открытый проём, падал на неё, чуть высветляя контур лица. С еле заметными морщинками, оно было спокойным, не тронутым страхом или болью. Была лишь безмерная печаль, которую не заметил бы только слепой, и днём Бурно как-то не видел этого. Он поднял руку, нерешительно провёл длинными пальцами по скуле, она чуть повернула голову в его сторону и он замер. Сердце забилось сильнее, но когда она вновь размеренно задышала, чуть успокоилось. Видимо, ей сниться что-то хорошее, раз она так крепко спит, что даже не почувствовала его прикосновение. Вдруг шальная мысль ударила в голову Бурно. Но мозг был слишком уставшим от многочисленных раздумий и не мог сопротивляться. Он наклонился над ней, почувствовав её дыхание у себя на кончике носа и, невесомо, почти не касаясь её губ, поцеловал. По телу пробежали молнии, пульс явно превышал допустимый размер раз в 10, а его шершавые губы обожгло лавой. Он встал, выдохнул, но тут же закрыл рот ладонями — обычный вздох в этой пустоте становился необычно громким, а он и так наделал глупостей и шуму. Бруно вышел из комнаты, коря себя за этот поступок, тихо переругиваясь с самим собой тихо-тихо закрыл дверь, и не увидел, что как только дверь щёлкнула, Сола открыла глаза.