Призраки не говорят

      Бруно сидел у себя в комнате. Стены давили на него, как никогда в жизни. Прошло пару часов с того момента, как он очнулся у себя в башне, а рядом сидела Сола. На её вопрос, всё ли с ним в порядке, он ответил да. Ложь. Бруно знал, что врёт ей, но ему было необходимо побыть одному, обдумать всё, что в беспорядке металось в голове.              Когда она всё же ушла, он вдруг, не ожидая такого сам от себя, заплакал. Потом в ярости, захлебываясь слезами, ударил по пыльному матрацу. Кулак ударился о пружины, пройдя сквозь тонкие примятые временем ткани. Горячие слезы текут по щекам, он размазал их грязными ладонями, оставив на лице большие пятна. Потом ему вдруг захотелось кричать, и он не стал подавлять это желание. Громкий, протяжный, отчаянный крик вырвался из него, как будто ждал этого уже несколько лет. Бруно замолк лишь тогда, когда почувствовал боль в горле. Чуть откашлиашись, он уже беззвучно, заплакал вновь. Боже, да за что?! Что со мной не так?!       Первое, что ему хотелось — сбросить свои эмоции как реакцию на решение Солы умереть. " Я могу ему помочь, мне ничего не стоит изобразить любовь, а он перейдёт на тот свет. Мне не хочется тут быть, малыш, мне не зачем больше терпеть это, я могу наконец-то уйти". Малыш. Она всегда так называла его в самые трудные моменты жизни. И её, и его. И почему-то сейчас слышать его было больно. Он же должен сказать ей всё, что так долго томилось в душе, особенно когда знает, что она и вправду сделает это, но сил не было. Наверное, их никогда и не было. Но что-то нужно определённо предпринять, он не может потерять Солу, иначе Бруно сам последует за ней. А этого не допустит уже Мирабель, которая прицепилась к дяде словно прищепка, как репейник, всюду следовала за ним, всегда находила повод поговорить, постоять рядом лишние несколько минут. Он искренне не понимал, что это значит, разбираться в других людях ему было некогда, в себе бы всё упорядочить. А это задачка не из лёгких.              Он однозначно хотел оставить Солу себе. Как бы противно это не звучало. Отдать её бесценную жизнь какому-то мелкому дрыщу абсолютно добровольно?! Да никогда, никогда в его жизни. Он мог бы вечно ругаться на него, проклинать, но знал, что толку от этого никакого. Нужно действовать.       Что же можно предпринять? Сказать другим? А что они сделают. Он хорошо знает сестру, если она в чём-то уверена, то своё решение не поменяет ни при каких обстоятельствах. И к тому же, это походит на предательство. Сола никому не раскрывала его секретов, особенно когда он вредил сам себе ( бывали у Бруно плохие дни, когда он настолько загонялся в своей никчемности, что доставал острое лезвие и оставлял на предплечье длинные шрамы, а потом отворачивался от Солы, когда она ловила его за руку и грустно, со вздохами, осматривала порезы), потому что знала, что лекции от матери или сестёр ему совсем не нужны. И он знал, что ей тоже. Единственное, на что он мог бы надавить, так это...

*спустя десять минут*

      Сола стояла на кухне, ужиная, как обычно, в одиночестве, но её идиллию прервал робкий голос в дверях. — Привет, Сол. Она мгновенно обернулась, слегка улыбнувшись, и встала со стула. Он выглядел не так, как обычно — сгорбился сильнее обычного, мял края пончо, не смотрел ей в глаза. И это немного напрягало. Но она решила не торопить его. — Как ты? Что случилось? — она положила ему руку на плечо, наклонившись — девушка была выше его почти на голову. Он с трудом поднял взгляд, и когда увидел этот глаз полный искренней заботой и волнением, внутри что-то его пихнуло и слова вырвались раньше, чем он планировал. — Можно с тобой поговорить? Она на секунду застыла, но тут же моргнула и её лицо стало более напряжённым. — Пошли ко мне.       Из-за криков призраков Долорес не могла слышать того, что происходит в комнате тёти. И этим Бруно и Сола пользовались постоянно, обсуждая то, что остальным членам семьи было знать не обязательно. Раньше это воспринималось как крепость, прочная стена, за которой его всегда ждёт поддержка и увереность,что его выслушают. А сейчас его дёргало только от осознания, что пути назад уже нет. Придётся идти до конца. Как бы трудно не было.       Сола села на кровать, он осторожно опустился радом. Её матрац был совершенно не таким, как у него в комнате. Без пыли, без крови, без страхов под подушкой. И он был мягким, пушистым. Невесомым как облачко, пух, словно призрак. До чего же ему хотелось поспать здесь хотя бы разок, укутаться в тонкое, но тёплое одеяло, закрыться в кокон от всего мира, избавиться от давления, от пресса мыслей и запретных чувств. Но нельзя. — В общем, — начал Бруно с трудом, чуть заикаясь от волнения и страха, — оччень давно хотел тебе сказать, ччто ты мне, я.. ну... я тебя люблю. Не как сестру. Последнюю фразу он буквально выпалил, надеясь, что Сола не услышит его. Он не поднял взгляда, почувствовав, как между ними что-то рухнуло. Наверное, стена его бесконечной лжи.       Они молчали, кажется, целую вечность, прежде чем Бруно ощутил лёгкое прикосновение её ладони, она пододвинулась ближе так, что их бёдра соприкасались. Он не поднял головы, и видел лишь её ноги, обтянутые белыми брюками, которые выгодно подчёркивали её формы. Он всегда замечал это, когда она ненароком наклонялась перед ним, и всегда одергивал себя после этого. Но сейчас, в полумраке, настолько интимном, насколько это можно было представить, чувствуя её холодную руку у себя на спине, как она чуть гладила его, проводя ладонью по торчащим позвонкам, и видя, что её широкие бёдра касаются его, полностью прижавшись, он забыл, что происходит. В штанах нагрелось, и через секунду он с ужасом почувствовал, как ткань натягивается, благо всё прикрывало пончо. — Я знаю, малыш, — её голос вернул Бруно в реальность. Она заговорила тихо, но очень близко к нему, что даже её горячее дыхание доходило до его уха, — Я всё видела, но, думаю, ты знаешь, что не могу позволить нам чего-то. Мы связаны кровью, Бурно, и я уже обещала Теолино помочь, я уже обещала его полюбить, я так и сделала. Прочти, малыш, мне очень жаль, что так вышло, я люблю тебя, но лишь как брата, не более.       Они снова замолчали. Стояк прошёл незаметно, на смену ему пришли слезы. Они, неконтролируемые, горячие, текли из его разбитого сердца, которое рассыпалось на части, почти превращаясь в пыль. Сола всё понимала, умела держать язык за зубами, подбирать нужные слова. Не было случая, когда Сола сделала бы ему больно. Пока он не понял, что влюбился. Да, влюбился, как малолетка, погубив сам себя. Он знал, что больше не найдёт такую женщину, он слишком стар и уродлив, его не примет никто, кроме Солы. Это было его последней надеждой, но её унесло ветром, словно зонт во время урагана. Ему не вернуть её, не найти такую же новую.              Бруно сам не заметил, как слезы потекли по щекам, как из груди вырвался хрип. Она обняла его, прижимая к себе нежно, будто хрусталик, но на деле держа в руках грубый кусок камня, неотесанного и некрасивого. Он не заметил, как обнял её в ответ, как она что-то шептала ему, поглаживая спину. Не заметил, что практически сидит на ней, словно маленький ребёнок. И ему было плевать на всё это. Ничего уже не будет, всё, всё закончилось. Потому что единственное, что для него было в этом мире хорошим и нужным — она, его Сола, и его мечты. Бруно знал, что они несбыточны, но только сейчас понял, насколько. Насколько он был глуп и слеп, что бы желать такое. Он поплатился за свои грешные мысли, он отдал за это всё. Даже больше.