Hold me — Обними меня

Я выла, выла как стая лесных птиц по утру, а все из-за одного препротивного преподавателя, который во мне души не чаял; оставил меня для отработок в этом душном кабинете и спетлял куда-то, минут эдак десять назад, оставляя меня один на один с заковыристыми задачками по анатомии ЦНС . Сессия близилась к своему началу, заставляя мою прогульщицкую душу как можно быстрее закрыть всевозможные долги, что я успела накопить в течение семестра. Приближалась она так же стремительно, как и дата моего скромного юбилея. Двадцатилетие отмечать я не планировала, но некоторые мои знакомые были об этом другого мнения, однако, высказывать его не спешили, прекрасно зная, как резко я реагирую на упреки в свою сторону. По правде сказать, я не была фанатом «Дня Рождения». Этот праздник для меня… Ничего не значит. Раньше, когда мне было лет тринадцать, я вечно ждала этих шумных вечеринок в ресторане матери, очень уж она любила устраивать всякие светские приемы по любому из возможных поводов, мой День рождения исключением не был. Устраивать эти сборища коллег и потенциальных инвесторов она начала, как только мне исполнилось три, и я могла лепетать что-то без умолку не особо заинтересованным во мне дядечкам в дорогих пиджаках. Маму мы за это показушничество не осуждали. Брата в свое время постигала та же учесть, а отец слишком любил эту женщину чтобы возразить. Но, хочу отдать папе должное, он, видя как с годами мне все скучнее прибывать на собственном празднике, стал вылавливать меня у входа в ресторан и увозил куда-нибудь далеко загород. Так в двенадцать он научил меня водить машину, хотя мои короткие ножки с трудом дотягивались до педалей, а потом, следом за автомобилем, научил кататься на мотоцикле. Точнее, он пытался научить меня на нем ездить, но я даже велосипед не осилила, так что оставалось довольствоваться машиной. Над несчастными конспектами я просидела еще минут сорок, пока в аудиторию не завалился уставший и запыхавшийся секретарь. Обычно мы видели его сидевшим в дальнем углу темной деканской комнаты. Секретарь Нофу — молодой парень, на пару лет старше меня, учащийся на последнем курсе бакалавриата и удачно затесавшийся в работники деканата. Нофу был ответственен за группы моей специальности, начиная от первого курса, заканчивая выпускными магистрантами. Это был щуплый, до неприличия худой паренек на пару голов выше меня самой, в белых очках с толстыми линзами и такой смешной, покосившейся в лево, гулькой на голове. — Профессор вышел. Удивительно, но в нашем институте сплошные профессора да доктора наук. Прямо раздражает. Особенно это задевает, когда они начинают тыкать твою безграмотную душу в это носом, мол: «Посмотри кто я и где ты». — Знаю, — Нофу выдыхает и делает неуверенный шаг в аудиторию. — Я пришел сказать, что ты можешь идти. — Ого, а с чего это мне такие бонусы дарят? Обычно на отработках я сижу до рассвета, а тут дай бог час прошел и вот он запах свободы. Он такой забавный, когда вот так у двери с ноги на ногу переминается. Вроде весь такой взрослый, серьезный, при институте работает, но выглядит до ужаса неуклюжим и робким. Нофу знают все старшекурсники, и те, кому не повезло побывать в нашем деканате по выговору (угадайте, кто бывает там чаще всего? Неправильно — Сора). Этот парень совершенно не умеет ругать других за их проступки, потому тайком студенты (и некоторые преподаватели) зовут его «Плюшка». Хотя, думаю, он об этом знает. — А с работами что? — Я демонстрирую парню стопку писанных листов, которую мне пришлось тащить с собой для закрытия некоторых тем. — Потом? — Не знаю… — Совсем как подросток; стоит, мнет подол собственной рубашки и взглядом по кабинету бегает, — Оставь свои записи мне, и, если Профессор Харру, — это он про нашего анатома, — потребует их — я ему отдам. Сейчас на кафедре не очень спокойно, не могу сказать конкретнее, но кажется кто-то из наших студентов влип в не очень приятную историю с полицией. — Что-то серьезное? — Нужно по-быстрому собрать все свое шмотье, пока они не передумали меня отпустить. Нофу неоднозначно пожимает плечами и отходит в сторону, пропуская меня к выходу из кабинета. Дальше спрашивать нет смысла — мне все равно никто ничего не расскажет, зато мой дорогой сплетник-Наки, наверняка уже в курсе всей этой истории. Думаю, стоит спросить у него о произошедшем позже. И вот, только я шагнула за порог института, мне на телефон приходит сообщение. Сообщение приходит от скрытого номера, но я сразу догадываюсь кто был адресатом. И что ему от меня понадобилось сегодня? Решил мне на уши сесть о том, какая я глупая и что давно бы уже могла засунуть в задницу свою гордыню? Эти разговоры у нас, в последние годы, происходят удивительно часто. Приплыли… У меня дрожат пальцы и от того нажать на нужные клавиши становится невообразимо сложно, но я девушка сильная и самодостаточная, с этой непростой задачей справляюсь, победно усмехаясь хитроустроенной раскладушке. «Принцесса, с праздничком. Помню-помню, днюшка у тебя только завтра, но у меня не будет времени завести тебе, бестолочи, подарок. Твой любимый Итиро.» Читала я это сообщение с неприкрытым сарказмом и ядом в голосе. Зубы скрипят от злобы и негодования, но на сообщение я послушно отвечаю. «Я занята.» Для тебя уж точно. Всегда, везде и постоянно. Сообщение с ответом приходит незамедлительно: «Жду тебя через тридцать минут в той кафешке напротив твоего дома. Не придешь и я подпалю твои шторы. Окна в квартире нужно закрывать перед уходом. То, что ты живешь на третьем этаже — тебе не поможет.» Ого, и давно у меня от простого текстового сообщения бегут мурашки? Давно, ведь от этого человека подобная угроза как шутка не воспринимается. Никогда не воспринималась. Поэтому я, после тяжелого вздоха, уверенно шагаю в сторону дома, не забыв выудить из сумки карманную сигнализацию и запихнуть ее в карман пиджака. Дядя Нобоу подарил мне ее, как только я приступила к работе в его мастерской, причитая при этом незатейливую мантру: «Разные мудаки бывают, пригодится», пока что, на мою удачу, не пригождалась, хотя соблазн бывал. Шла я быстро. Можете назвать меня бесхребетной трусихой и не промахнуться в высказывании, потому что это единственная причина моей спешки. К кофейне я подходила со вспотевшим от столь быстрого ритма лбом. Это небольшое заведение на четыре столика в действительности находилось ровно напротив моей высокоэтажки, и я частенько забегала сюда по утрам за кофе или чаем, если не опаздывала на занятия. Дверь была распахнута, запах молотого кофе обволакивал всю улицу, да так сладко, что я зажмурилась от удовольствия. Здесь хорошо, тепло, уютно, и люди за барной стойкой всегда широко улыбаются. Приятное место. И оно бы оставалось таковым, если бы за одним из столиков не сидел он. Высокий, в вечной черной водолазке, которую он не снимал даже в июльскую жару, с черными короткострижеными волосами и каре-зелеными глазами. Точь-в-точь как у меня. Итиро Эито — двадцать пять лет, наследник ресторана «Регоризм» и мой старший брат. К сожалению — родной, но, думаю, мы оба хотели бы другого. Сидит и улыбается, гомнюк. От переизбытка эмоций чесалась шея и руки. Я нервничала. Мне ужасно не нравилось с ним встречаться, пускай и делали мы это крайне редко, но от каждой новой встречи меня мутило и начинала болеть голова. Идти к столику я не хотела, но меня уже давно заметили и заискивающе подзывали своими длинными наманикюренными пальчиками. И я иду. Ноги гудят, но иду, скриплю стулом по каменному кафелю кафе и тяжелым мешком падаю на предоставленное мне место. — Приветик, — голос у Итиро сладкий, сгущенный, как тягучий мед. Он весь такой до тошноты слащавый, но, признаться, это многих подкупало. — Ну что, старушка, добро пожаловать в клуб третьего десятка? — Звучит ужасно, — лучше бы он молчал, это было бы стояще любого подарка на мой День рождения. — Что ты хотел? — сидеть здесь с тобой и распивать чаи по два часа настроения у меня нет. Итиро усмехается и пальцы его ерошат волосы на загривке. — Мама тебе привет передавала, — он щурится, и я прекрасно знаю, что от этого змеиного взгляда ничего хорошего ждать не следует. — Говорит, мол, как там моя дочурка, скажи ей, чтобы возвращалась, –он кривит губы в попытке сдержать смешок, но выходит у него паршиво. — Прямо так и сказала? — Конечно же нет, такое она ляпнет только на смертном одре, и то вряд ли. Так уж вышло, что любимицей я никогда у нее не была. Сарказм в моем голосе он распознает моментально. — Ты и сама знаешь, что от тебя ей нужно только, — он на секунду задумывается в попытке подобрать нужное слово, — согласие в продвижении ее бизнеса? — усмехается, считая свое завуалированное «Выдать тебя замуж за ее знакомого» забавным. На самом деле меня никогда не заставляли выходить за кого-то поневоле, однако незадолго до смерти отца, мамин ресторанчик разросся до невероятных размеров, сетью расползаясь по всему Токио, затрагивая соседние города. После этого она решила, что мне бы стоило сыграть роль в продвижении ее бизнеса с помощью фиктивного брака. Я послала ее очень далеко и сбежала, братец мой оказался менее смекалистым и теперь на его левой руке красуется обручальное кольцо. Уже вот пару лет как. Невесту я так и не видела. Сначала ретировалась я на улицу, переночевав ночь на лавочке в парке (как меня не забрали полицаи по сей день не понимаю). Потом пришла к Дяде Нобоу, тот разрешил жить с ним. Тот год был тяжелым, денег не хватало, и я вертелась как могла… Многим я не горжусь, но в общем и целом, могло быть и хуже. А потом мой дорогой брат подставил мне подножку в жизни. Узнал, чем я занималась в попытке выжить и растрепал матери. Та обозлилась на меня как гадюка на мангуста, а я в свою очередь разозлилась на брата, вот так этот треугольник ненависти (громкое слово) семьи Эито и появился. — Зачем пришел? — Повторение — мать учение. С каждой лишней минутой пребывания рядом с этим человеком живот скручивало все сильнее, так, что я бы предпочла уйти как можно быстрее. Итиро выдыхает наигранно тяжело. Тоже мне, актеришка. К слову, эту его мечту затоптала как раз-таки мама, но это уже лично его трагедия и лезть в нее я не планирую. — Почему ты так меня ненавидишь? Я же твой брат и забочусь о твоей заднице. — Он копошится в карманах. Заботится он, как же, скорее уж пытается искупить вину за то, что сдал меня матери. Выходит у него это по-дрянному. Он никогда не умел извиняться, ни сейчас, ни в детстве. Не скажу, что простого «Прости меня», хватило бы для остужения моего нрава, но начало было бы неплохим. — Братик, — говорю, и у самой ком в горле становится, а его лицо то как перекосило. Не нравится ему это обращение. Никогда не нравилось. — Ближе к делу. Он цокает языком, — видимо я все-таки его тоже раздражаю, — и достает из карманов ключи, протягивая их мне. — Это ключи от машины отца. Ее отремонтировали, поменяли номера и обшили салон новой тканью, теперь она твоя, документы в твоей квартире. — Он встает из-за стола прежде, чем я успеваю возмутится, — Можешь ее сжечь, продать, мне плевать. Маме надоело держать эту развалину в гараже. — Сам ты развалина. — Я бурчу это с детской обидой. Итиро уходит, оставляя меня один на один со связкой ключей на столе. Я давно хотела забрать эту побитую жизнью импалу 1967-го года, с ней связано слишком много воспоминаний, но эта старушка была не на ходу. Дядя Нобоу легко бы привел ее в рабочее состояние, но я не имела права ее забирать. Внутри что-то неприятно щелкнуло. Любимая машина от нелюбимого брата на самый отвратительный праздник в моей чертовой жизни. Что же, звучит более чем иронично. Солнце маячит высоко в небе, и я усмехаюсь. А где сама машина то? Ответ приходит сам собой, когда я получаю смс от Нобоу: «Когда ты придешь за этой каретой?»