Hold me — Обними меня

03. 08. 2003. Тысячи огней выстраивались в ряд, освещая широкую дорогу между шумными будками с развлечениями и вкусной едой. Запах щекотал нос, заставляя голодную толпу, специально не евшую до самого вечера, желающую насладиться угощениями фестиваля, выстраиваться в длинные очереди к прилавкам. Шиничиро устало вертел в руках ключи от мотоцикла, думая о том, как же он стар для таких развлечений, но увы, он, слабый на улыбки и щенячьи глаза, согласился составить Азуми компанию и сходить на фестиваль Мусаси. Ладно, это все ложь и провокация. Шиничиро сам предложил Азуми гульнуть на фестивале, как только услышал о том, что сама девушка там не разу за семнадцать лет не была. Она упрямилась, скалила зубы, бросалась мягким «не нужны мне ваши фестивали», но по итогу, когда Шиничиро пообещал угостить ее яблоком в карамели, сдалась. Общим решением было потащить на эту вылазку Вакасу Имауши — их общего хорошего друга. Не сказать, что парень был в восторге от этой идеи, но согласился он на удивление быстро, с попытки так третьей. Они бы пригласили и остальных ребят из своей маленькой тусовки, но у одного были какие-то проблемы дома, да и сам он, что-то, в последние месяцы на связь выходил редко, а второй товарищ просто пожаловался на ноющий сустав сломанной руки, намекая на приближающийся дождь и отказался. Если кому интересно: дождя, если верить прогнозу погоды, не намечалось ближайшую неделю. Вакаса — невысокий парень с лохматыми, отросшими до плеч белесыми волосами, странноватой сережкой в левом ухе, состоящей из трех небольших шариков красного цвета, и самым миловидным лицом в вашей жизни. Стоящий напротив Шиничиро, тоже медленно, но верно раздражался, будучи уже готовым высказать Азуми пару ласковых слов за ее опоздание. И что, что опаздывает она всего на пару минут? — Вижу ваши хмурые лица с первых ступенек, — на голос парни оборачиваются синхронно. — Вы как собаки сторожевые тут стоите. Азуми улыбается, стукая деревянной подошвой гэта в попытках галопом подняться вверх по лестнице, жаль только в юкате особо не побегаешь. Сегодня, Азуми, кажется впервые за семь лет решила вырядиться в традиционную одежду, и, хочется заметить, что розовый цвет безузорчатого шифона ей крайне к лицу. — Договаривались встретиться в десять. — Вакаса бурчит и супится, походя на злого воробья. Впрочем, хмурое выражение лица следует за ним по пятам, и удивляться здесь внушительно нечему. — Семь минут. — Азуми вздыхает. Подъем по лестнице в быстром темпе стоил ей усилий, и теперь она старательно переводит дыхание. — Я опоздала на семь минут. — На восемь, — Вакаса уже развернулся к подруге спиной, направляясь в глубь фестиваля. — проверь часы. Шиничиро на всю эту перепалку лишь усмехается, подавая Азуми руку, чтобы та поправила сползший на пятку белый носочек. — Ты выдержишь ходить в гэта целую ночь? — Спрашивает он, прекрасно зная все неудобство этой обуви. В ответ ему лишь неоднозначно мычат, да пожимают плечами, мол «к ночи видно будет». И вот они входят в этот беспросветный поток людей, а Азуми старается запомнить каждую мелькнувшую в поле зрения деталь. Она редко бывала на фестивалях, на любых фестивалях, ведь в их семье это было не принято. Обычно любой праздник они отмечали в мамином ресторанчике в кругу их семьи, ее друзей, а после смерти отца Азуми, когда один небольшой ресторанчик перерос в целую кулинарную сеть, любой праздник стал поводом пригласить дядечек с толстыми кошельками, готовых вложиться в этот бизнес. После того, как Азуми позорно сбежала из собственного дома и ее приютил Нобоу — хороший друг ее отца — о веселье пришлось забыть. Первой и основной причиной было желание девушки сэкономить как можно больше денег, дабы не напрягать дядю своими прихотями, и от того ей пришлось от много воздерживаться. Вторая же была менее благородной, и наверное, даже слегка жалкой. У нее просто не было компании друзей, с которыми можно было бы гулять по ночному Токио, громко споря о всяких мелочах, обсуждая школу и вступительные экзамены в колледж. А потом, в один прекрасный вечер, они у нее появились. Кучка бывших байкеров с таким запасом смешных историй, что и за пару лет не перескажешь. И с двумя из них она сейчас пробирается сквозь толпу к ларьку с яблоками в карамели. — В следующий раз нужно будет прийти пораньше. — Шиничиро пыхтит старым дедом рассматривая поблескивающую глазурь на витринах. — Скажем, сразу после захода солнца? — Он указывает продавцу на три красных яблочка, оборачиваясь к притихшим друзьям. — В следующий раз мы просто возьмем с собой Кейзо, он такой громила, что быстро расчистит нам дорогу. — Вакаса усмехается, проверяя время на телефоне. — Фейерверки ведь запланированы на полночь? — Что? — Азуми смотрит на своего беловолосого друга с искренним удивлением. — На «Мусаси» пускают фейерверки? — Она привыкла видеть фейерверки в Новогоднюю ночь или в дни рождения, совсем позабыв о том, что салют — своеобразная японская традиция и пихают его под любые события. В руки девушки торжественно вручают обмотанную в желтые салфетки палочку с ириску. — Конечно, — Шиничиро усмехается ее детской реакции, — и так, думаю пришло время повеселиться. Под весельем парень понимал безвылазное нахождение в самом центре событий фестиваля. Троица бродила по аллее из палаток, то и дело останавливаясь у прилавков с какими-нибудь играми. Вот они тормозят у тира, и Вакаса ругается с продавцом, ведь парень абсолютно уверен в том, что в цель он попал три раза без единого промаха, а банка из-под пива, так и не слетевшая с невысокого пьедестала просто приклеена. Шиничиро приходится оттаскивать его от возмущенного продавца, силой лепеча извинения, параллельно ругая вспыльчивого друга. А вот Азуми старательно ловит золотую рыбку тканевой ложечкой, досадно вздыхая, ведь трепыхающаяся рыбка рвет уже третью лопатку, и она готова пыхнуть от негодования, но Шиничиро и ее оттягивает от аттракциона, щелкая указательным пальцем по носу, в попытке унять ее гнев. К половине двенадцатого Шиничиро орет на завлекалу, который предложил ему сыграть в наперстки. Сано уверен, что его жестоко обманывают, ведь злосчастный красный шарик точно должен был лежать под средней чашечкой, но того там не оказалось. Вакаса и Азуми тащат друга за шиворот на другой конец фестиваля, лишь бы тот не накинулся на хитро ухмыляющегося фокусника. Они останавливаются у небольшой скамейки под деревьями у тропинки к храму. — Нет, вы не понимаете, он мухлюет, — уши у Шиничиро неумолимо багровели, — Вы же видели! — Они все там мухлюют. Работа у людей такая. — Вакаса никогда не был «голосом разума» в их компании, но сегодня видимо решил примерить на себя эту роль. И это, несмотря на то, что он был первым, кто вспылил, не получив своего плюшевого медведя в тире. — Я схожу куплю воды. — Азуми усмехается, ведь друзья у нее полные придурки. — Только недолго, нужно уже выдвигаться к той поляне на холме. — О ней Шиничиро говорил еще в начале их вылазки, обмолвившись о том, что вид на фейерверки оттуда открывается просто потрясающий. Девушка кивает, скрываясь в толпе. Она же не будет уходить далеко, купит водички в ближайшей торговой будке и вернется к своим ворчливым старикашкам. Парни, к слову, старше ее на добрых пять лет, и, что удивительно, разница эта абсолютно никого не смущала. Было ли здесь дело в том, что Азуми сама по себе вела себя старше своих лет или в пофигизме парней — внушительно неясно, но тему эту они никогда не затрагивали, за ненадобностью. Возраст — дело субъективное, и излишне преувеличенное. Просто цифры, просто ярлыки для стандартов общества и уголовного кодекса, но на деле, когда задаются вопросы — о твоей дате рождения думают в последнюю очередь, больше интересуясь твоей малообразованностью или недостатком жизненного опыта. Глупостью, если быть откровенными. Ты и в сорок можешь оставаться беспросветным идиотом, а в двенадцать уже тащить на своих хрупких плечах непосильную ношу жизненных трагедий. У ларька, что странно, очереди не оказалось, Азуми подошла как раз перед тем, как влюбленная парочка оплатила свое мороженое. Продавец щурится, улыбается и причитает о том, какая же Азуми красивая, прежде чем отдать ей бутылку с водой. Далеко отойти от палатки ей не дали. — Воу, девушка, вы тут одна? — Голос грубый, чуть рычащий. Перед ней высокой горой возвышается какой-то старшеклассник, это она понимает по школьной форме на нем. Широкоплечий, загорелый, с выбритыми в затейливом узоре висками. Позади него, пряча руки в карманы широких школьных брюк, стоит еще один парень с похожей внешностью, но чуть ниже ростом. По телу бегут пугливые мурашки. Азуми не была трусихой или параноиком, но она неизменно дергалась если в ее сторону проявляли излишнее внимание. Особенно такие суровые громилы. Юному подростковому разуму сложно мириться с чувством опасности при виде кого-то в два раза больше тебя самой. Можете называть это инстинктом самосохранения, или простой нелюбовью девушки казаться беззащитной. — Не одна. — Она говорит это старательно придавая голосу большей уверенности. Девушка отводит взгляд в попытке обойти громил, но те, явно предугадав ее действия, спешно преграждают путь. — И где же твои спутники? — Тот что крупнее явно не намеривается отступать так просто. — или ты заблудилась? — Ага, и наткнулась на каких-то баранов. — Эта резкая фраза слетает с ее уст прежде, чем ей удается понять смысл сказанного. Никому не будет приятно, если вас без предупреждения схватят за запястье, я ведь права? Вот и Азуми приятно от этого грубого жеста не было, и дело даже не в сильной хватке, скорее уж в нарушении личных границ. — Ты допустила пару ошибок в произношении слова «красавцев». — Бандюга тянет ее за руку, заставляя сделать пару неуклюжих шагов в его сторону, отчего ремешки гэто больно впиваются в кожу меж пальцами даже через ткань носков. — Или у кого-то просто проблемы со слухом. — Азуми неконфликтный человек, усердно старающийся обходить любые споры стороной, но иногда ее железное терпение дает трещину. Громиле эта реплика откровенно не нравится и оттого он хмурит густые брови, наклоняясь ближе к лицу Азуми, обжигая кожу неприятным запахом перегара. Что же, это многое объясняет. — Ты так считаешь? — Он скалится, позволяя разглядеть его ровный ряд желтоватых зубов поближе. Азуми морщится в попытках выдернуть руку из цепкой хватки, но парень лишь сильнее стискивает свою ладонь. После этого вечера у нее на руке наверняка останется синяк. Она поднимает опущенную голову, чтобы упереться взглядом в расширенные зрачки громилы. Он пьян, пьян в стельку, но держится хорошо, даже не шатается. От запаха перегара щекотно в носу, и нервы, которые уже и так были расшатанные бескультурным поведением парней, вскипают пуще прежнего. Азуми еще раз дергает руку, прежде чем бугай вновь решает заговорить, намереваясь закончить недосказанную мысль. — А мне вот кажется… Удар. Глухой и сильный. Настолько, что стоящий перед Азуми громила падает без сознания, прочесав лицом асфальт, и чудом не сбив стоящую рядом торговую палатку. Взгляд Азуми переводит в сторону не сразу, наблюдая за ошарашенным и резко отрезвевшим дружком того, кто приставал к ней какую-то секунду назад. Рядом, в шаге от места, где только что стоял тот громила, теперь, разминая затекшие голени, раскачивается из стороны сторону мелкий, совсем невысокий блондин с невероятными черными глазами. — Не заметил тебя. — Манджиро пожимает плечами строя наигранно-виноватую моську, наблюдая за тем, как громила бессознательно дергается в болезненных судорогах. За его спиной стоит Дракен, усталый и сонный, но не отстающий от своего друга ни на шаг. — Все хорошо? То, что обращается Манджиро именно к ней, Азуми понимает не сразу. — Что ты тут делаешь? — Она смотрит на подростка и все никак не может прийти в себя после произошедшего. Манджиро эта фраза кажется грубой, и он хмурится. Разве не очевидно? Он пришел ее спасти, как самый настоящий принц из той сопливой книжки Эммы — его сестры — которую она читает каждый вечер сидя в гостиной в слух. Но Азуми, судя по выражению лица, этот его порыв не оценила. — Эй ты, малявка! — Голос подает пришедший в себя после шока дружок бугая. — Ты че натворил с Хэком? — Очевидно это было имя отлетевшего на метр парня. — Я же сказал, что просто его не заметил. — Отговорка эта всем присутствующим кажется по истине детской. — Проблемы? По скривившемуся лицу парня было видно, что да, проблема имелась и он бы с радостью ее озвучил, вот только он замолкает так же быстро, как набирает в грудь воздуха для нового крика. Манджиро смотрит на него угрожающе-спокойно, и Азуми прекрасно знает этот взгляд, словно бы дружелюбный, но пробивающий насквозь, как если бы ты взглянул на свое отражение в черном зеркале. — Майки, Дракен? — Гнетущую атмосферу глушит громкий, неизменно строгий голос Шиничиро, так вовремя выруливающего из-за угла. — Что вы тут забыли? Шиничиро бежит взглядом по всем присутствующим и хмурится, замечая на земле бессознательную тушку, тут же обращая свое внимание на Манджиро, все так же беспечно разминающего лодыжки. — А ты еще кто? — Вакаса решается задать вопрос первым, обращаясь к остолбеневшему старшекласснику. Тот хочет что-то возмущенно булькнуть, но, видимо осознав всю невыгодность собственного положения, пожимает плечами крякая что-то на подобии «Никто», спешит взвалить на плечи тушу своего друга, да проковылять к выходу с фестиваля оставляя нашу разношёрстную компанию наедине с их нарастающим конфликтом. — Что тут произошло? — Шиничиро все так же не отводит взгляда от насупившегося Манджиро, но обращается он явно к Азуми. Начинающее синеть запястье Азуми предусмотрительно прячет за спину, наблюдая боковым зрением за заинтересованным взглядом Дракена. — Просто пара отморозков, Манджиро вовремя подоспел. — Она говорит это со слабой улыбкой на лице уже зная о том, что Манджиро влетит за его позднюю вылазку из дома, но углы все же сгладить пытается. Шиничиро эту уловку чует за версту, но пыла его это не сбавляет. — Что ты делаешь здесь так поздно один? — На желающего возразить Дракена он даже не смотрит. — Я же просил тебя не высовывать нос из дома после семи. Манджиро эта претензия непонятна. Он вообще-то помог Азуми, это должно как-то смягчить обстоятельства его непослушания. И что, что Шиничиро решил поиграть в строгого старшего брата и посадил его, Манджиро, на домашний арест за сломанный скутер, что между прочим очень несправедливо, учитывая при каких обстоятельствах он сломался. — Решил прогуляться. — Он говорит это сдерживая тяжелый вздох. — Фестиваль же. — Майки, ты под арестом. — На шее у парня пульсирует жилка. — Выходить на улицу ночью опасно. — Ты серьезно? — Этот аргумент кажется младшему Сано верхом глупости. Он достаточно сильный, чтобы суметь о себе позаботиться. Сейчас Манджиро готов был вскипеть, дай ему только повод. Эти обвинения кажутся ему несправедливыми ровно так же, как и вся эта ситуация с ограничением его свободы. — Манджиро, — осторожно подает голос Азуми, — Шин прав, на улице слишком опасно, вы ведь еще дети и не понятно, что может произойти… Эту фразу ей бы следовало оставить при себе, потому что Манджиро, в силу своей подростковой вспыльчивости, вскипает моментально. — Я не ребенок! — голос он повышает не нарочно, тут же тушуясь, замечая, как Азуми, чуть пошатываясь, делает пол шага назад. Она ненавидела крики. — Ничего бы с нами не случилось. — Манджиро, ночью бродить вдвоем опасно, ты мог пострадать. — Азуми не нравились нравоучения, но от чего-то резкость парня ее обидела и от того она продолжала болтать свое. — Но что-то в передрягу попала тут только ты! — И он замолкает. Резко. Азуми смотрит на него сводя брови к переносице. Да, он ей помог, и она ужасно ему благодарна, но тыкать ее в это носом было не обязательно. Она вздыхает, стараясь сохранить самообладание. — Раз уж ты «не ребенок», то перестань вести себя как дите малое. — А ты перестань вести себя со мной так словно я еще с пеленок не вылез. — Он рычит и разворачивается на пятках так быстро, насколько только позволяла его скорость. — Майки, стой! — Шиничиро кричит ему в след. Манджиро просто убежал, драпанул в неизвестном направлении, теряясь в толпе. Над компанией повисла немая тишина. Азуми думала о том, что ей бы следовало подбирать слова, а Шиничиро о том, что Манджиро слишком бурно реагирует на фразы Азуми и он прекрасно знал причину, пускай и пытался ее игнорировать. Его младший брат питал весьма теплое чувство к его лучшей подруге. Теплое, но запретное, то, что он с трудом бы мог одобрить, но от чего-то никогда его действиям и словам не препятствовал. Вакаса треплет застывшего в немом оцепенении Дракена по плечу. Бедный парень, ему вечно приходится становится свидетелем подобных стычек. — Я так понимаю, остаток вечера мы проведем в поисках твоего братца? — Вакаса выдыхает, наблюдая за тем, как Шин нервно подпаливает свою третью за вечер сигарету. — Его нужно найти пока он не напоролся на неприятности. Все четверо кивают, разделившись. Что же, вот вам и первый, за долгие годы жизни, фестиваль Мусаси. Пожалуй, его Азуми забудет еще не скоро.

***

Она натерла себе ногу еще десять минут назад, блуждая по протоптанным тропинкам меж деревьев в этой посадке у храма. Блуждала она, как все мы понимаем, в поисках одного блондинистого чуда, так по-ребячески убежавшего в неизвестность. А еще называет себя взрослым. От этой мысли на ее лице мелькает слабая полуулыбка. Манджиро действительно иногда кажется старше своих лет, и дело тут не в его тяжелом взгляде, дело было в его мыслях и идеях, в том, как он отзывается о своих друзьях, как ведет себя с окружающими и как иногда замолкает в задумчивости. Все это было мимолетно, незначительно, но Азуми замечала, подмечая эти мелочи где-то у себя в голове, в воображаемом личном дневнике. Ветка под ее ногой хрустнула и от шума девушка вздрагивает. Не любит она бродить в потемках, особенно когда бродить приходится одной. — И где ты есть? — вопрос этот, как и предполагалось, остается без ответа. Вдалеке, за парой деревьев, мелькают слабые огни торо и она решает пройти к нему, неожиданно выкарабкиваясь к задней части храма Мусаси. Здесь тихо, спокойно и пахнет водой (видимо из святого источника). Слабый свет фонарей придает атмосфере некую таинственность, и она ненароком заглядывается на покрытые мхом каменные стены старого, как сама Япония, храма. Азуми не была верующей, но и не отрицала присутствие в своей жизни чего-то таинственного, и, возможно, волшебного. Верить во что-то все равно приходится, иначе, без этой веры, можно легко потеряться. Всегда приятно, когда можно обратиться к чему-то нематериальному за помощью или кинуть желание в воздух, в надежде на его исполнение. Храм она обходит неспешно, обходит, чтобы на ступеньках заметить тонкую, неизменно родную фигуру. К парнишке она подступает чуть прихрамывая на левую ногу. Кажется, гэто она больше не наденет. — Можно присесть? — Спрашивает она это у светлой макушки. Манджиро чуть дергается, но взгляда не поднимает. Этого и не требуется, ведь голос этот он узнает даже в шуме гудящей толпы. Слишком уж он ему полюбился. Азуми присаживается на ступеньки с досадой замечая, что умудрилась порвать подол своей юкаты, видимо зацепившись в лесу за торчащую корягу. Они молчат, и подпевают этой тишине лишь стрекочущие где-то вдали цикады, да шум машин, доносящийся с ближайшей трассы. — Почему ты убежал? — Она спрашивает это разглядывая собственные пальцы. Бледные, длинные и неизменно холодные. — Шини беспокоится, ты же знаешь, этого старикашку нельзя заставлять так нервничать. И вот опять она старается свести все в шутку, своими странными, глупыми фразами. Манджиро этого порыва не оценил. Ему не нравилось, когда Азуми пыталась прятать свои настоящие эмоции под маской клоуна, а делала она так, он стал замечать это пару месяцев назад, ужасно часто. Голову он вскидывает резко, упираясь взглядом в повернувшую в его сторону лицо Азуми. Он смотрит на нее внимательно, выжидающе, ползая глазами по мягким чертам ее лица и все никак понять не может, что же он делает не так? Почему она продолжает игнорировать его слова и чувства, которые он так открыто высказывает? — Прекрати считать меня ребенком. — Он говорит это глухо, но Азуми все же удается расслышать. В ответ на это она лишь молча опускает глаза. Она бы и рада сказать, что он и есть ребенок, но эти дурацкие фразы, так глупо слетевшие с ее языка на фестивале лишь попытка скрыть что-то, чего она не должна ощущать по отношению к этому взбалмошному пацану с наполеоновскими планами. Это чувство… оно еще прозрачное, фантомное, но уже зарождающееся где-то груди, глубоко под ребрами. — И прекрати игнорировать то, что ты мне нравишься. — Манджиро выдает это на одном дыхании и Азуми замирает, кажется только, что из ее легких выбили весь кислород. — Почему ты это делаешь? — Я и не игнорирую. — Игнорирует. Она просто старается этого не замечать, пытается не принимать близко к сердцу, потому что знает, через какое-то время это погаснет, через какое-то время Манджиро отпустит от этой временной симпатии, а она, такая глупая и верная собственным эмоциям, просто не сможет с этим смириться. По крайней мере так она считала. И они снова замолкают. Чувства Манджиро по отношению к Азуми с первого дня казались ей странными. Парнишка, буквально на следующий день после их знакомства, заявил ей, что влюбился. Конечно в тот момент она отшутилась, мол: «ну тогда попробуй завоевать мое сердце», с этого то все началось. Наверное, Манджиро принял это за вызов, потому что после этой фразы он неустанно пытался показать ей свои чувства, то в подарках (мелких, но приятных), то в словах, то в действиях. Иногда удачных, иногда не очень, но Азуми, кажется, с каждой новой его попыткой забывала о том, что парню-то, всего двенадцать и все его действия — это лишь подростковая заинтересованность в чем-то новом. Так она себе говорит уже второй год. — У тебя носок в крови… — смотрит на ее ногу и печально вздыхает. — Давно? Он тянет руки, желая посмотреть поближе и пощупать небольшую ранку, но Азуми его тормозит легким касанием ладони. — Все хорошо. — За исключением навязчивых мыслей о том, что она постепенно сдается под обаянием этого парня. — Идем. Нас уже заждались, наверное. И они встают, встают под громкий выстрел фейерверка, да такой резкий, что Азуми невольно вскрикивает, хватаясь за протянутую Манджиро руку. — Это просто салют. — Манджиро улыбается этому ее испугу, но успокаивающе поглаживает большим пальцем тыльную сторону ладони девушки. — Смотри. — Он кивает куда-то в сторону. И Азуми смотрит, смотрит на тысячи пылающих огней и взгляда оторвать не может от летящих во все стороны блесток. — Красиво… Она шепчет и Манджиро на этот шепот лишь согласно кивает. На языке его застывает фраза «Как и ты». В ночном небе над Токио полыхают цветные огни фейерверков. 04.08.2005. Это просто ужасно, просто отвратительно, и как эти идиоты вообще сумели дожить до пятнадцати лет? Просто немыслимо. От чего я негодую? Да от того, что друзья мои полные идиоты. Безбашенные и до одурения смелые. Манджиро позвонил мне в пять утра (буквально двадцать минут назад) с такой себе новостью. «Дракен в больнице» В тот момент я думала, что от нервов потеряю сознание. Да, возможно я и могу показаться вам той еще пофигисткой, которая на любое событие лишь скептически пожимает плечами, но Дракен никогда не бывал в больницах. За все эти годы наши с ним дружбы, на кушетке я видела его всего единожды: на плановом медосмотре в школе. Масла в огонь подливал еще и голос Манджиро. Встревоженный. Вы сколько вашей душе угодно можете твердить мне о том, что говорил он эту фразу более чем спокойно, но я отчетливо расслышала, как дрогнул его голос. И поэтому я сейчас, нарушая всевозможные правила дорожного движения, лечу в больницу. Перед этим, правда, пришлось еще заехать домой к Кен-чику (если бордель можно назвать домом) и взять у милого менеджера, с коим мы знакомы уже года два, пару вещей для Дракена. Я ведь уже говорила, что не люблю больницы? Не люблю этот едкий запах лекарств, не люблю свет белых стен и не люблю ощущение смерти в длинных коридорах. Все это заставляет меня нервничать, вспоминая о прошлом. Когда отец умер нас пригласили в морг на опознание. его бледное, посеревшее лицо все так же стоит у меня перед глазами. Лицо и след от пули, пробившей легкое. Палата, в которой находился Кен-чик, располагалась на втором этаже, в отделении реанимации. Этот факт уверенности в его целостности мне так же не придал. Вот я захожу за угол и останавливаюсь. Манджиро… Сидит на кушетке в коридоре перед палатой и безэмоционально сверлит взглядом собственные ноги. Ноги у Манджиро, конечно красивые, но что-то мне подсказывает, что разглядывает он их не по этой причине. Подхожу я к парню как можно тише, но меня выдает шуршащий в руках пакет. Голову он не поднимает. Видеть Манджиро таким уставшим выдается крайне редко. обычно он плещет энергией и уверенностью, а сейчас… сейчас его так и хочется обнять, но этот порыв нежности я подавляю и просто присаживаюсь рядом. Мы сидим в тишине и я с трудом подбираю слова: — Расскажешь, что произошло? В ответ мне лишь молча качают головой. Значит позже. — Давно ты здесь сидишь? — Было бы хорошо, если бы мне все-таки ответили, но Манджиро лишь неоднозначно пожимает плечами. — Ты ногу натер. — А я говорила, что рано или поздно это случится, если он не перестанет носить эти поганые шлепанцы двадцать четыре часа на семь дней недели. — Я знаю. — Вот и первый контакт. — Болит? Я тянусь рукой, желая проверить, насколько большая там ранка, но меня останавливают легонько касаясь ладони пальцами. Касаются. чтобы сгрести в охапку, сжимая. Руки у Манджиро теплые, горячие. Он сам по себе весь теплый и комфортный, как домашняя печка. Руку я решаю не отнимать. Пускай, если ему так спокойнее. Наконец он решается мне признаться: — Я так за него испугался, Азу. — Вздох у него получается коротким, но усталым. — Просто до ужаса. И я киваю, зная, что его слова чистая правда. — Езжай домой, Манджиро. — Руку мою сжимают крепче и на этот жест я лишь усмехаюсь. — Ты всю ночь не спал, иди, я побуду здесь. — У тебя экзамены. — А откуда ты знаешь мое расписание, а? — Он на три, думаю к тому времени ты или Эмма вернетесь в больницу. Большим пальцем он методично поглаживает тыльную сторону моей ладони, и я, неосознанно млею от этих касаний. Нежных, трепетных и невероятно ценных. Но руку мне убрать приходится, чтобы встать и пройти в палату, пускай и сердце от этого решения неприятно колет. — Увидимся днем. Дверь я закрываю под пристальным взглядом черных глаз.