Квартира на двоих

      Прекрасный янтарный город Санкт-Петербург окутывала вечерняя тьма. Прохожие стремительно шли в сторону своей любимой уютной квартиры, что пахла так по-родному и истинно по-домашнему, а некоторые задорно выбегали из подъезда, чтобы провести целую незабываемую ночь в чудесной компании любимого человека или лучших друзей.       Чёрное, беззвёздное, немного туманное небо начинало доминировать над светлым и ясным дневным, что кому-то нагоняло тоску, а кому-то дарило вдохновение и становилось музой, спуская с небес новые строчки очередной композиции или душераздирающего литературного произведения искусства.       Звонкий, неумолкаемый смех отдавал эхом где-то издалека, долетая мелкими звуковыми частицами до людей этого района. В квартирах зажигался тёплый желтоватый свет или включался телевизор, открывая все карты своим отражением в незашторенном окне.       Ночь — это таинство, скрывающее за своей стальной дверью тысячи секретов, слёз, боли, радости, страсти, любви, воспоминаний, историй… Каждый был неповторим, каждый был один, каждый просто был, а не казался.       Во мраке ночном снимаются маски, открываются честные глаза, выглядывая из-под длинных, густых, чернявых ресниц, и выплёскиваются истинные мысли, заложенные на дне Марианской впадины в разгар солнечного дня.       Ведь в полночь просыпаются страхи, которые, казалось, были давным-давно побеждены и обездвижены. Они монстрами выходят из-под мрачных кроватей или вылезают из забытых чуланов, пугая живущих своей безразличностью и холодом, что абсолютно идентичен их отношению с ушедшим днём.       Чувства просыпаются из долгого сна, поглощая влюблённых и вовлекая в танец тех, кто днём скрывается. От тьмы не улизнуть, не скрыться, не удрать, ведь лишь она способна к могущественному одолеванию потайного «Я».       Этот вечер был субботний. На кухне горел чуть желтоватый свет, создавая теплую, домашнюю атмосферу. Несмотря на гробовой холод за окном, в помещении было комфортно, в меру жарко. Всё пахло женским сладковатым парфюмом, что нежно пьянил вошедших своим умопомрачительным шлейфом.       Алёна разливала кипяток по идеально белым чашкам с какой-то неразборчивой чёрной надписью, шумно размешивая светлые кубики сахара, ударяя чайной ложкой о стенки кружки.       Девушка улыбалась и была в приподнятом настроении, чего не скажешь про сидящего за столом Попова. Арсений не сходил на счастливого человека, его угрюмое, напряжённое лицо яро кричало о войне, идущей в голове владельца. Звук биения ложки о чашку накаливал обстановку, вызывал позывы агрессии, что были по истине упорно и сложно потушены. Хотелось домой: сидеть на своей кухне, кушать приготовленную Антоном пасту, читать очередную записку, оставленную исключительно для брюнета. Тогда бы и настроение было воодушевлённое и чувство отдыха пришло бы непременно. — Ты будешь что-то? — разворачивая корпус в сторону Арсения, спросила девушка, — Может какой-нибудь бутерброд сделать или печенье достать, там есть с шоколадной крошкой?       Я хочу бисквитный фруктовый торт с огромной прослойкой крема, приготовленный Антоном. И всё это сладкое сумасшествие скушать целиком ложкой под «Друзей», хихикая с различных несуразных ситуаций. А что он там сейчас делает, интересно? Может тоже чай пьёт, а может книгу читает или вовсе рисует очередной шедевр, держа в руках тонкую кисть… — летал в облаках Попов, перескакивая с мысли на мысль, что в результате были нещадно оборваны повышенным тоном Алёны. — Э-эй, ты тут? Арсе-е-е-ений… — махала та растопыренными в стороны пятью пальцами перед его глазами, обращая на свою персону хотя бы немного внимания. — Да-да, прости, задумался, — несильно помахав головой в разные стороны, будто выходя из транса, отреагировал брюнет. — Что ты спрашивала? — насупив брови, переспросил он. — Будешь ли ты что-то ещё кушать к чаю? — раздражённым голосом повторила Алёна.       Её выводил из себя факт, что молодой человек, с которым они не виделись с позапрошлых выходных, находится где-то в прострации, а не здесь в моменте. — Нет, спасибо, мне чая достаточно, — сказал, как отрезал, Попов и принялся попивать горячий чёрный с долькой апельсина, складывая губы в трубочку, остужая ароматный напиток.       Они пьют в тишине. Арсению это лишь на руку. Истощённый мужчина, вымотанный за неделю разрушительными эмоциями, мыслями, анализами, наслаждается умиротворением и спокойствием, чего не сказать про девушку, сидящую напротив и попивающую напиток, параллельно поглядывая исподлобья. — Ты чего так на меня смотришь? — тихо и будто между прочим задаётся вопросом старший, предварительно чуть не подавившись от этого напрягающего взгляда. — Просто… Арс, вот скажи, мы не виделись две недели, практически не созванивались и совершенно не пересекались, ведь ты занят. И даже доли желания поговорить со мной, посмотреть в мою сторону нет? — с режущей дрожью в голосе спрашивает Алёна.       Голубоглазый мнётся, не знает, что ответить, дабы не лгать, но и не причинить боль словами. Она прожигает его требовательным взглядом, а Арсений просто сидит, втупившись в одну точку.       Телефонный звонок.       Облегчение опускается на широкие, немного подкачанные плечи брюнета. В уме он тысячу раз уже успел поблагодарил судьбу за посланный в эту минуту звонок.       Не стоило так радоваться.       Девушка, сидящая напротив, лишь закатила глаза и проводила ушедшего от разговора парня взглядом.       Входящий: Мария Александровна       Удивление отчётливо появилось на лице Попова. Он знал, что Маша звонит лишь в самых критических случаях, ведь знает, как сильно мужчина печётся о жизни и здоровье маленькой Мии. — А-алло, — аккуратно начинает, — добрый вечер, Мария Александровна, — приветствует он. — Привет, Арсений, — до мурашек грустным и подавленным голосом говорит она, — мне очень жаль. Пару минут назад Мия скончалась.       Фраза пулей пробивает грудь брюнета, сдавливая и перекрывая кислород, будто кто-то нарочно заткнул все дыхательные пути и не разрешает сделать хотя бы глоток. Рук касается невозможный тремор, ноги подкашиваются, становясь ватными и атрофированными. В горле пересыхает, создавая ощущение только что преодолённых десяти километров по Сахаре без остановки и права на передышку. Глаза окутывают слёзы: болючие и до невозможности горькие. Те скатываются по пылающим, красным щекам, оставляя липкие, вечные дорожки, от которых никакими усилиями не возможно будет отмыться. — Арений, вы меня слышите? — А... д-да, — выдавливает из себя с огромным трудом медбрат. Две буквы остались в голове, сложившись в нечленораздельное согласие. — Вы приедете, вас ждать?       Голубоглазый возвращается на Землю, осветляя мысли и выходя из неизмеримого пространства. Резкий удар где-то в зоне грудной клетки, и он окончательно здесь.       Арсений нервно срывается с места, хватает ключи, рюкзак и с отчётливым, характерным, громким хлопком двери покидает помещение, мигом преодолевая многочисленные лестничные ступени. С нечеловеческой скоростью мчится в сторону метро, ведь мозг явно не соображает, а следственно и не приходит осознание, что некуда спешить, поздно…       Давно уже неспокойное сердце колотится в груди, норовясь проломить рёбра, дабы выбраться наружу и покинуть навсегда это уставшее, измотанное, надоевшее тело. Пульс заметно учащается, белая пелена окутывает с головой, перекрывая все дыхательные пути: грудная клетка демонстрирует свои действия, а кислорода не становится больше, дышит и не может надышаться…       Боль сжимает всё тело, пытаясь намертво задушить. Всё млеет, создавая туман и слёзную призму перед опухшими, красными и такими пустыми глазами. Серые двери лифта с нехарактерным звуком открываются, и сильный, концентрированный больничный, уже ставший противным запах ударяет по слизистым. Сколько лет он здесь работает, но привыкнуть никак не может.       Арсений проходит через широкую арку, попадая в длинный коридор, что тянется до самых больничных окон. Стены белые, как никогда раздражительно идеально белые, от них абсолютно точно можно сойти с ума даже не заметив того. В конце фальшиво бесконечной тропы, выложенной из светлой квадратной плитки, голубоглазый видит девушку лет 28-30, а рядом с ней сидит мальчик, покачиваясь на стуле, прикрыв ладонями лицо. Мужчина узнает в нём того самого, юного джентльмена, чьи письма без остановки вызывали яркую детскую улыбку на девичьем лице. — Здравствуйте, — шепотом вкидывает приветствие Арсений, сопровождая слова лёгким наклоном головы, а следом переводит взгляд на мальчишку, что открыл своё личико и сейчас внимательно смотрит, изучая пришедшего. — Привет, Клим, — протягивает руку Попов и пытается выудить из себя хоть долю псевдо улыбки. — Здравствуй, Арсений, — здоровается тот и с силой пожимает подрагивающую, холодную ладонь старшего.       Мама обводит взглядом брюнета, встает и удаляется куда-то вглубь коридора, исчезая за поворотом. — Ты… виделся с ней? — неуверенным, севшим голосом выдаёт Арс. — Да, — кивает мальчик, — я будто бы чувствовал, поэтому уговорил маму прилететь сюда на время и… как видишь, был прав.       Юный блондин проговаривает все слова чётко, без единого содрогания голоса, что удивляет Попова, заставляя пройтись сощурившимся взглядом, очерчивая мальчика с ног до головы. — Что ты чувствуешь? — предварительно прочистив горло, аккуратно задал вопрос старший.       Два тёмно-карих глаза, наполненные удушающей пустотой, смотрят в глубокие потемневшие океаны напротив. Но буквально через долю секунды взгляд заметно смягчается и наполняется сомнительным смыслом. Арсений заглядывает, норовясь хоть что-то понять, а Клим лишь прищуривается и складывает руки на острые коленки. — Я был к этому готов, — твёрдо произносит Лим, — последнее её письмо очень отличалось от предыдущих: почерк неровный, будто руки дрожали, мысли нескладны, хотя всегда было иначе. Абсолютно точно чувствовалось, что стало хуже, что нет… прежней эмоции в письме, что… улыбка угасла, сменившись на отчаяние, понимаешь? — срываясь на последнем слове, ставит риторический вопрос кареглазый. — Мы через многое прошли, боролись, как могли. Уверен, если бы не эти чувства, то закончилось бы всё гораздо раньше… Я любил её, люблю до сих пор и уверен, что эта детская, светлая эмоция останется со мной навсегда, даже когда вырасту, — ком ощутимо подкрадывается к горлу, но Клим лишь прокашливается, продолжая. — Я же с мамой улетел и потерял сотню совместных минут тогда, поэтому… Арсений, да, это странно, что какой-то маленький, необразованный пытается чему-то научить, но, пообещай, никогда не тратить времени! — с мольбой в таких вмиг повзрослевших глазах смотрел юный парень. — Я... я, об-бещаю, — заикаясь, выдаёт старший. — Мне нужно идти, там мама ждёт, а тебя Маша в кабинете тоже, — приподнимается со стула Клим и удаляется, оставляя после себя лишь ритмичные постукивания подошвы по плитке, что эхом ещё надолго засядут в уставшей голове Попова.       Сердце стучит так громко, будто басы, отбивающие особый, только ему известный, заученный ритм внутри. В голове не укладывается, что пару минут назад сидящему здесь вот, рядом, мальчику всего лишь одиннадцать лет.       Маленькое накрытое тело лежит перед взрослым Арсением, который нещадно пытается остановить непослушные, горячие слёзы. Есть ощущение, что те, как кипяток, могут оставить красные шрамы на лице, покрытом щетиной. В памяти почему-то возникает воспоминание из глубокого детства, которое уже давным-давно было забыто или отложено на дальнюю полку воспоминаний. — Мама, а..а что с ним? Почему папу забрали дяденьки в халатах? — всхлипывая, спрашивает дрожащим голосом маленький Арсений. — Сынок, посмотри на меня, — опускается на колени перед ним мама и берёт две маленькие ручки, накрывая те своими нежными, мягкими, женскими ладонями. — У всего есть время, Арсюша, всё когда-нибудь заканчивается: игрушки ломаются, заканчивается мультик, люди превращаются в облака… — А как достать до этого облачка, дотянуться? — Нужно просто подумать…       Вот тогда, впервые, ещё такое маленькое, юное, хрупкое сердце узнало, какого это, увидеть смерть родного человека…       Брюнет остолбенело смотрит на белую простынь, что берётся в некоторых местах складками. Затем мелкими, беззвучными шагами подходит ближе и трепетно-трепетно, нежно-нежно касается запястья теперь уже вечно восьмилетней принцессы, что стала такой родной… такой его.       Мужчина чувствует себя невозможно маленьким и попросту беззащитным, незначительной пылинкой в этом несправедливом мире, что не впервые забирает любимых. От усталости подкашиваются ноги. От вспоминания родных детских глаз заканчивается воздух в лёгких. А потом в сознании проводится параллель, точнее возникает одна настырная мысль, бросающая в холодный пот и вызывающая уйму мелких, противных мурашек. Кира. А вдруг…       Уносится Попов в размышления, что вызывают животный страх до тяжести в голове и слабости в конечностях. Перед глазами вновь образуется пелена, а в ушах дикий звон, вроде бы церковные колокола пробивают в самое нутро своим навязчивым «бам-бам», что вызывает ком тошноты, оказавшийся каким-то образом прям около горла. Голова идёт кругом, как будто человека с акрофобией затащили на Американские горки, пристегнули и оставили без выбора: или ехать, или ехать.       Ничего не соображает голубоглазый, лишь смотрит на обездвиженное, безжизненное тело и дрожит, будто от холода в минусовую температуру. Минут двадцать понадобилось, чтобы вернуть себя в чувства самостоятельно, без посторонней помощи. И вот потрёпанный не только визуально Арсений, у которого тёмная чёлка взлохмачена и спадает немного на глубоко синие, штормящие глаза, а кровавые от нервных укусов губы дают о себе знать привкусом железа и ноющей болью, стоит около больничной кровати. Вокруг лишь белые, такие ненавистные стены, что создают иллюзию заточённости в вечных бетонных перестенках. — Спи спокойно, мой маленький, светлый лучик, — говорит он особенно нежным шёпотом, а потом тихо разворачивается на пятках и беззвучно выходит в коридор, прикрывая дверь, держась за холодную ручку, что пробивает до костей.       Как добирается домой Попов не помнит, как попадает в квартиру тоже, брюнет приходит в себя, лишь когда аромат женских духов на контрасте пробивается прямо в нос, а тонкие, женские руки показываются из-за двери, а следом и сам утончённый силуэт. — И где тебя носило? Можно было объясниться или хотя бы смс кинуть, что аж через почти три часа вернёшься? — строгим и раздражённым голосом наезжает девушка. — Я для тебя совсем пустое место, да? Ты пришёл раз в столетие ко мне и то с кислым лицом, будто не рад, а потом сбежал куда-то, не закрыв дверь…       Арсений медленно поднимается с колена, окончательно освободив себя от в миг ставшей неудобной обуви, и смотрит, пустыми глазами, пытаясь найти отклик во взгляде собеседника. — Я б-был в бол… — севшим голосом норовит объясниться Попов, но его перебивают. — Знаю я уже где и зачем ты был! Серёжу набрала, — говорит, как отрезает, она, предвидев грядущий вопрос, что так и остался немым отгласом на губах старшего.       Голубые глаза в лёгком недоумении округляются, выглядывая из-под длинных, чёрных ресниц. В голове вовсе не укладывается её реакция. Ведь если Алёна знает о смерти Мии, прекрасно понимая, как эта маленькая кроха была важна для старшего, так почему же тогда так отзывается и говорит с ним?.. — Попов, ты не забыл обо мне? У тебя есть девушка и её зовут Алёна, а ещё она стоит сейчас перед тобой. Арс, ты помешан на работе, на этой девочке, которая вообще никакого отношения к тебе не имеет и сестр… — Рот! — крикнул Попов. — А то что? Правда глаза режет? Тебе не десять лет, чтобы верить в чудеса, и я тебе всегда повторяю, что и Кира твоя в скором времени скончается. Арсе-е-ений, да прислушайся же ты наконец! — с некой мольбой в голосе, в порыве достучатся, говорит девушка. — Хватит тратить деньги и силы на неё, ведь поддержание жизни — это не означает «вылечить навсегда». Ты собираешься до конца дней покупать эти ёбаные лекарства по заоблачной стоимости? А если те перестанут действовать? Попов, летальный исход неизбежен! — уже в ярости извивается та. — Ал..лёна, ты себя слышишь? — с долей непонимания в голосе, начинает шёпотом Арсений, — Да какого чёрта ты это говоришь? — запуская руки в волосы, взрывается голубоглазый. — Знаешь что? — ставит он риторический вопрос и продолжает: — У нас ведь не один раз был такой разговор и твои неоднозначные ответы всегда вызывали напряг, но я не подавал виду, а теперь всё на лицо, не так ли? — стоит со сложившимся окончательно пазлом в голове. — Я не смею больше присутствовать в твоей жизни, что наполнена лишь материальными заморочками, которые перекрывают все рамки морали. Я не готов дальше иметь отношения с человеком, не уважающим мой выбор и думающим лишь о собственных интересах и выгоде, — вскипает Попов. — Всё кончено. Я не хочу быть здесь. — выделяет он каждое слово: чётко, ясно, раздельно. — Мне противно и досадного от того, что только сейчас сумел открыть глаза, — на выдохе завершает Арсений.       Последние фразы прозвучали уже в подъезде, а затем и отчётливый, громкий хлопок дверью, которую больше никогда не откроет голубоглазый, высокий брюнет с добрым, трепетным, побитым на мелкие крупицы сердцем. От отчаяния ужасно хотелось напиться. Чтобы аж до беспамятства, до тошноты и дезориентации в пространстве. Забыться.       Чуть отросшие ногти впиваются в ладони, вызывая пульсирующую, ноющую боль. Хотелось до крови, до металлического привкуса во рту, но получилось только оставить следы, что вскоре покроют ладонь красноватыми пятнами.       Холод ночи окутывает с головой, не давая согреться даже от быстрого шага. Пар изо рта белым туманом окутывает пространство перед носом, а руки каменеют, покрываясь красным оттенком. От такой бодрящей температуры хочется несомненно сбежать, укрыться и чтобы кто-то принёс кружечку горячего чая с сахаром и долькой цитрусового, но увы никого нет.       Руки-ледышки нервно ищут телефон по всем карманам и находят, пытаясь достать его, что получается не сразу, вызывая агрессию и раздражение. Окоченелые пальцы скользят по экрану в поисках знакомого номера, подушечки будто опираются и попросту не хотят этого звонка, нарочно вызывая отчаянный прилив агрессии и доли затуманенности. — Ал-ло, — хриплый голос слышится по ту сторону, — Арс? — Ты можешь меня забрать, очень холодно… — пожимая плечами, говорит Попов, хотя этого Матвиенко никак не сможет увидеть. — А… да, да, хорошо, никаких проблем. Откуда-то? — Серёж, я недалеко ушел от двора Алёны, тут ещё мини-маркет рядом, — с благодарностью и дрожью в голосе от холода говорит голубоглазый. — Договорились, скоро буду, — протараторил Серёжа и было слышно, что тот поднялся достаточно резко с кровати, а затем сбросил вызов.       У лучшего друга в квартире было очень тепло и по-домашнему уютно. Забавная девушка Матвиенко готовила закуску, а Серёжа разливал прозрачную жидкость по рюмочкам. Хотелось почему-то именно такой суровой, банальной водки, а не этот ваш гурманский утончённый виски со льдом или коньяк.       Милая, невысокая девушка закончила расставлять на стол нарезку из разных видов колбас: сыро-копчёная, сыро-вяленая, а также хамон и шинка, ещё на поверхность опустилась емкость с маринованными шампиньонами и тарелка с соленьями: хрустящая капуста, огурцы, помидоры. Она лишь пожала плечо Попова и удалилась в совместную с Сергеем спальню, закрыв за собой двери и на кухню, и в комнату. — Такая она у тебя хорошая… — подперев рукой щеку, буквально пропел Арсений. — Эх, это да… — мечтательно, сидя в той же позе, согласился Косичка. — Арс, но ты же явно не об этом хотел поговорить. Давай выпьем и начнём по порядку, — ободряюще произнёс лучший друг, подталкивая прозрачную рюмку ближе к приятелю.       Арсений лишь кивнул и, не чокаясь, опустошил стопку, закусывая хрустящим солёным огурцом.

Следует не забывать, что у страха глаза велики.