Квартира на двоих

      Иногда хочется не высовываться и стереть себе из памяти некоторых особей, а может и всех сразу. Вот щёлкнул пальцами, подумав о нежеланном, и удалил все остатки воспоминаний и побуждений навсегда.       Давно уже объявился бывший. Честно тебе сказать, никакой радости не испытываю, порою хочется выкинуть телефон из окна или выколоть кистью глаза, чтобы не читать мерзкое: «Антош, может всё же сходим куда-нибудь?» Пиявка доставучая, чёрт бы его побрал. Я естественно знатно охуел, узнав, что Эд перебрался в Питер: от аристократичных повадок в нём дырка бублика, от толерантности и воспитанности — чёрная, бездонная пропасть, зато лжёт он абсолютно точно на высоте, могу даже поспорить, что никто его не переплюнет в этом деле.       Я начал напрягаться, ведь каким-то образом тот может узнать адрес и пожаловать в гости, чего бы отнюдь не хотелось, страшновато, знаешь, учитывая все его повадки прошлого, забыть их не могу до сих пор, бр-р-р. Но пишу не об этом, точнее не только… Около микроволновки в вазочке для конфет и всякой сладкой дребедени я выложил только-только испечённое «нечто» по новому рецепту, который откопал на просторах интернета. Уж больно хотелось отвлечься и час-два не думать о происходящем. Сам не представляю какого то на вкус, на вид достаточно сносно, отравиться ты не должен (смеюсь). Напиши как тебе, ладно? Крайне важен твой вердикт.

Приятного,

Антон.

***

      Прикрытые вафельным, пёстро-красным, не удивительно, полотенцем лежали те самые «нечто», походящие на шоколадные маффины с белыми каплями. Арсений отметил, что внешний вид взаправду привлекателен, так и просят, чтобы их скушали непременно. Брюнет тянется тонкими пальцами, обхватывая сладкое изделие снизу, отправляя в рот, дабы тщательно посмаковать, распробовать.       Глаза правда закатываются от удовольствия, а вкус дарит истинный гастрономический оргазм. Не приторное, рыхлое, мягкое тесто тает на языке, окутывая ротовую полость за гранью утончённым шоколадным вкусом. Молочные капли слегка похрустывают, создавая игру текстур, отдаваясь где-то там разливающимся удовольствием. У Антона несомненно талант, вновь кивает, будто наводя раннее поставленную галочку ручкой до дырки, затем откусывает ещё несколько медленных раз, опустошая руки; облизывается, как котяра наевшийся до поволоки в глазах сметаны, окидывает взглядом стоящую рядом посудину и накрывает ту, протяжно выдыхая.       Сеня трёт усталые глаза, поднимается, разбрасывая скрип долголетнего стула по кухне и разминает плечи, затекшие ещё во время трудного рабочего дня. Мышцы противно пульсируют, а кости фантомно встают на места, разливая долгожданное расслабление, которое так давно не приходило, думалось, уже не дождётся. Путь он держит в другую комнату, куда идти ужасно не хочется, на поиски чистого листа и шариковой ручки.       Роняет подтянутое, чуть загорелое, истерзанное рабочими буднями тело за компьютерный стол, пододвигаясь на недорогом стуле с колесиками, что скрипом и шарканьем отдают в пустоту.       Аккуратным, каллиграфическим, размашистым почерком выводит идеальные буквы, задевая отголосками древний стиль. Арсений всеми силами пытается описать удивление от приготовленного Антоном десерта, вместить искреннюю похвалу и восхищение, которое неопровержимо заслужено. Темы «Эда» касается невзначай, упорно обдумывая ответ, чтобы не прогадать — получается поверхностно. Белый стикер оказывается на боковой стенке полки, расположенной над компьютерным столом. Попов несколько раз с нажимом проходится костлявым пальцем, не оставляя никаких шансов клаптику упасть, оставшись незамеченным.       Сил вовсе не остается, заставляя тягуче дотаскивать себя до желанной кровати, будто пил целую неделю не просыхая или впахивал в спортивном зале «Атлет» несколько суток подряд под чутким руководством извращённого работой тренера — из крайности в крайность, но факта не меняет. Арс оборачивается в облачный плед тай-дай расцветки, норовясь добиться опаляющего тепла и думает, что душ принять успеет перед выходом, ведь ничего не рухнет и уж точно не случится чего-то критичного, поменяй он последовательность ежедневных действий.       До будильника остаётся целых два часа и четырнадцать минут. Спать не переспать, уткнувшись вздёрнутым носом в подушку, смиренно посапывая. Но будь это всё уж больно скучным, если бы кого-то не привел волшебный золотой клубок ко входной двери.       Арсений продирает глаза цвета аквамарина, щуря их от яркого дневного света, будто специально кто-то направил фонарь прямиком на прикрытые веки, усердно трёт небесные бусины до белых, скачущих бликов, чтобы избавиться от режущих лезвием ощущений. Хочется спрятаться под мягким, таким нужным сейчас покрывалом с головой и дальше продолжить блуждать по неизведанным островам во сне.       Звон повторяется. — Да блять, — цедит сквозь сомкнутые зубы, — м-м-мг, — раздражённый, протяжный стон вырывается, и Попов откидывает плед, покрываясь от холода мурашками, что разбегаются, как годовалые дети, выйдя на свободу в обеденное время, по телу, неприятно пощипывая. Поджимает бледные, совсем немного розоватые губы, шаркая комнатными тапочками ко входной двери, где звуковые волны драконят нервные окончания ещё раза три. — Та иду я, йобан бобан, — ругается себе под нос.       Ключи магически куда-то деваются, вызывая даже толику отчаянья, что пробуждает запредельное раздражение. Открывает, уставившись потемневшим взглядом тёмно-синих глаз на нежданного и непрошенного гостя. Пришедший даже порог не успел переступить, а его уже возненавидели — гостеприимность, да и только. — Добрый день, — аккуратно первым подаёт голос незнакомец, виноватым взглядом проделывая дыру, похлеще дрели, где-то во лбу мужчины. Он прекрасно понимает свой прокол, хотя всего лишь выполняет тошнотворную работу.       Перед ним стоит высокий, заспанный брюнет с болезненными, сине-чёрными мешками, впалыми скулами и по-домашнему растрёпанными смоляными волосами, небрежно спадающими на покрасневшие глаза, перетекая. Его желваки ходуном ходят, а зубы стиснуты, замерев в немом раздражении.       Разбудил.       Арсений только кивает, рассеянным взглядом блуждая по напротив стоящей тощей фигуре. — Доставка. Всё оплачено. Распишитесь здесь, — протараторил невнятно юнец, тыча ручкой на место для условного автографа.       Попов с непониманием пялит, вскидывая вопросительно бровь, облизывает пересохшие губы, проходясь влажным языком сначала по нижней, а затем и по верхней, вызывая неприятные покалывания. Выполняет просьбу. — А от кого, позволь спросить? — Я без малейшего понятия. Моя задача сугубо доставить вам заказ, — заученной фразой кидается курьер. — Ладно, разберемся. — До свидания, — прощается младший, удаляясь по назначенному адресу — какому? — не известно, да и не важно особо.       Картина маслом.       Арсений с нечитаемым взглядом на сонном лице продолжает стоять у закрытой двери. В руке шарики, выжигающие очи кислотным цветом, в другой внушительный букет белых, крупных роз, из которых торчит небольшая блестящая открытка.       В миг почему-то становится смешно и даже абсурдно — вот так приплыли — это смахивает на дешёвую, слезливую мелодраму с букетом вместо извинений.       Попов не сразу выходит из условного транса, топая в сторону небольшой кухни, где можно будет оставить цветы и заглянуть в послание, дабы понять, от кого и с какой целью.       Антош, с днём рождения! Ты не отвечаешь на сообщения, но я сумею добиться желанного. Помню о твоей любви к розам.

Эд.

      Арсений впускает пятерню в тёмные волосы, слабо царапая ногтями кожу, следом нервно хихикает, рассматривая открытку с разных сторон; прокручивает ту туда-сюда, будто изучает вытянутую пробирку с новой выведенной, бурлящей жидкостью.       Решение приходит сразу.       Он берёт смартфон с прикроватной тумбы, что холодным экраном создаёт контраст температур, обжигая чувствительные подушечки пальцев своим характерным тоном, предварительно минут пять думая, где тот находится. Поиски нужного аккаунта в социальной сети проходят мгновенно и к тому же успешно, потому что профиль Антона изучен вдоль и поперек. Попов открывает личные сообщения, обдумывая слова, которыми стоит начать диалог. Антон, тут такое дело…       Нужно хотя бы поздороваться. Здравствуй, тебе бывший передал цветы.       Блять, какая нелепость. С днем рождения! Арсений: Привет, Антон. Арсений: Подумал, что о таком нужно быть предупреждённым. Арсений: Короче говоря, курьер привёз букет белых роз и шарики с поздравлениями от Эда (прости, что прочитал, я не знал для кого это). Арсений: Ах, да, с днём рождения!

Антон: спасибо, Арс))

***

      Уйма вопросов посещает загруженную голову студента, от усталости даже ноги с натяжкой держат, не говоря уж о нормальной работе головного мозга. Такие случаи вовсе не критичны, потому не вызывают тревог или переживаний, деньки похуже непрошенными гостями являлись на пороге не единожды. Спасение всегда одно — рисунок.       Сколько бы лет Антону ни было, тот всегда возвращается к любимому делу, когда плохо, грустно, запутанно; преданно берёт очередной белоснежный, как лес в зимнюю пору, холст и кисть, пахнущую ему свободой. Покрывает полотно хаотичными, ломкими мазками, взмахами кисточки — продолжения утончённой руки, окольцованной множеством разнообразных изделий.       Эмоции, как бездомные собаки, жаждущие воды в аномальную жару, не имеющие родного дома и человека, которому можно подарить свою преданность и дружелюбие; как волки, что без свободы в агонии умрут от удушья и собственной слабости. Невозможно вечно скрываться за призмой уничтожающей маски, ведь выжжет в пух и прах, а пепел развеет по ветру, что лишь благодарен будет. Втоптать настоящие чувства — подписать смертный приговор.       День рождения — сомнительный праздник, особенно, когда ты одинок. Мир готов упасть у твоих ног лишь до момента, когда Дед Мороз кажется волшебником, а новенькая пластмассовая БМВ на пульте дистанционного управления или кукла, у которой тельце целиком и полностью шарнирное, заставляют прыгать от счастья и несказанной радости.       Сейчас иначе.       Антон усаживается поудобнее около закрытого окна, поджимая длинные, худые ноги, устеленные бордовыми синяками, под себя. Раскладывает вокруг испачканные палитры, что имеют особенное значение для каждого художника, ведь там смешивались не просто краски, а душа. Та переплеталась в лёгком танце с назойливыми мыслями, нерешёнными задачами и вопросами, когда-то оставленными без нужного ответа. Заканчивающиеся тюбики с красками — это трепет и предстоящее прощанье. Никто их не сумеет просто так отпустить. Они не проходящие. Различные кисти, одна из которых точно фаворит. Даже здесь есть неравенство, что уж говорить о простом смертном бытии…       Предвкушение играет в кошки-мышки где-то внутри, а утончённые фаланги пальцев тянутся, дабы ухватиться за последнюю надежду на скорое спасение. Впервые Антон рисует человека не из больных фантазий сумасшедшего недохудожника, а настоящего, которого так давно хочет увидеть вживую.       Снежный холст постепенно заполняется чувствами, которым законы не писаны и грани не ставлены. Шастун старательно вырисовывает отдельные, важные детали, бросившиеся первыми в глаза, без натиска на хрупкую, белую свободу. Отросшая чёлка карамельных волос назойливо падает, перекрывая весь взор, но, что удивительно, не вызывает раздражения. Тонкие пальцы небрежно заправляют её за ухо, мимолетно измазывая скулу синей краской, от чего та окунается в нежную прохладу, будто котёнок влажным носиком прошёлся, оставив изысканный поцелуй. Кончик розоватого языка зависает меж губ, каким-то чудом помогая сосредоточиться. Тонкие линии сплетаются в удивительные сюжеты, а те сотворяют рассказ, что суждено прочитать только двоим из семи миллиардов.       Брови немного широкие, но не густые. Измученно прорисована каждая коричневатая волосинка, придающая картине естественности. Радужки глаз необыкновенно волшебные, цве́та лунного камня, переливающегося под воздействием луча несуществующего солнца. Волокна прорисованы подетально, создавая иллюзии. Аккуратный носик-кнопка, чуть сплюснутый, и скулы отчётливые, островатые и до одури привлекательные. Двухдневная чёрная щетина и пара коричневых точек — родинки, из которых так и хочется собрать созвездия.       А ведь он даже не представляет, как ими усеяно подкаченное тело Арсения. Небо. Бескрайнее, устеленное множеством крошек.       Любовь и безвозвратная привязанность к нереальному в рисунках засела глубоко-глубоко, разливаясь по венам в дуэте с тёмно-красной жидкостью. Эльфийские ушки — отдельная выдумка искусства, покорившая сердце когда-то маленького Антоши. Художник не видит прекрасного в фальши, потому вытягивает кончик, заостряя в самом конце, а следом оттеняет, создавая восхитительный объём. На уложенных волосах теперь красуется венок, завораживающе контрастируя, балу́ясь оттенками. Портрет получается нежным до головокружения. Весь трепет касаний отобразился на ясном холсте в виде фантомно улыбающегося рисунка.

Художник во всём видит искусство.