Спасательный круг

Живот издает странные булькающие звуки и завывает как кит в брачный сезон. Такемичи не жрал два дня, а последний свой завтрак он безбожно выблевал. Ему хотелось есть, потому что с аппетитом у этого парня всегда были хорошие отношения. Но он не может пообедать по двум простым причинам: первая — он потерял карточку со всеми его пожитками, которые успел накопить и привезти собой в Японию, просто для того, чтобы его хотя бы впустили в страну. Заниматься поисками, как мы все понимаем, времени откровенно не было. Второй причиной, в его временном голодании, служил простой такой факт — он шел по длинному коридору к самой пугающей, в его жизни, двери. Он шел к опаснейшему преступнику современности, к главе крупнейшего японского синдиката, он шел к Сано Манджиро. Такеоми подозрительно молчит на протяжении всей дороги и это молчание, откровенно, напрягает, и Такимичи болтает. Задает глупые вопросы, рассказывает дурацкие истории из жизни, но в ответ слышит лишь подвальное молчание, от которого становится только хуже и рот его совсем не затыкается, в попытках перекричать тишину. Акаши забрал этого парня к шести вечера и пробыл с ним всего полчаса, а уже готов волком выть, потому что этот придурок постоянно разговаривает и как только мужчина пытается открыть рот и строго шикнуть на брюнета, с приказом заткнуть пасть, тот начинает новую историю на пару тонов громче. Такеоми сдается на третьей минуте, просто затыкая уши наушниками, мечтая прострелить пацану колено, но сквозь музыку улавливает суть его повествования и даже заинтересовывается, заслушиваясь историей о том, как однажды Такемичи не повезло свалиться в реку и придушить задницей какую-то проплывающую мимо рыбешку. Акаши следует подумать над тем, кому можно доверить доставку пацана к дверям одного из кабинетов Босса, потому что еще один шквал подобных историй он не выдержит. А историй у Такемичи, он в этом уверен, много. Деревянные двери все такие же холодные, пугающие. Такемичи инстинктивно пятится, затылком упираясь в чужую грудь. — Далеко собрался? — Такеоми усмехается, потому что ситуация его откровенно забавляла. Такемичи молчит, поджимая губы и мотает головой в знак отрицания. Лжет. Ему страшно, пиздецки страшно, потому что он не понимает, с чего следует начать предстоящий диалог, чтобы пустое молчание в ответ не казалось таким уж удручающим. Его грубовато пихают в плечо и открывают двери. В комнату он заходит один. Кабинет с прошлого его визита совершенно не изменился. Все те же сероватые стены, которых из-за полумрака комнаты и вовсе не видно, те же красные шторы с золотым подолом, — торчащую нитку он находит сразу, — тот же стул, на котором он отсидел всю задницу, и тоже кожаное кресло с высокой спинкой. За столом, но уже с аккуратно сложенными в стопочки документами, сидит бледный и усталый мужчина. Парнем его назвать у Такемичи не поворачивается язык, скорее из-за статуса, нежели из-за внешности. Глава «Бонтен» выглядит удивительно молодо, впрочем, это не редкая особенность у людей с азиатским типом внешности. Сидит блондин вальяжно опрокинувшись на спинку и сложив руки на коленах, — из-за стола не видно, но Ханагаки искренне надеется, что руки у него сложены замком именно на перекинутых, одно на другое, коленах, — и Такемичи думает о том, что сегодня их диалог будет ужасно долгим. — Здравствуйте… — умнее он ничего не придумывает. Ответа ожидаемо не следует. Такемичи так и остается стоять в проходе, но ему это быстро надоедает. Да ему страшно, неловко и некомфортно под этим пристальным, изучающим взглядом, но он слишком упрям (и туповат) для того, чтобы акцентировать на этом внимания, поэтому он, в своей привычной манере, решается на смелую глупость, на которую способны только он и смертник. — Пересядьте на диван, пожалуйста. — Такемичи говорит это со всей своей, собранной по крупицам, уверенностью. Манджиро вскидывает брови с интересом наблюдая за действиями парня. Ханагаки подходит к стулу, который уже ознаменовал «своим», и тащит его к изголовью диванчика у двери. С грохотом стукает его ножками об деревянные полы и усаживается поудобнее, раскрывая блокнот, в котором, со вчерашней ночи, красуется пара новых заметок. Такемичи жестом указывает на то, куда конкретно Сано Манджиро должен сесть и терпеливо ждет, мысленно прокручивая в голове текст завещания, - вчера он написал его на последней странице. Такемичи откровенный бомж и нихерашеньки у него не было, кроме, разве что, разбитого телефона и гордости, поэтому в записке он просто желает всем знакомым счастья и просит, чтобы его сожгли, а пепел, в лучших традициях всех известных ему мелодрам, развеяли над океаном. Идея кажется ему романтичной, и он мысленно себя хвалит, потому что вслух это выглядело бы странно. Проходит минута, две и Такемичи старательно не смотрит в ту самую сторону, хотя и ужасно хочется. Наконец он слышит скрежет колесиков кресла, какое-то шуршание и шаги. Невесомые, медленные и крадущиеся. Так ходят дикие кошки: неслышно, легко. Он видит тень над собой. Удивительно четкую, учитывая сумрак комнаты, но глаз не поднимает, лишь тихо вдыхает воздух и в носу свербит знакомый запах чего-то сладкого. Запах топленой карамели. С пять секунд они так и замирают: один — перепуганный и жадно втягивающий воздух, потому что этот приторный запах пряности хочется вдыхать вечность, а второй — тихим хищником, не шевелясь, внимательно рассматривая кудрявую черную макушку. А после Такемичи видит, как носки выполированных ботинков поворачивают в сторону выхода, слышит тихое шуршание и поднимает глаза к диванчику. Манджиро не ложится, просто облокачивается на низкую спинку, вытягивая затекшие ноги. — Спасибо. — Такемичи благодарит его просто потому, что это стоит сделать. Он решает пояснить некоторые моменты своего поведения. — Понимаете, если бы мы сидели друг перед другом за столом и на достаточно далеком расстоянии, у меня бы не получилось наладить с вами дружеский контакт, мы бы сидели как на деловой встрече: Вы Босс, а я ваш конкурент. Мы не соперники и оборона нам не нужна. — Объяснения получаются мятыми и нервными, но он надеется на понимание. Манджиро молчит и зачем-то, сам не осознавая собственных движений, кивает. В его привычках действовать инстинктивно и сейчас тело подалось само. Такемичи довольно улыбается, считая это успехом. Сано наверняка и сам знал о всех этих уловках расположения, но ему было приятно, что ему решили подыграть. Это расслабляло. Живот тихо булькает и Такемичи неловко глушит его нелепой и громкой фразой: — У Вас сегодня хорошее настроение? — Он молится всем известным богам, потому что взгляд черных глаз капканом впивается в него. Манджиро смотрит долго, выжидающе, а после лишь неоднозначно пожимает плечами. — Как и всегда. Голос у него, несмотря на холод, удивительно мягкий и Такемичи ловит себя на мысли, что слышать его в более расслабленном состоянии приятно. — Вам нравится темнота, Сано? — Такемичи осматривает комнату и в щели штор замечает лучи садящегося солнца. День постепенно подходит к концу. Обычно при подобных ситуациях клиенты сами начинают диалог. Они рассказывают о том, что их беспокоит, вспоминают о прошлом опыте работы с социальными службами, психологами или психиатрами, ставят для себя какие-то цели. Здесь же дела обстояли иначе. Такемичи самому придется вывести Манджиро на диалог и пока он мало представлял, как это сделать. Но, на удивление обоих, Сано отвечает: — От солнца глазам больно. — Он говорит это устало потирая переносицу, словно подтверждая свои слова и Такемичи умело хватается за эту возможность развить беседу. — У Вас фотофобия? — уголки губ непроизвольно дергаются, когда на него смотрят так озадаченно и откровенно непонимающе, — Это повышенная чувствительность глаз к свету. Когда глаза режет от солнечных лучей и хочется чихать. Манджиро задумывается на секунду и качает головой, отводя взгляд куда-то в сторону книжных полок. — Не всегда так было. — Он вздыхает и зачем-то уточняет, больше для себя, нежели для Ханагаки. — В последние пару лет, наверное. — У Вас что-то произошло тогда? Два года назад. — И он опять все портит, потому что руки Манджира сжимаются в кулаки до белых костяшек. Это была бы потрясающая возможность раскрыться друг перед другом, если бы Такемичи не переключался на эмоции, но он так не умеет, не умеет откидывать в сторону свою человечность и быть просто «холодным слушателем». Такемичи умеет сочувствовать и ему это мешало. Всю жизнь мешало. Тело Сано вытягивается, напрягаясь, а взгляд непременно темнеет. Светлые пряди челки спадают к лицу придавая и без того грозному виду, какой-то звериной дикости. — Это было задолго до всего. — Он отвечает и Такемичи нервно дергается от внезапного хрипа в голосе. О чем идет речь он не знал и даже не догадывался, но становилось понятно, что вся проблема поведения Манджиро и то, из-за чего беспокоится Такеоми, а он, как бы старательно это не скрывал, беспокоился, — произошло там, в далекие-далекие прошлые главы «Бонтен». Такемичи видит, как пухлые, искусанные в кровь губы Сано открываются, и он собирается сказать что-то еще, непременно важное, потому что каждого его слово — важно. Живот неприятно булькает и вопит, вопит как стая подбитых чаек в пляжный сезон, вопит на весь кабинет и этот странный, урчаще-воющий стон отбивается от стен комнаты, заполняя кабинет гулким эхо. А потом это происходит еще раз. Такемичи молчит, усиленно стараясь провалиться под землю, но пол не поддается, и он так и остается сидеть на этом ужасно неудобном стуле неумолимо краснея, наливаясь алым, как спелый помидор. Он просто молится, сильно жмурясь, надеясь, что, если он не видит мир вокруг значит и мир его не увидит, но это, увы, так не работает. А Сано просто сидит. Сидит и тупо моргает, прислушиваясь к тихим всплескам из чужого живота и от чего-то эта ситуация его ужасно забавляет, как и состояние Ханагаки. Парень весь сжался, покраснел и кажется думает, как бы сделать вид, что ничего и не произошло, но живот его, в отличие от языка, — враг, потому по комнате вновь разносится приглушенное бурчание. — Простите, — шепчет, пряча лицо за обложкой черного блокнота. Манджиро не особо понимает, что ему в подобной ситуации следует делать. Игнорировать, отправить домой? Что с этим лохматым, сгорающим от стыда котенком, — так в клубочки на стуле складываются только котята, - делать? — Воды? — Он спрашивает это, неизменно пялясь на парня, но тот лишь качает головой и бурчит что-то невразумительное. Манджиро тупит взгляд и уже точно теряется. Он, глава крупнейшей преступной группировки столетия, ужас всея Токио во плоти, просто блять не знает, что ему делать с урчащим животом нового знакомого. Может его просто застрелить? Чтобы не мучился? Но Сано одергивает себя от этой мысли. Ему не нужен труп этого парня, ему нужны его вопросы, странный прищур глаз, недовольное шептание под нос далеко не на японском языке, которое он, кажется и сам не замечает. Зачем? У него нет ответа. Просто развлечение, просто он отвлекается от всего, просто наркотики уже не спасают, делая только хуже, вскрывая старые раны, просто потому, что он устал ничего не чувствовать и никого не подпускать. Хоть это, признаться, и удобно. Урчание вновь отбивается от стен и у Такемичи начинает болеть сердце. — Ты голоден? Вопрос отвлекает его от самобичевания своей неожиданностью. Он замирает и, совершенно ошарашенный, поднимает свой синий, кристальный взгляд на абсолютно спокойного Манджиро. И он только и делает, что кивает, потому что лгать не получается. Кивает и тут же стыдится этого и краснеет, приобретая какие-то новые, еще неизвестные оттенки ало-красного. — То есть нет, — конечно нет, просто желудок исполняет свою серенаду в порыве вдохновения. Снизу слышится возмущенное бульканье и Такемичи, решив, что уже давно все просрал и терять ему нечего, сокрушенно опускает голову и шипит сквозь зубы: — Да. Уже пару дней как. — Зачем он уточняет сроки непонятно никому. — Ясно. И это «ясно» делает только хуже. Такемичи знает, что у социальных инвалидов отсутствует эмпатия, отсутствует понимание общепринятых норм «правильно» и «хорошо», поэтому этот вопрос был чисто механическим и отвечать на него правдой, по сути, было и не обязательно. Сано Манджиро гнилой, с убитой насмерть моралью. Он проклятый и прекрасно об этом знает. Но он не всегда был таким. Не всегда смотрел на мир сквозь серую пелену и сейчас он, кажется, наконец различил в этом почерневшем, за долгие годы, мире, такой красивый сапфировый цвет. Он встает с диванчика, который ему никогда не нравился, но его все равно не выкидывали по каким-то своим, необоснованным соображениям. Покачивается, потому что колени болят и ими хочется прохрустеть. Подходит к своему столу и рыщет в ящиках. Такемичи поднимает голову на шум, наблюдает. В голове его истерически проносится мысль: «Меня убьют за доставленный шум». От нее становиться смешно, и он нервно прикрывает губы, которые кривятся в неуместной улыбке. — Лови. Такемичи реагирует быстро и ловит что-то белое и легкое. Это был небольшой пакет. Ханагаки подозрительно косится на Манджиро, но тот лишь молча кивает на пакет и лезет в ящик за вторым таким же. Полиэтилен шуршит в руках и Такемичи, не без опаски, раскрывает его, а после, абсолютно обескураженный, замирает. В кульке лежат три свежие, — он чувствует их тепло, — тайяки в виде рыбки. Такемичи такие не пробовал. Комнату заполняет запах карамели и теста и до сознания медленно доходит: «Так вот, чем от него пахнет». Он поднимает взгляд и наблюдает за совершенно спокойным Манджиро Сано, усевшегося в кресло с тайяки в зубах и рассматривающего какие-то бумаги. — Ешь, иначе я их заберу, — он не поднимает взгляд, просто чувствует, что за ним пристально наблюдают. Такемичи ойкает и опускает свой взгляд на угощение. Он знает, что у социальных инвалидов отсутствует эмпатия. И, видимо, он опять ошибается в своих наблюдениях. Пальцы касаются теплого теста. Салфеток нет, и кожа пачкается маслом, но это такая мелочь. Запах приятно обволакивает и живот в предвкушении бурчит. — Приятного аппетита, — он говорит это громко и, чуть помедлив, добавляет, — Спасибо, Господин Сано. — Майки. — он не должен ему позволять так к себе обращаться, но, почему-то, произносит, — Все называют меня Майки. И Такемичи кивает. — Хорошо. — медлит, мысленно пробуя слова на вкус и вспоминая все известные ему нормы японского этикета, — Спасибо, Майки-сан. Манджиро молчит. Документ в его руках перевернут вверх ногами, и он просто пялится на кривые иероглифы собственного почерка. Его так давно не называли, так мягко и тепло, простым «Майки» … Но это чувство уйдет, как только черноволосый иностранец выйдет из кабинета, и он опять станет тем самым Сано Манджиро — прогнившим на сквозь преступником с проблемами в подавлении эмоций и страшным, отвратительным прошлым.