Спасательный круг

Единственный источник света — настольная лампа, неприятного холодного отлива, начала редко подмигивать еще пол часа назад. Сначала Такемичи решил, что с ним заигрывает местная электроника, потому что он, по сугубо его мнению, просто неотразим. Но лампа стала мигать все чаще и раздражать до тех пор, пока просто не отключилась. И вот Такемичи, видимо в прошлой жизни, как минимум, убивший корову в мандире, сидит, не двигаясь. Он не боится темноты, но сама ситуация крайне напрягает. Они поели. Поели мало, но Такемичи был настолько рад этим горячим булочкам со сладкой начинкой, что совсем расслабился, отпуская ситуацию на самотек. Он не болтал, не задавал вопросов (по началу), но словно выдохнул, вытягивая затекшие ноги и облокачиваясь на шаткую спинку стула. На Сано он не смотрел, но точно ощущал на себе его взгляд. Не смотрел он на мужчину ровно один тайяки, а после, и без того подстреленные нервы, не выдержали и Ханагаки, совершенно позабыв о том, зачем он тут находится, развернулся к Главе «Бонтен» лицом. Тот, в свою очередь, даже не вздрогнул. Он не спрашивал у Сано ничего, вряд ли он ответит хотя бы на один его вопрос, поэтому Такемичи начал говорить сам, и щебетал он, по своему обыкновению, о всякой ерунде. Сначала тихо, на какую-то совершенно отстраненную тему, говорил о погоде, о дожде, а потом, как-то сам собой, разговор зашел о том, как Такемичи любит летние грозы. Именно летние, они яркие, теплые и всегда быстро заканчиваются, а после них, непременно, в небе загорается радуга. Манджиро подозрительно молчал, но взгляд его не темнел и возражений он не выказывал, потому Такемичи продолжал свой тихий монолог о том, как он не любит грязь в осенний ливень, но в каком восторге пребывает от всего этого буйства красок, а у него на родине осень, что примечательно, непременно яркая. Но вот он закидывает в рот последний кусочек тайяки и лампа, на письменном столе, гаснет, окуная комнату в непроглядную мглу. Шторы плотно закрывают панорамные окна здания и лишь слабая, совсем тоненькая щель, пропускает тусклый свет полумесяца. Он не боится темноты, но сама ситуация крайне напрягает. Сейчас он находится в темной, пустой комнате с самым опасным преступником десятилетия. Он видит лишь силуэт кожаного кресла напротив окон и что-то черное, непроглядное в нем. Он знает — там сидит Сано Манджиро, но подсознание пакостно подкидывает картинки монстров из сонного паралича, и Такемичи сглатывает. Его колени мелко подрагивают и он, через силу и нарастающую панику, пытается встать со стула. Он делает один неосторожный, шуршащий шаг к выключателю и его действия тут же слышат. — Ты куда? — Голос был строгим, требовательным, но… взволнованным? Словно с надрывом. Такемичи тормозит, не смея сделать лишнего движения, замирает и пялится на черную дыру в кресле. Ему ведь не послышалось? Голос все такой же властный, тихий, но второстепенные нотки в нем меняются и Ханагаки может поклясться, что слышат в них, если не тревогу, то обеспокоенность, настолько прозрачную и неуловимую, что и перекреститься можно — показалось. Но Такемичи не кажется. — Свет. — он тупит взгляд не зная на чем сфокусироваться. Прежняя дрожь уходит, сменяясь напряженным любопытством. Ему ужасно интересно посмотреть в лицо Сано именно сейчас, когда его голос, под плотной маской холодного-безразличия, надламывается. — Можно мне его включить? Уточняет, прежде чем сделать еще одно неловкое движение в сторону светильника и запнуться об собственные ноги. Такемичи никогда не отличался завидной грацией и именно поэтому сейчас, всего при одном неловком движении в сторону, он путается в собственным ногах и падает, с характерным грохотом стукаясь спиной об стул и валя его на мягкий ковер рядом с собственным лицом. Он слышит резкие движения со стороны стола, кажется Манджиро вскочил с места, но звука шагов он не слышит. Тишина. Глухая и тяжелая. И вот, через секунду, Такемиччи стонет от неприятной боли во всем теле. Он сильно гукнулся головой об пол и теперь она гудит не хуже скоростных паровозов. — Ханагаки? — Манджиро говорит это тихо, прислушиваясь. — Я просто включу свет, хорошо? — Это не было вопросом. Брюнет кряхтит, охает, но на ноги поднимается, раздраженно пиная стул неподалеку, а потом воет, потому что промахнулся и заехал мизинчиком по железной ножке. Такемичи хнычет, складываясь в три погибели на ковре, проклиная мироздание. — Опять упал? — Вопрос слетает с уст быстрее, чем Манджиро успевает придать ему какое-то значение. — Нет. — Пищит. Боль расползается по всей ноге оседая где-то чуть ниже колен. — Стул не заметил. И новый заход с попыткой дойти до злосчастного выключателя. На этот раз удачный. Комната заполняется ярким светом люстры и Такемичи наконец может повернуться и разглядеть лицо Сано. Манджиро стоит у края стола уже собираясь подойти ближе, но от чего-то замирает на месте, не шевелясь. Лицо его расслабляется и приобретает все тоже, уже знакомое Такемичи, скучающее выражение. Плечи, до этого напряженные, опускаются и все его тело, словно мякнет, Манджиро, устало вздыхая, возвращается в свое кресло. — Вы… — Такемичи щурится и в голове всплывает догадка, которую, вроде, и нужно озвучить, а с другой стороны лучше бы он держал свой язык за зубами. — Боитесь темноты? Сано, до этого, казалось бы, размягчившийся, вновь напрягается и Ханагаки клянется, что видит, как на его челюсти желваки ходят ходуном. Глаза, черные, как дно Марианской впадины, тормозят на подрагивающих пальцах парня, и он буквально чувствует, как комната, медленно, но верно, заполняется страхом. Ему не хотелось его пугать, это выходило, само собой. Майки дергается и тупит взгляд за спину Ханагаки. Ему не хотелось его пугать? Почему? С каких это пор Манджиро беспокоится о том, кто его, и по каким причинам, будет бояться? Нет, парень не мог заинтересовать его пустой болтовнёй о том, как же он, такой весь до тошноты романтичный, любит гулять под дождем и как же ему, такому всего из себя пуховому, нравится запах цветущей вишни. Дело было ни в этих рассказах и даже не в мягком, будто бы все понимающем, взгляде. Просто он был первым, за долгие годы, присутствие которого не тяготило. Даже его странные, непонятные для Манджиро вопросы, не мешали. И это было странно, потому что он, насквозь прогнившее дерьмо, просто отвык от этого. Отвык от того, что присутствие людей его не раздражает. А ведь раньше, он так любил находиться в шумных, непременно теплых, компаниях своих… Манджиро смаргивает и кусает внутреннюю сторону щеки, пытаясь отвлечься от этих, давно позабытых, мыслей. Взгляд вновь скользит по, так и не сдвинувшегося с места, Ханагаки. — Просто не люблю, когда темно. «Свет ты тоже не любишь» — мысль копошится в сознании, но в мир не вылезет. Пусть там и остается. В голове. Похрамывая на обе ноги, Такемичи ползет к стулу, возвращая его на прежнюю позицию, блокнот он поднимает следом. — Са… — Такемичи молкнет, натыкаясь на строгий взгляд беловолосого, и спешно исправляет собственную оплошность. — Майки-сан? — Манджиро кивает, откидываясь на спинку стула в полной готовности игнорировать очередной вопрос парня. — У Вас бывают панические атаки? И на этом, в общем и целом, историю можно заканчивать, потому что одна из вещей, которую ненавидит Майки, так это когда его носом тыкают в собственные слабости, потому что у себя в голове он — Непобедим. Во всех возможных проявлениях этого слова. Но Такемичи везет, потому что после хруста карандаша, который Манджиро вертел меж пальцев, слышится глухой, недовольный ответ: — Возможно. Зачем он говорит правду и сам не знал. Просто, в один момент, ему захотелось ответить искренностью на искренность, а Манджиро не из тех, кто отказывает себе в желаниях. Даже таких. Такемичи молчит, прокручивая у себя в голове все возможные сценарии развития событий. Панические атаки дело не редкое и он, чего греха таить, и сам часто в них утопал. Тогда, в подростковом возрасте. Это не то, чего стоит стыдиться и не то, что можно скрывать. О них следует говорить, потому что самостоятельно вылезти из этой ямы невероятно сложно. — А кошмары? — Он замечает непонимающий взгляд и спешно добавляет, — Кошмары снятся? Манджиро молчит, но Такемичи и не нужно ответа. Он знает, что сняться, что он мучается от бессонницы, потому что у здоровых людей не бывает таких темных, глубоких мешков под глазами. Ханагаки слабо, мягко, совсем по-доброму, улыбается, присаживаясь на стул и открывая свой блокнот для записей. Манджиро неотрывно за ним наблюдает, как если бы дикого кота, посадили перед аквариумом с золотыми рыбками. — Когда с нами, — он начинает говорить, выдерживая короткие паузы, — происходит что-то плохое, наши организмы реагируют по-разному. — Голубые глаза скользят по худым запястьям Майки подмечая насколько же у него прозрачная кожа, поднимаясь выше, к самым глазам. — У каждого человека свой способ абстрагироваться и защитить себя от внешних… — мнется, подбирая подходящее слово, — раздражителей. Кто-то, при сильном стрессе, плачет, — усмехается, очевидно намекая на себя самого, — кто-то, старается не обращать внимание и переключается на проблемы других людей, а кто-то, — выдыхает, опуская взгляд в блокнот, улыбаясь имени в нем, — а кто-то замыкается в себе. Манджиро молчит чувствуя, как его ловят за хвост. Ему не нравилось, когда его пытались прочесть, не нравилось, когда лезут в душу без спроса, но Ханагаки, отчего-то, он это позволяет. Возможно, дело было в том, что он не говорит: «Ты, Майки, больной на голову иди лечить нервы», или просто не акцентировал на его, Майки, болячках внимание. Он просто рассказывал. Как сказку на ночь. Просто делился знаниями. — Когда мы прячем свои переживания и пережитую травму глубоко в себя, она выходит наружу некими приступами. — Такемичи продолжал, мусоля пальцами ворот белой рубашки. — Мы чувствуем удушение, нас трясет, и накрывает волна неконтролируемого страха. Так наш организм кричит о том, что пережитое плохое событие нельзя просто забыть, ты его почувствуешь, потому что, когда пытаешься бежать, не зная дороги — непременно попадаешь в тупик. Такемичи выдыхает. На него смотрят и он это знает. Смотрят выжидающе с полным пониманием того, что речь шла именно о нем — о Сано Манджиро. Манджиро глотает его слова как зеленые таблетки из пакетиков, что ему, время от времени, приносил Санзу, и молчит, потому что сказать ему нечего. Он смотрит на Ханагаки, как на что-то невероятно ценное, как на теплый, искрящийся камин в холодном доме и не понимает, почему он его все еще не убил. — Можешь идти. — он не хотел этого говорить, но сказал. Ему нужно подумать, потому что это ненормально, сквозь толщу времени, зачерствев и откинув эмоции назад, вновь почувствовать что-то такое… Необъяснимое. Он хочет кому-то доверять. Он опять хочет кому-то верить и кого-то слышать. Такемичи тупо моргает, но со стула встает и, все так же прихрамывая, ковыляет к двери. Стучит. На пороге появляется Такеоми, и Такемичи кажется, что у него появилась нянечка. Жаль зовут ее не Арина Родионовна, а то он бы начал посвящать ей стихи. — Такеоми, останься. — Голос Сано слышится уже тогда, когда Такемичи переступает порог кабинета. Акаши мелко кивает и дает указание «своими людям» глаз не спускать с Ханагаки. Такемичи скулит, потому что к «Злой Зебре» и его кислой мине он привык, а вот к шкафоподобному мужчине в черном смокинге –нет. Дверь за его спиной закрывается. — Босс? — Такеоми напрягается. В голову лезут неприятные мысли, и он готовится к худшему. Убивать парня ему будет крайне жаль, поиски подходящего кандидата на службу Сано заняли далеко не день и ему казалось, что все идет неплохо. Но вот он стоит перед Главой, у которого взгляд темнее ночи и удивленно подмечает, что в кабинете подозрительно светло. — Вы включили центральный свет? — Он удивленно моргает, глядя на хрустальную люстру над головой. Её бы не помешало протереть от пыли. — Перегорела. — Сано устало вздыхает, кивая на настольную лампу. — Мне нужно досье на этого пацана. — Руки на груди скрещиваются сами собой. Он пробегает взглядом по валявшимся на столе документам, будто бы надеясь на то, что досье уже здесь. Такеоми усмехается и тихо радуется тому, что, кажется, этот раунд с попытками затащить Сано к мозгоправу, за ним. — Конечно. Через час у вас на столе. — Он разворачивается, но тормозит у самых дверей. — Это все? — Отведи его к Коко. Он еще должен быть на месте. — Манджиро слабо улыбается собственным мыслям и разворачивает кресло к окну. В щели штор мерцает Токио. — А то он сожрет все мои запасы тайяки. И лучше бы ему не видеть, как Такеоми тихо прыскает в кулак, удивляясь тому, как этот странноватый, зашуганный до смерти парень, умудрился разделить с его Боссом обед.

***

В кабинет, находящийся ровно над тем, из которого он вышел десять минут назад, его бесцеремонно впихивают и Такеоми, не задержавшись ни на секунду, бросает в воздух неразборчивую фразу: «Это тот парень, выпиши ему чек за два дня», — и улепетывает на все четыре стороны света, оставляя ошарашенного Ханагаки с, не менее ошарашенным, мужчиной за столом. Они смотрят друг на друга тупо моргая, и Ханагаки кажется, что это, пока что, единственный адекватный человек среди его новых знакомых. Мужчина, возводя глаза к потолку, вздыхает и указывает, все еще ошалелому от происходящего, Такемичи на пару зелёных кресел у книжного шкафа. — Мое имя Хаджиме Коконой, тебе придется подождать. И Такемичи послушно ковыляет к креслам. Его уже так заебал весь происходящий пиздец, который не в какую не хочет укладываться в голове, что такой спокойный тембр голоса приятно располагает к себе, и он наконец выдыхает. Взгляд сам собой тормозит на необычной, для Такемичи, прическе нового знакомого. Волосы выбелены и по цвету походят на волосы Манджиро. Они длинные, перекинутые на одну сторону, в то время, как другой висок, вроде как выбрит, но не совсем. На нем красуются четыре полоски-прямоугольники ежиком, на месте одной из которых красовалась татуировка. Такемичи видел такую на вчерашнем сайте. Это была эмблема «Бонтен». В памяти сами собой всплывают картинки воспоминаний о том, как Сано поворачивается к нему спиной и на его загривке красуется точно такая же татуировка. На Такеоми он такой не помнит. «Наверное спрятана под одеждой» — крутится вполне логичная мысль и Такемичи придерживается этой истории. Молчание раздражает, но не напрягает и Такемичи, смирной собакой прождав десять минут, позволяет себе походить по кабинету, предварительно попросив разрешения у, видимо, бухгалтера «Бонтен». Тот ответил ему сухим «угу». Эта комната, в отличае от кабинета Сано, светлая и теплая, с редкой, но изящной мебелью и просто огромным количеством книг. Такемичи делает пару шагов в сторону и что-то спрашивает у сосредоточенного парня. Ответа не слышится и Ханагаки думает, что хочет его разговорить. Такемичи тормозит у широких книжных стеллажей, пальцами перебирая цветные корешки и зачитываясь местными названиями. В японской грамматике, в отличие от речи, он плох, но, не смотря на этот скользкий нюанс, ему удается распознать несколько десятков книг о финансовой грамоте. Может стоит попробовать завязать диалог? — А Вы хороши в бизнесе, Господин Коконой? — Он говорит это томику Булгакова, переведенного на английский. Книга увесистая и тянет руки вниз. Либо у Ханагаки отбилось чувство страха, после ужина, либо он просто не ощущал в Коконое должной опасности. — Да. — На контакт идти не спешили и Такемичи это беспокоило. Ему не нужны враги. Ему нужны союзники и, по возможности, друзья. Особенно такие спокойные и он уже решил для себя, что хочет найти с этим, неумолимо безбурным мужчиной, общий язык. — А я вот в этом абсолютный ноль. — Томик Булгакова сменяется на шекспировские пьесы и Ханагаки, чуть задумавшись, продолжает. — Первые свои деньги я заработал на подарок для любимой девушки. — Шекспир отправляется обратно на полку, и он разворачивается. Опущенные плечи Коконоя напрягаются, он выравнивается и, всего на мгновение, перестает печатать что-то в ноутбуке, но быстро возвращается к своему занятию. Такемичи прощупывает почву: — Это был кулон с клевером. Не очень дорогой, но я старался заработать на него как мог. — Усмехается. Это не выдуманная история, это действительно часть его жизни. Просто вместо девушки был парень, а кулоны были парные. До определенного момента. Но об этом мы поговорим позже... Взгляд скользит по верхней полке, подмечая книги по экономике, ведению бизнеса и о том, как деньги влияют на наше сознание. Ее Такемичи читал. Она опиралась на психологию человека, так что была полезной, для его деятельности. — Наверное, Вы тоже начали этим заниматься ради кого-то? — Взгляд перешёл на собеседника. Тот молчал, но Такемичи знал, по прикусанной губе понял — он задел нужную тему. — Не длинный ли у тебя язык? Не позволяй себе слишком много. — Коконой раздражённо выдыхает, выуживая из стопки бумаг маленький прямоугольник. —  Ты ведь знаешь кто мы? — Знаю… — Такемичи крутит затекшими запястья и выдыхает, — Просто болтаю от нервов. Вы показались мне спокойным. Беловолосый усмехается. Первая встреча с этим пацаном, а он уже набивается в знакомые и пытается найти его уязвимое место. Он сразу это понял, хотя, будет правильнее сказать - почувствовал. — Твое имя? — Ханагаки Такемичи. Коконой кивает, что-то черкает в листе и протягивает его парню. — Твоя зарплата. Обналичить можешь в любом банке. Такемичи неловко тянется за бумажкой ошарашенно глядя на закорючки в ней. Ему реально заплатили, а он то, в серьез решил, что зарплата — это остаться в живых. — А теперь проваливай, ты меня раздражаешь.