Спасательный круг

Токио… Прекрасный город, заполненный шумом дорог, веселым смехом, полнящийся различными запахами, игривым змеем, расползающимся по улочкам от небольших крытых ресторанчиков. Такемичи наконец-то позволил себе выйти на улицу. Его уже пару дней никто не трогал. Изредка Такеоми напоминал о том, что за ним, за Ханагаки, следят, но сходить в магазин и купить себе что-нибудь съедобное никто не запрещал, разве что, в момент своего маленького путешествия, стоит помнить, что тебя держат на мушке. А в остальном его действительно никто не приковывал к кровати цепями. Именно поэтому сейчас, в это теплое мартовское утро, Такемичи неспешно плетется по кривоватой дороге в парк, где уже, наверное, вовсю благоухает сакура. Когда Такемичи приехал в Японию эти розовые цветы только распускались, заполняя собой всю столицу. С того дня прошла неделя. — Срок моей визы скоро истекает. Такеоми вроде говорил, что сделает рабочую, но разве для этого мне не нужно вернуться домой? — Трасса по левую руку от него шумела, заглушая высказанные им предположения.— Такое чувство, что меня кто-то отпустит… — Для чего-то Такемичи обернулся назад, будто бы решив, что потенциальный следопыт, приставленный к нему, идет точно позади. Уехать на родину было бы хорошим шансом избавиться от этой странной работы, которая явно угрожает его жизни, но Такемичи домой не хотелось. Видимо смерть пугает его куда меньше родных стен. Страх воспоминаний медленно поглощал его, липкой субстанцией обволакивал руки, стискивал горло. — Лучше уж компания убийц, чем… — Такемичи усмехается ироничности ситуации. — А там ведь тоже, своего рода, убийцы. — Об этом он предпочитает не думать. Парк района Сибуи цветет и пахнет. Помимо бледно-розовой сакуры, здесь во всю зеленеет трава и цветет магнолия. Невероятно прекрасная и яркая. Задницу свою Ханагаки приземляет на первую же попавшуюся лавочку, под раскидистыми ветвями дерева. Такемичи вздыхает, выуживая из пакета небольшую железную баночку холодного кофе. Он не был его фанатом, предпочитая упиваться чаем, а потом просыпаться наутро опухшим и помятым, от переизбытка жидкостей в организме. Сегодня ночью он плохо спал, так что идея взбодриться кофе из банки из ближайшего супермаркета, показалось ему хорошей. Горький, слегка кисловатый привкус оседал на языке, неприятно стекая вниз по горлу. Такемичи кривится, потому что холодный кофе явно не в его вкусе, и он уже было собирался выкинуть баночку в ближайшую урну, как его неожиданно придушила жаба за потраченные иены и он, все так же кривя рот и зажимая нос, делает новый глоток. А потом он просто сидит, глядя на собственные руки. Ладони у него широкие, мягкие, а на левой руке красуется широкий шрам. Неудачно напоролся на кухонный нож. По крайней мере, он всем так и рассказывает. — Сано Манджиро. — Имя оказывается на языке неожиданно, и он произносит его медленно, смакуя каждую букву. — Что же с тобой не так? Этим вопросом Такемичи задавался уже не первый раз и все никак не мог найти подходящего ответа. Манджиро виделся ему странноватым, ассоциативным, крайне нелюдимым человеком, но некоторые его действия, повадки, слова, будто бы перекрывали первичное представление о нем. Он вполне спокойно общается с Ханагаки, да, с опаской, словно примеряясь, но достаточно откровенно для того, чтобы Такемичи мог оставить в своем блокноте пару тройку пометок. Сано Манджиро не похож на маньяка с вечно горящей жаждой убийства в глазах, этот немаловажный факт тоже стоит подметить. Взгляд у него усталый, слегка отрешенный. Будто бы в голове он ведет какой-то свой диалог или проживает другую, вовсе не эту, жизнь, которую Такемичи наблюдал за ним. А еще безжалостных убийц не мучают панические атаки и бессонница. Это он запомнил со времен практики в колонии. Майки хранит много тайн и не хочет ими делиться. Чего только стоила попытка Ханагаки разузнать об его семье. Была в его головешке идея выпытать информацию у Такеоми, но Такемичи, от чего-то, не рискует спрашивать. — А узнать все равно придется. — Выдыхает и тянется к телефону. Лучше он решит этот вопрос сейчас, не оттягивая. Гудки, мучительно долгие гудки шли один за другим и это наводило страх. Вопрос, который он хотел задать Акаши был крайне бестактным и, возможно, сейчас он пройдет по тонкому льду. Ахуительно тонкому льду. Гудки тормозят, заменяясь шуршанием, а после по ту сторону слышится недовольное и крайне раздраженное: — У тебя минута. — Ам… — И Такемичи виснет, не зная, что сказать. — Вы заняты? Ни звука. Молчание. Гарпократ . Такемичи вспоминает тысячу синонимов к «тишине», пока по ту сторону не раздается глубокий вздох. — Ханагаки. — Грозно, устало. — Когда тебе говорят «у тебя минута», значит у тебя, чтоб ее, реально минута. Поэтому давай шустрее. А он бы и рад шустрее, но ладони неумолимо потеют и ему все же требуется пару секунд, чтобы собраться с мыслями. — У Господина Сано, — он думает, какое бы слово подобрать, а после плюет на приличия, потому что эта злосчастная минута не стоит на месте. — были проблемы в семье? В плане, — решает уточнить, — Его били? Возможно, это была семья алкоголиков или его… — замолкает, вдыхая полной грудью, — Насиловали? Кажется, он слышит скрежет зубов по ту сторону связи. — У меня возникло непреодолимое желание прострелить тебе колено. «Вот и все, моя песенка спета. Эта история была увлекательной, но не долгой» — проносится ошалелое в голове, прежде чем он сжимает железную банку с кофе до такой степени, что коричневая жидкость просто выливается наружу, пачкая его руки, штаны и, ни в чем неповинную, лавочку. — Нормальная у него была семья, ясно? — По ту сторону тихих матов Ханагаки, видимо, не слышали. — И как же тебе повезло не задать этот вопрос ему лично. А это и не важно, ведь он уже словил акцент на другой, весьма неосторожной фразе. — Была? А после Такеоми бросает трубку и Такемичи так и остается сидеть на лавочке. Весь мокрый и липкий. Видимо в кофе добавили сахар.

***

У Такемичи дерьмовое настроение. У Такемичи к вечеру болит голова от недосыпа, спина, от ужасной кровати в отеле, и живот, потому что пить кофе на голодный желудок плохая идея. Такемичи злится, потому что у него нет никакого желания встречаться с Сано Манджиро. Он не в том состоянии, чтобы держать язык за зубами и рискует сегодня схлопотать по первое число от неудачно брошенной в собеседника фразы. Еще больше его настроение поганит довольная, необъяснимо пугающая улыбка человека на пороге. Широкий оскал, обрамлённый кривоватыми шрамами. Глаза, как и в первую их встречу, бешеные, а взгляд туманный, бегающий и от него по телу ползут стаи мурашек. Санзу, судя по виду, крайне рад их новой встрече и не стесняясь показывает это в широких, размашистых жестах руками при просьбе выйти из номера и проследовать с ним к машине. Куда делась его "Злая Зебра", он решает не уточнять. — Ханагаки Такемичи, — тянет он, как песню имя парня, — давно не виделись, Доходяга. Такемичи предпочитает игнорировать колкость мысленно на нее отвечая. — Добрый вечер. — Он не рискует обращаться к мужчине по имени. — Как официально, — пальцы его хрустят, когда он сжимает ладони в кулак, разминая затекшую кисть. — Но это ты правильно, а то я, знаешь, не люблю фривольничество. «Тем не менее ко мне ты обратился «Доходяга» — Такемичи мысленно выдыхает. В компании этого человека страшно, неспокойно. От него пахнет чем-то непонятным, резким и неприятным, издали напоминающим запах рыбы. Такемичи морщится и отворачивается. А вот на него смотрят. Внимательно так, бешено. Тяжелые шаги эхом разлетаются по пустым коридорам, когда они спускаются на первый этаж, направляясь к выходу. Повязку ему на входе не отдают. — Мне, вроде, нужно завязать глаза? — он спрашивает, рассматривая соседнюю улицу за тонированным окном автомобиля. — Тебе неинтересно на какой склад я тебя завезу, чтобы прикончить? — Голос раздаётся прямо над ухом, неприятно щекоча мочку. Атмосфера вокруг резко меняется. Такемичи замирает. Ему ведь послышалось? Это просто дрянная шутка, правда ведь? На собеседника он усиленно не оборачивается, прекрасно видя его хитрый оскал в отражении окна. К горлу подбирается неприятный, вязкий ком страха. Колени неумолимо подрагивают и их приходится с силой сжимать вспотевшими, до предела, ладонями. — Боишься? — Шепот режет застойный, пропитанный ужасом, воздух в тесной машине. Такемичи боится, до сбившегося к чертям пульса боится, но выдыхает, стараясь придать своему лицу максимально спокойное, возможно даже, в какой-то степени, отрешенное выражение лица. — Нет… Это ведь, однажды, все равно произойдет? — Голос, может, и звучит уверенно, но внутри его разгорается настоящая паника. Он знает, что однажды, в один из вот таких теплых, светлых вечеров его, такого непревзойденного идиота, — убьют. И убьют не за плохое отношение, не за широкую улыбку и не за то, что он не сможет выполнить предоставленную ему работу, а просто потому, что он работает с убийцами. Он работает с опасными преступниками, на которых охотится вся Япония. И его убьют просто из-за опасений утечки информации. Но это произойдет точно не сегодня. Он понимает это по громкому фырканью Санзу и по его разочарованному вздоху. — Боссу не нужен мозгоправ, и в психологах он не нуждается. Знаешь, что он сделал с предыдущим шизоедом? — В руки Такемичи падает черная, уже такая родная, повязка. — Убил его. Вот так, — Санзу имитирует пальцами пистолет, приставляя дуло ко лбу Ханагаки. — Паф и все его мозги остались на стене кабинета. — Пожимает плечами, облокачиваясь о спинку стула, заводя руки за голову, — Пришлось переезжать. Такемичи выдыхает. Пальцы его мелко подрагивают, но это уже остаточное. — Я не психиатр. — От тяжелой ткани чешутся глаза и болит переносица, но он все равно завязывает потуже, потому что Такеоми, обычно, перепроверяет. — И я не лечу. Я помогаю разобраться. Ответа ему не следует лишь все то же возмущенное фырканье. — Себе помоги. Бурчание сменяется шуршанием и Такемичи кажется, что шуршит Санзу коробком из-под таблеток. — Вам тоже помощь не нужна? — говорит и тут же жалеет, отворачиваясь к окну и молясь, чтобы его все же не завезли на ближайшую заброшку. — Пиздани эту хуйню еще раз — и я сломаю тебе пальцы. — Санзу касается шрама на руке Ханагаки, ногтями царапая кожу, словно думая, что от этого будет больнее. — Твои руки Майки не нужны. А после они едут молча, хотя в голове Ханагаки все же бьется невнятная мысль о том, что Майки он в целом, не особо то и нужен. Если судить по его поведению.

***

Этот кабинет, медленно и верно, становится для Ханагаки родным. Полумрак комнаты как всегда встречает вполне радушно, в отличие от хозяина кабинета, который, по своему обыкновению, сидит в кресле, наблюдая за шумным Токио из щели меж штор. Какого это, владеть страной, но не иметь возможности спокойно, без опаски, бродить по ее невероятно атмосферным улочкам? Какого это, вечно осторожничать и следить за тем, чтобы тебя не поймали? Какого это, заправлять столь опасной организацией, которая в любой момент может сорваться с цепи? Такемичи не знает, но может предположить, что это все — утомляет. И уставшие черные глаза Манджиро прямое тому подтверждение. Взгляд может сказать о человеке невероятно много. Он всегда выдает истинные эмоции и психологическое состояние человека, просто нужно уметь это замечать. Такемичи умеет и извечно этим пользуется. — Добрый вечер, Майки-сан. — Плохое настроение, после профилактического испуга, сошло на нет, впрочем, как и головная боль. Такемичи пробегает взглядом по комнате и натыкается на тот самый стул, об который он, при прошлом визите, чуть не сломал мизинец. Стул стоит на том же месте — у изголовья диванчика. Ханагаки садится, думая о том, что в прошлый раз, со включенным центральным светом, ему было куда комфортнее. Манджиро молчит, медленно поворачиваясь в сторону парня, и так же медленно вставая с кресла, еле как переплетая ногами, чтобы вновь усесться на этот злосчастный диван. Он бы мог остаться в кресле, но этот человек, явно где-то проебавший чувство самосохранения, опять начнет бубнить о том, что ему, Майки, обязательно нужно развалиться, полу мертвым тюленем, на этом неудобном диванчике. Такемичи удивленно моргает пару раз, наблюдая эту, явно наигранно-недовольную, картину и улыбается. В их отношениях есть кое-какие подвижки. — Майки-сан… — Такемичи месится, думая с чего следует начать. — Вы любите фестивали? — Вопрос кажется глупым, совершенно неуместным, но у него своя, особая тактика. Манджиро замирает, всего на секунду, чтобы потом перевести на Такемичи, полный непонимания взгляд. Какие, блять, еще фестивали? К чему он это спрашивает? Нужно ли искать в этой фразе подвох или читать ее «между строк»? Как ему правильно реагировать? Майки не знает и поэтому молчит. Молчит как рыба, а Ханагаки, видимо, привыкший к этому немому кино, перебирает листы блокнота, поясняя: — Там, откуда я приехал, нет фестивалей как таковых. Есть ярмарки или концерты, это не совсем то, но похоже… — Воспоминания о детстве приятным одеялом обволакивают с головы до ног погружая его, в, тогда еще, беззаботное время. — Мы с родителями часто ходили на них. Было весело. Особенно в Новогоднюю ночь, с бенгальскими огнями в одной руке и санками в другой. — Такемичи переводит взгляд на Манджиро и мягко ему улыбается, — Вы ведь тоже ходили с семьей на Японские фестивали? Ходил. И один из таких ничем хорошим не закончился. И от этого воспоминание внутри что-то неприятно, горько ухает. Все его прошлое он запер на сотню ангарских замков, не желая даже приоткрывать дверцу воспоминаний. А этот надоедливый иностранец с гнездом на голове, с каждой их новой встречей, старательно ковыряет засохшие раны. Ответа опять не следует и Такемичи думает над тем, почему черные глаза полуприкрыты и смотрят куда-то в пустоту, мимо него. Он вспоминает… Вспоминает что-то давно забытое, табуированное и от этого его длинные бледные пальцы подрагивают, а губы кривятся, борясь со слабой, неизменно печальной, полуулыбкой. — Однажды мой отец не смог сходить со мной на школьную ярмарку, перед началом учебного года. Все сказанное Такемичи чистая правда, ведь он, как мы помним, не умеет врать. Ему и не нужно, ведь такие люди как Майки чувствуют ложь. Они словно пропитаны ею сами и легко, как радары, способны различить даже малейший, мелочный обман. — Со мной пошел сын его друга, на десять лет старше меня. — Сжатые в кулак ладони Майки белеют на костяшках. — Он вечно со мной возился и был мне как брат, но его убили… На службе. Диван громко скрипит под тяжелым ударом ноги Манджиро. Блондин вскакивает, со всей силы ударяя ногой по жестким сидушкам, словно на рефлексах, а после оборачивается к Ханагаки и взгляд его горит. Горит чем-то непонятным, ни то яростью, ни то болью, настолько неописуемой и всепоглощающей, что у Такемичи перехватывает дыхание. Ему не по себе от этих плавных движений и тихих шагов по направлению к нему. Ему жутко от того, как эта худая, но заполняющая собой все пространство, фигура склоняется над ним, упираясь руками о ручки стула, которые тихо трещат, от напора. Он смотрит ему прямо в глаза и Такемичи улавливает в этом взгляде, такую ненависть, такую боль, что просто замолкает, ожидая дальнейших действий. А тот просто молчит. Сверлит его взглядом и думает о сказанном. Майки вспороли брюхо выволакивая наружу, вместе с кишками, его самые болезненные, самые сокровенные воспоминания и за эту оплошность он готов убить, но рука, от чего-то, не поднимается. Он смотрит в эти голубые, блестящие жизнью глаза и просто не может ничего сделать. Он просто рассказывал о себе, просто выводил на диалог и не его вина, что эта история так похожа на его, Майки, прошлое. От Такемичи пахнет вишней. Терпкой, оседающей на языке и Майки, зачем-то, вдыхает поглубже. Там за стенами, вроде, во всю цветет сакура. Он видел розовые ветки, проезжая вчера мимо набережной. — Я сказал что-то лишнее? — Голос приводит в чувство, и он переводит свой взгляд, до этого смотрящий куда-то в пустоту, на перепуганное лицо парня. По светлому лицу бежит испарина и Манджиро видит, как все его тело напряжено. Он его боится. Такемичи бы и дальше молчал, перебирая все известные ему молитвы в голове, но чужое дыхание щекочущее нежную кожу шеи, если честно, напрягало и выбивало из колеи. Он боялся, что сейчас Сано просто прокусит ему сонную артерию, но он, видимо, и не собирался. — Да. И вот он наконец отстраняется, но на диван обратно не садится, все так же возвышаясь над Ханагаки, который уже нуждается в кардиологе. С такими темпами у него тупо остановиться сердце и никаких пуль, в финальной главе, ему не понадобится. И вроде бы оно так и есть, но задавать вопросы, его работа, и он, с опаской косясь на письменный стол, на котором, все так же, еще с первой их встречи, лежит пистолет, спрашивает: — У Вас тоже умер кто-то из близких? Он клянется, что Манджиро, в этот момент, был готов сломать ему лицо, но мужчина лишь устало выдыхает, возвращая свою тушку на диван. Молчать о боли, такой забытой, но неизменно возвращающийся при любой удобной возможности, - невыносимо. Поэтому Майки решает, что нет ничего тайного в его прошлом. Его семью знали многие. Это не секрет. — Брат… — Он говорит медленно, мысленно примеряя ржавые ключи к таким же ржавым замкам. — и друг… — медлит, грустно усмехаясь. — А потом сестра и еще один брат. И вновь д… — Он резко замолкает, потому что ему слышатся тихое бульканье со стороны. Ханагаки Такемичи, прикрывая рот рукой, тихо всхлипывает, а глаза у него на мокром месте и Майки ошалело пялится на этот комок эмоциональной нестабильности, думая о том, со страху он всхлипывает или из жалости? Последний вариант ему откровенно противен. Такемичи действительно всхлипывал и глаза у него были на мокром месте, но не из-за количества смертей в жизни этого человека и не от его, невыносимой печали в голосе. А от того, что этот придурок, прикусил собственный язык… Об этом он не расскажет. Никогда. — Извините. — Он булькает, чувствуя, как кровь соленной пеленой омывает язык. — Майки — сан… — Такемичи мысленно думает, без какого пальца ему будет не страшно жить, потому что Санзу точно ему их сломает, и говорит, уже зная, что ему откажут. Но идея ему кажется просто ахуенной. — Можно я свожу вас на фестиваль Кандо в мае? — Мысленно добавляя: «Если не умру, к тому времени». И вот Манджиро понять не может, то ли этот человек и впрямь настолько безрассудный, то ли ему просто нужно вечно что-то говорить и из-за этого из его рта иногда вылетает что-то подобное, неуместное, глупое, но интересное… Манджиро думает о том, что парень вряд ли доживет до мая, поэтому, к собственному удивлению, кивает, оборачиваясь в сторону щели меж штор. — Хорошо. Я схожу. Или Майки подумает над тем, чтобы придержать этого странного парня до лета живым. Возможно дольше, но в этом он признается еще очень и очень нескоро.