Спасательный круг

С облавы прошло два дня. Ужасно долгих, невыносимо тяжелых дня. Тяжелыми они были по нескольким причинам, каждой из которых следовало бы уделить хоть дольку внимания. Такемичи запретили выходить на улицу. За каждым его шагом, действием и вздохом пристально следят, хотя, казалось бы, следить-то особо и не зачем, ведь дальше порога комнаты, внезапно ставшей тюремной камерой, его не пускают. Для человека, так ценящего и без того хрупкую свободу — это сродни средневековой пытки. Такой же изощрённой и мучительной. Такемичи уверен — никто из «Бонтен» не знает о том, как же для него мучительна эта невозможность дышать полной грудью и идти туда, куда хочется, делая то, что по нраву ему. Эта пытка началась еще в тот день, когда Такеоми предложил подписать Такемичи контракт. Тогда Ханагаки был уверен, что спасает этим согласием свою жизнь, но сейчас это казалось ему самой большой его ошибкой. Забавно, ведь изначально он так и думал: думал, что останется в этой самой комнате до конца своих дней. Что же, стоит быть осторожнее с мыслями. А потом ему дали призрачную надежду на мнимую свободу действия. Жестоко. Такемичи считал себя дураком, сейчас, взаперти, идея прямой пули в голову уже не кажется такой уж страшной. Однако, он не был бы собой, не относись к этой ситуации по-философски с бурлящей в сердце надеждой. Надеждой на то, что после диалога с Сано Манджиро ему вернут прежние полномочия. А вот, к слову, и вторая причина тяжести минувших дней. Он хотел поговорить с Манджиро, до кома в горле хотел, потому что жутко беспокоился о его самочувствии. А еще его жрало чувство вины, ведь не кинься Сано его прикрывать. Ничего бы не произошло. О состоянии Главы ему никто не докладывал. Он пару раз заговаривал об этом с Такеоми, навещавшего его, но тот молчал как урезанный. Это злило, раздражало, бесило и Такемичи просто изводил себя мыслью о том, что это его вина. Пару раз он говорил себе, что перестрелку устроил далеко не он и вина лежит лишь на стрелявшем, но обманывать себя выходило крайне паршиво. Такемичи совестливый, мягкий и упрямый до всего. Даже до самогнобления. Он лежал на чистых (Такеоми все же подсобил) простынях и пялился в потолок. Опять. Других развлечений в этой комнате не было. Хотя, признаться, о его досуге все же позаботились. Ему притащили радио, его блокнот для записей, вернули телефон, но уже с новой симкой и одним единственным контактом «Акаши Такеоми», снова переименованным в «Злую Зебру». Такемичи ждал, когда раздраконенный Акаши вновь заметит эту подпись. Видимо Ханагаки не хватало острых ощущений в жизни. Зачем ему поменяли симку он не знал, на старой все равно ни черта не было. Паука с потолка ему убрали. Не подпалили, как он изначально задумывал, а принесли баночку с листочком и аккуратно вынесли на улицу. Наблюдать за тем, как большие и грозные мафиозники дергаются от каждого резкого движения малюсенького паучка в банке — было забавно. Такеоми потом долго подтрунивал над своими охранниками, если это были охранники, за эту осечку. Такемичи, наблюдая за этой картиной, словил себя на мысли, что ему тоже весело от этих шуток, а еще он подумал о том, что грозный образ убийцы сильно резонирует со спасением маленького насекомого от погибели. — Интересно, мне долго еще здесь торчать? — Он вздыхает, принимая сидячее положение. Голова слабо кружится от резкости движения. В ответ на его вопрос двери в комнату открываются, и он видит на пороге Санзу. Заебанного, с глубокими мешками под глазами. Такемичи ловит себя на мысли, что в «Бонтен» сон не в почете. Иначе объяснить всеобщую усталость ее членов он не может. — Вставай. Тебя ждет Босс. — Он выходит из комнаты прежде, чем успевает закончить фразу. Такемичи сглатывает. Санзу кажется ему каким-то дерганым и идти за ним следом совершенно не хочется, но и оставаться в этой клетке тоже, поэтому он шагает следом. — И с какого хуя я должен быть гонцом? — Это вопрос он задает ковралину и Такемичи решает, что он был риторическим. — Я похож на того, кто будет заниматься этим дерьмом? — Он скалится, рычит и у Такемичи дрожат пальцы. Санзу слишком раздражен. Слишком для такой мелочи, как «проводить специалиста к клиенту», и Ханагаки это настораживает. Возможно дело было в том, что эти два дня они пытались вычислить крысу. По крайней мере, так обмолвился Такеоми. Такемичи хмурится. Шаги розоволосого слишком широкие для его коротковатых ног и ему приходится идти пробежками. — Г-господин Санзу, что-то случилось? — Он решается задать этот вопрос лишь для того, чтобы мафиози притормозил, давая возможность отдышаться. И Санзу останавливается. Такемичи видит, как его спина мелко подрагивает, а ладони покрываются гусиной кожей. Это напрягает, ведь здесь, в этих ветвистых коридорах, нет сквозняков. — Да. — Он рычит и пару раз дергает плечами, словно от озноба. — Случилось… Он разворачивается. Санзу пугает. По истине пугает и Такемичи, на чистых рефлексах, делает шаг назад, надеясь, что это ему поможет. Что с ним не так? Что это за резкость и озлобленность, почему он такой нервный? Эти вопросы вихрем крутятся в голове и Такемичи ловит осознание. Он уже видел подобное. Лучше бы он молчал. Санзу подходит к нему, быстро преодолевая расстояние в пару шагов и впечатывает тихо застонавшего от резкой боли Ханагаки в стену. И где эта хваленая охрана по всем коридорам, когда она так нужна? Но даже если бы они здесь были, все равно никто не поможет. Мысленно Такемичи уже дал себе ответ - Санзу, видимо, здесь не последний человек и никто не будет вмешиваться если он все же решит сломать Такемичи пальцы, как уже обещал однажды. Санзу дышит Такемичи в лицо, и от этого у Ханагаки трясутся поджилки. Мафиозник бледный, у него слезятся глаза, и дышит он как-то странно, неровно и сбивчиво. — Ты случился, Ханагаки Такемичи. — Он говорит это ему в нос и смотрит куда-то мимо. — Босс пострадал из-за тебя и вообще в последние пару недель только и делает, что болтает о тебе. Представляешь? — Санзу рычит. — Он давно никем не был так заинтересован. Такемичи молчит. То, что Сано думает о их сеансах — прекрасно, но радоваться в данной ситуации ему как-то не хочется. — Господин Санзу, прошу, давайте мы попытаемся успокоиться. — Голос предательски дрогает на полуслове, когда чужое дыхание обжигает ухо. — Откуда столько интереса к человеку, с которым он знаком от силы три недели? — Санзу шипит. — Даже меньше. — Санзу-сан, пожалуйста… Такемичи страшно, пиздецки страшно потому что состояние Санзу не нормально. Он ловит «отходняки». Понять это сразу не было сложно, если бы Такемичи был чуть внимательнее. Бледность, раздражительность, озноб по всему телу, у Санзу слезятся глаза и ему тяжело дышать, наверняка так же, как и двигаться. У него ноют суставы, отсюда и эти резкие, но ломаные движения, в попытках заглушить боль. Сейчас этот человек слабо себя контролирует и Такемичи это знает. От этого ему и страшно. Он может грохнуть его прямо здесь и не заметить. Забавно, что сегодня Ханагаки думал о том, что смерть была бы лучше сидения взаперти. Что же, сейчас он хотел бы забрать свои слова обратно. — Если ты залез в бошку Босса и поломал его, — Дыхание сползает к шее Такемичи, опаляя нежную кожу жаром. — Я тебя прикончу. А после Такемичи чувствует боль. Резкую, ослепляющую боль в районе шеи. Санзу его укусил, или, если выразится точнее - прокусил кожу. — В следующий раз я перекушу тебе сонную артерию. — И Санзу не шутил, ведь целился он точно в нее, но сдвинулся на пару миллиметров. — А теперь шевели ногами, доходяга. Такемичи в ахуе, а руки его в собственной крови. «Ахуеть. Лучше бы меня изнасиловали.» — Он истерично булькает и шагает следом за Санзу, старательно прикрывая шею воротом кофты. Как же хорошо, что он надел водолазку. Руки он вытирает о внутреннюю сторону кофты.

---

Его ведут в глубь этих лабиринтов даже не задумываясь о надобности надеть повязку и Такемичи понимает почему. Даже если он захочет — он не найдет дорогу самостоятельно. Такое чувство, что эти коридоры простираются, если не под всем Токио, то точно под его половиной. Идут они долго и у Ханагаки начинают ныть ноги. Он бы попросил остановиться да передохнуть, но дергать Санзу не хотелось. Спасибо, он уже поинтересовался о его самочувствии, а теперь борется с болью в шее. Они останавливаются перед широкой железной дверью и Санзу стучит пару раз, после чего открывает ее. Такемичи заходит в комнату один. Его встречает привычный полумрак, но в остальном обстановка сильно отличается от той, что он видел в том высокоэтажном здании. Это был кабинет, но выглядел он куда уютнее, теплее и комфортнее прежнего. Первым, что бросалось в глаза, был ковер. Широкий, квадратный ковер приятного молочно-белого цвета и Такемичи был готов поклясться — ковер до ужаса мягкий. Как-то даже неловко стоять на нем в уличных туфлях. Дальше взгляд скользнул к письменному столу. Полукруглому серому столу, за которым стояло небольшое кресло с широкими ручками. Тоже серое. Хозяина кабинета в нем не было. — Левее. От неожиданности Такемичи вздрагивает, но голову на звук послушно поворачивает. У широких книжных полок стоит Сано Манджиро, перелистывая страницы какой-то толстенной книги. Все такой же бледный, с синяками под глазами, впалыми щеками. Стоит он в черной рубашке, которая ему слегка велика и таких же черных брюках. Стоит совершенно целый. Такемичи тихо хрюкает, чувствуя как на глаза набегают слезы. — Целеханький. — Фраза вылетает вперемешку со всхлипом. — Совсем-совсем. И он заходится в причитаниях, старательно вытирая рукавом водолазки дорожки слез. Плачет он от облегчения. Сано Манджиро цел. По крайней мере физически. Стоит весь такой хмурый и загадочный, читает книжку в своем кабинете, даже не подозревая о том, как Такемичи грыз себя все эти дни, как переживал и как ворочался во сне от мысли, что из-за него пострадал человек. Манджиро стоит молча, не шевелясь. Он наблюдает за тем как этот странный иностранец, всхлипывая, ползет к гостевому креслу напротив стола и тяжелым мешком плюхается в него. Наблюдает, как этот пацан пачкает собственные рукава в попытках угомонить поток слез и думает о том, что картина эта выглядит забавно. Он не хочет ему мешать, поэтому просто смотрит, дожидаясь, когда же этот чудак прекратит реветь. Почему Ханагаки плачет он не знал и это заставляло что-то глубоко внутри него недовольно ворчать, елозить и тормошить какие-то непонятные, давно забытые эмоции. Можете назвать это беспокойством, но Манджиро обзовет это негодованием. Почему этот пацан разревелся при виде него? От страха ли, жалости или ненависти? Ни один из вариантов Сано не нравился, но он все равно молчал, дожидаясь пока Ханагаки заговорит первым. Впрочем, ждать ему пришлось недолго. Такемичи громко, совсем некультурно шмыгает носом и поднимает красные, зареванные глаза на замершего каменным изваянием Манджиро. — С Вами все хорошо? — Он спрашивает это на автомате. Майки усмехается, возвращая книгу на полку, кивает. От чего-то присутствие Ханагаки в комнате его расслабляло. Пару минут назад он был готов прострелить кому-нибудь колено, а сейчас спокойно возвращал книгу, которую запульнул в одного из сотрудников, на полку. — Почему нет? — Манджиро не любил отвечать на вопросы, так уж сложилось в его жизни, поэтому он научился задавать их в ответ. Такемичи хмурится. Как же он не любит, когда вопросом отвечают на вопрос. Этот скользкий прием всегда его раздражал, ведь, наученный горьким опытом, он знал, что так люди пытаются что-то скрыть. По иронии судьбы Ханагаки ненавидел тайны, пускай и сам увяз в них по самую глотку. — Вас пытались убить. — Он подходит к теме осторожно, боясь повторения опыта с Санзу. Шею по-прежнему неприятно тянуло. — В очередной раз. Манджиро медленно прошествовал к своему креслу усаживаюсь за него поудобнее. Дивана в этом кабинете не было, и он радовался тому, что его не сгонят с любимого места. От этой мысли передернуло. Сгонят Главу преступного синдиката с собственного кресла? Неслыханная глупость. Такемичи выдыхает. Ему бы должно быть здесь страшно и неуютно, но, почему-то, страх немного притупился. Видимо ситуация в коридоре добавила в кровь адреналина, притупляя все возможные инстинкты самосохранения. — Я слышал, Вы были ранены? — Отступать ни в его принципах. — Задело плечо. Царапина. — Ситуация начинала нервировать и Манджиро, из чистой привычки, скрещивает пальцы замком опираясь на них подбородком. — Все вопросы задал? И Такемичи бы следовало испугаться нахмуренных бровей мужчины и потемневшего лица, но он, видимо, и впрямь проебал свой страх где-то в лабиринте этой базы. — Зачем вы хотели меня видеть? Манджиро смотрит на него, не моргая и понять не может, что с этим парнем не так? То он дрожит, как осиновый лист от каждого его вздоха, то храбрится, не реагируя ни на угрожающий взгляд, ни на недовольный тон. Ханагаки Такемичи странный, непонятный, но до ужаса интересный. — Я вроде не отменял наши беседы. — Манджиро выдыхает, облокачиваясь на спинку стула. В последнее время у него ужасно ныла шея. — Вы хотите со мной чем-то поделиться? Такемичи заебался играть в угадайку точно так же, как заебался от всей этой истории в целом. Он не хотел больше вытягивать из Сано информацию клешнями, ему нужно, чтобы он делился с ним добровольно. Только вот, он еще не придумал как этого достичь. Манджиро молчит, щурится и прикусывает нижнюю губу. Он то рассчитывал на новый бессвязный поток вопросов, на который будет выборочно отвечать, а тут Ханагаки подставляет ему подножку. Кажется, кто-то начинает играть нечестно. — Ханагаки, расскажи мне о себе. — Он ликует видя, как меняется выражение лица парня и продолжает. — О своей жизни. Такемичи эта идея не нравится. Он уверен, абсолютно уверен в том, что у «Бонтен» есть его биография. Наверняка неполная, ведь некоторые данные из его жизни достать очень и очень сложно, но не невозможно, особенно для такой организации. Но тогда зачем он спрашивает? Хочет вывести Ханагаки на какие-то эмоции? Зачем? Он никогда их не скрывает, предпочитая говорить прямо. Такемичи мнется, но в его голове быстро зарождается идея, о которой он, позже, непременно пожалеет. — Однажды, — он начинает с милейшей улыбкой на лице, — Я приехал в Токио в поиске работы. Я ее не нашел, но в момент, когда я совсем отчаялся, мне предложили сомнительную сделку. — Лицо Манджиро темнеет на глазах и Такемичи чувствует, как у него потеют ладони. — Я согласился и это оказалось не самым плохим вариантом, ведь, не смотря на запрет о неразглашении информации об месте моей работы, мне дали возможность жить в пределах Токио свободно. — Слышит, как Манджиро хрустит пальцами. — Но потом, по неизвестным мне причинам, эту свободу у меня забрали. — И Такемичи выдыхает, потому что чувство страха медленно, но верно, к нему возвращается. — Не подскажите, почему это могло произойти, Господин Майки? У Манджиро дергается глаз. Так красиво его на иглу еще не сажали. Хотя, это, пожалуй, громко сказано, ведь он, по своему обыкновению, в своих решениях уверен и никогда от слов не отказывается. Как бы его идеи кому не нравились. — Потому что у кого-то был слишком длинный язык, и он позволял себе общаться с кем-то помимо своего клиента. — Манджиро выдерживает паузы, наслаждаясь бегущей по лицу Такемичи испариной. — Что скажешь, Ханагаки? — Скажу, что так работает социум и я уже пытался объяснить, что общаться только с Вами у меня не выйдет… — Он бы хотел сказать это осторожнее, подобрать правильные слова, но он злился и от того мало соображал. — Поэтому ты здесь. — Ситуация стала выводить из себя. Такемичи негодовал, хотелось ругаться, кричать доказывая свою правоту, но он прекрасно понимал насколько сейчас это бесполезно. Он подождет. Он выждет подходящий момент. Он не останется взаперти. … Не снова. Тишина мучает, душит и Ханагаки задает волнующий его, все эти два дня, вопрос: — Почему Вы прикрыли меня, когда началась стрельба? Манджиро этот вопрос откровенно не понравился.