Спасательный круг

В кабинете у Манджиро пахло кофе. Этот запах появлялся здесь в те редкие моменты, когда он нарочно заставлял себя не спать сутками. На самом деле сон к нему не шел и без кофеина. Манджиро мучали кошмары. Он абсолютно точно помнит дату, когда они стали сниться ему удивительно часто. 13-е августа. Тогда-то все и началось. Хотел бы он так сказать, но внутри он всегда понимал, что «невпорядке» он был с самого начала. Еще в детстве. Просто это уже давно забылось, а тринадцатого августа ему повезло об этом вспомнить. Кошмары настигали его все чаще и вскоре он просто перестал спать по ночам. Днем сны ему не снились. Он мучался от них долгие годы, а потом, в один момент, они прекратились вовсе. В тот год он впервые убил человека. Убил и ничего не почувствовал, словно и не было у него на руках чужой крови. Манджиро зачерствел с годами. Его темный взгляд скользнул к книжным полкам, пробегаясь по корешкам толстенных книг. В темноте комнаты он с трудом разглядывает названия. Встает он лениво, чуть пошатываясь и идет к широким стеллажам, тормозит он у самого края, беря в руки одноименный роман Кэндзабуро Оэ «Эхо Небес». Книгу он эту не читал, но она очень нравилась одному его знакомому. Другу, если быть откровеннее. Его тонкие, сухие пальцы скользят по пожелтевшим страницам книги, тормозя где-то на середине. Манджиро достает из складок листов фотографию. Она старая, с рваными краями, но на ней запечатлены самые светлые годы его жизни. Здесь Сано только перешел в среднюю школу, но форма на нем совсем не школьная: черная байкерская куртка, черные шаровары и такие противные белые сапоги. Манджиро надевал их всего пару раз, предпочитая носить сланцы. Он и сейчас их носит, до первых холодов и с первым теплом. Старая, въевшаяся под кожу, привычка. Он смотрит на лица своих друзей за его спиной. Вот они — шестеро основателей «Токийской Свастики». Мелкие, смешные, живые… Внутри что-то неприятно щемит и Манджиро спешно прячет фотографию обратно в книгу, возвращая ее на полку. На лице его не дрогнуло ни единой мускулы. Он давно привык к этому тяжелому ощущению в сердце, к давящей боли в легких. Манджиро шуршит пятками обратно к своему столу, устало падая в кресло. Такой замученный он последние пару дней. На него накричал Ханагаки Такемичи. Накричал безнаказанно. От этой мысли Сано морщится и скулит. Почему он спустил эту выходку ему с рук? Зачем позволил быть с собой грубым и по какой причине этот иностранец еще жив? Совести у Манджиро не было и ссылаться на то, что эта штука его мучает, было бессмысленно. Тогда зачем он распорядился принести этому пацану на завтрак кофе с булочками? И почему Манджиро запомнил то, что любит этот самый пацан именно сырные лепешки? От собственных вопросов болела голова. Возможно дело было еще и в том, что Сано игнорирует любой сон уже вторую ночь подряд, но об этом он предпочитает не думать. Сано Манджиро снова начали сниться кошмары. Они были такими, какими он видел их двенадцать лет назад. Темными, заставляющие покрыться мокрой испаринной. Ему снилось его прошлое, точнее, некоторые его моменты. Ему снилась кровь на чужих руках, снились бледные умирающие лица и слышались голоса, говорящие ему о том, что все будет хорошо. Хорошо не было. Ни тогда, ни сейчас. Воспоминания преследовали его, они подбирались к нему проворной кошкой, выпуская острые когти, царапая грудную клетку изнутри. Из уст Манджиро слетает новый тяжелый вздох, и он косится на свои ладони, лежавшие на коленях. Смотрит, но разглядеть не может, поэтому поднимает их над головой, рассматривая так, словно впервые их видит. Он сжимает их пару раз в попытке нащупать что-то незримое. — У него мягкая кожа. — Он шепчет это себе под нос и уголки его губ вздрагивают. — И теплая. — Он фантомом ощущает это тепло и хмурится от того, что не может почувствовать его снова. Манджиро жмурится и резко опускает руки на колени. Его раздражает факт того, что он не может прикоснуться к той теплой коже снова. Ханагаки Такемичи оставляет на душе крайне неприятные пятна. Манджиро помнил, как Ханагаки разнылся, доказывая ему, что Аккун не может быть причастен к покушению на Сано. Разумеется, Майки считал иначе, но то, с каким рвением и отчаянием Такемичи доказывал обратное… запомнилось. А еще Манджиро запомнился его заплаканный взгляд и неприкрытая ненависть в голосе. Он ненавидел Сано за то, что тот его здесь запер, ненавидел, потому что знал, чем вся эта история с игрой в психолога для него закончится. Но тогда зачем он вообще пытается вытащить Сано со дна? Все эти вопросы, все то, что он ему рассказывает, объясняет, выглядит так глупо и нелепо. Манджиро уже не поможешь. Сано вновь косится на свои ладони, но теперь, вместо фантомного тепла на них, внутри него что-то тихо стрекочет, булькает и злится. — «Я не был против», — он передразнивает голос Такемичи, но выходит откровенно непохоже, — а если бы тем, кто поставил эту отметину, был я, тоже бы был не против? — От этих мыслей он морщится. — Одиноко ему. — Булькает как-то совсем по-детски обиженно. — Мы почти каждый день разговариваем, как тут можно заскучать? Манджиро скрипит зубами и вертится в кресле из стороны в сторону, задумавшись. На столе лежит черный блокнот, оброненный Ханагаки в то утро. Разумеется, Манджиро сразу его открыл, пролистал пару страниц, но ни черта прочесть так и не смог. С языками у него всегда были проблемы, а писал этот хитросделанный иностранец не на японском. Манджиро раздражало, что у Ханагаки в рукаве есть такой значительный козырь, как знание другого языка, а еще его бесило то, что он слишком мало о нем знает. Это паршивое досье давало лишь основную информацию и как ею можно воспользоваться Сано не знал. Не знал ровно так же, зачем ему вообще понадобилась информация о Такемичи. От размышлений его отвлекает стук в дверь и на пороге его кабинета появляется Такеоми. Все такой же сонный, с сигаретой в зубах. Он проходит к столу и кладет на край стопку каких-то бумаг. Манджиро устало выдыхает. Бумажная работа его доконает, ничего скучнее мир еще не придумал. — Это что? — он смотрит на документы, как на кулек с гомном. — Ты просил раздобыть информацию о «Шакалах». — Такеоми выдыхает дым, разворачивая папки к себе. Хорошо, что наедине можно отбросить лишние формальности. — Группировка, решившая оскалиться на «Бонтен», забыл? — Он вскидывает брови внимательно глядя в бледное лицо своего Босса. — Нет. — Манджиро забыл. Он вообще много чего стал забывать. Такеоми щурится. Его проницательность часто раздражала Майки, поэтому тот старался никогда не смотреть первому в глаза. По крайней мере когда ему было что скрывать. — Ханагаки пытался себя убить… — Такеоми делает многозначительную паузу. Он говорит ровно, холодно. Манджиро замирает, но в ту же секунду вскидывает на Акаши ошарашенный, полный непонимания взгляд. — Что? — У Манджиро Сано скрипит голос. Такеоми устало трет переносицу, садясь в кресло напротив и смотрит на него не моргая. Лицо у Манджиро, кажется, побледнело еще сильнее. Акаши набирает в грудь побольше воздуха и резко выдыхает: — Я соврал. Манджиро тупит взгляд, моргает пару раз, но тут же темнеет в лице, угрожающе протягивая руки к пистолету, всегда лежавшего на краю его письменного стола. — Ты страх потерял, Такеоми? — Он пытается рычать, но облегчение в голосе скрыть не получается. Акаши давно забыл, что такое бояться смерти и какого это опасаться Манджиро. Нет, этот человек страшен в гневе и вне его, силен и опасен, но Такеоми как-то научился улавливать те редкие моменты между ними, когда можно безнаказанно сотворить какую-нибудь незначительную, но раздражающую ерунду. Признаться, однажды это стоило ему пули в голень, но те времена давно забылись. — Он рассказал мне, что произошло. На этот раз Такеоми не лгал. Он в действительности зашел к Ханагаки вечером, убедиться в том, что это проклятая пробковая доска дошла до него в целости и сохранности, потому что первую Хайтани, которым он имел неосторожность ее отдать, — сломали об дверь машины (как именно история умалчивает), поэтому вторую он всучил одному из своих людей, чтобы тот притащил ее в целости и сохранности. Такемичи он застал с опухшим лицом и покрасневшими от слез глазами. Тот сидел на стуле и безостановочно крутил передачи радио. Когда Такеоми подошел ближе, чтобы спросить, в чем вообще дело, Ханагаки разревелся еще сильнее, громко всхлипывая о том, чтобы стреляли ему сразу в голову, мол, так он не будет мучаться. Он решил, что Такеоми послали его убить. Но, когда Акаши все же удалось убедить его в том, что он здесь явно не за этим, Такемичи все рассказал. О том, что Аккун не может его предать (к чему это вообще было, мафиози так и не сообразил), что Сано Манджиро просто невыносим, что Санзу с его заскоками роет им обоим могилу, и что он его не сдал, наплел Сано всякой ерунды, наорал и просто выбежал из кабинета показательно хлопнув при этом дверью. То, что Такемичи остался после этих сцен живым, было для Такеоми чудом. А еще его крайне удивил факт того, что Такемичи, несмотря на угрозу собственной жизни, не стал трепаться о том, что именно Санзу поставил ему эту отметину. Теперь Такеоми чувствовал себя перед ним в долгу, а в должниках ему ходить никогда не нравилось. Он смотрит на хмурого Сано и усмехается. И чем же этот Ханагаки так его зацепил, раз уж он так реагирует на новости о нем? Потрясающая загадка. — Ясно. — Взгляд черных глаз скользит по чужому блокноту. — Такеоми, ты ведь знаешь английский, верно?

***

Такемичи нервничал. Нервничал и от того не спал. Это продолжалось вторые сутки. Он ходил из угла в угол, пытаясь отвлечься от всего произошедшего (опять). Его не убили, хотя, признаться, было за что. Это в привычном для него обществе за крики и истерики на тебя лишь снисходительно смотрят, треплют волосы и улыбаются, в попытке успокоить, но он не в обычном социуме, он нагрубил главе преступного синдиката. Не просто нагрубил, а накричал и обвинил в том, что ему, видите ли, не дают свободы. Очнись, Такемичи, ты не на курорте, так он себе говорил в попытках вразумить, но это мало помогало, потому что обида от несправедливости росла в сознании с каждым днем. Нельзя помотать конфетой перед лицом ребенка, а потом спрятать в карман. Так не делают. Ранка на шее чешется, и он тянется к ней, чтобы ковырнуть засохшую кровь. Отек почти сошел и синева желтела. У Такемичи слишком тонкая кожа. Она заживает медленно и это, на самом то деле, доставляло ему некий дискомфорт. Когда он учился кататься на велосипеде, в классе, наверное, пятом, то извечно с него слетал в ближайшие кусты. Все ноги были в ранках и ссадинах, и он ходил в школу побитым. Однако, у этого были и свои плюсы. Родители совершенно перестали обращать внимание на появление у него новых «трофеев», а заполучал их Такемичи удивительно часто, вступая в разного рода перепалки. Сейчас по нему не скажешь, но раньше, во времена средней школы, он был тем еще хулиганом. Вечно с кем-то да дрался. У него даже своя банда была, в нее, правда, входило всего четыре человека, но и этого ему вполне хватало. Аккун тоже был в их числе. От воспоминаний о друге неприятно кольнуло сердце, но Такемичи упрямо игнорировал это нехорошее предчувствие, засевшее в нем с того момента, как Сано показал ему документы с информацией от предателя «Бонтен». «Аккун не может быть в этом замешен» — он повторял это себе как священную мантру, надеясь на собственную правоту, но доказательств, кроме собственной веры, у него не было и от этого, червячок сомнения все же закрался в его пустующую головешку. Дверь в его комнату тихо скрипнула. Как же ему надоело, что к нему входят без стука. В комнату зашел Такеоми. Вечно зализанные волосы были чуть растрепаны и это придавало его виду некой домашности. Сигарета в его зубах дотлевала. Такемичи смотрит на него с опаской и не улавливает эмоций в светлых глазах. Это настораживает и в голову лезут самые неприятные мысли. — Все? Могу писать завещание? Такеоми усмехается. Этот парень удивительно забавный и он уже перестал контролировать в какие моменты его губы трогает улыбка. — Я от Майки. — Такоеми следит за тем, как на лбу Такемичи появляется испарина. — Просил вернуть. Из внутреннего кармана пиджака он достаёт блокнот для заметок, однако протягивать его Такемичи не спешит. Ханагаки, в свою очередь, смотрит на предмет с немым ужасом. Он знает, что там внутри. Помнит каждую свою запись, каждое оскорбление и то, как он описывал, насколько же сильно он устал от всего этого дерьма, происходящего с ним в «Бонтен». Он поднимает взгляд на совершенно спокойное лицо Такеоми. — Он читал? — Я читал. Не все, правда, понял, но основную суть уловил. — Такемичи сглатывает. — Читал я по пути сюда. Сано сказал, что не его дело, что ты там черкаешь в своей тетрадке. — …Что? — он не верит в услышанное, — Вы серьезно? Такеоми пожимает плечами, проходя в глубь комнаты и оставляя блокнот на столе. — Думаю он пытался прочесть его до того, как пришел я. — Сигарету он подпаливает не глядя, устремив все свое внимание на остолбеневшего Ханагаки. — Нет, он хотел, чтобы я перевел, но быстро передумал. — Это откровеннее он считает необходимым. Да, так беспечно разговаривать с кем-то о своем Боссе дурная идея, но эту информацию он хочет донести. — Так значит, ты все-таки опять меня переименовал в «Злую зебру»? Такемичи нервно хихикает и чешет затылок. Такеоми от чего-то на эту шалость не злится. Он не разобрал в этом дневнике и половины слов. Почерк у Ханагаки корявый, скачущий, но эту противную зебру, написанную капсом, он распознал с легкостью. — Ам… — Такемичи мнется на месте. Ему хочется кое о чем спросить, иначе он не сможет заснуть и эту ночь. — Он еще злится? Они обходятся без имен, но Акаши прекрасно знает, о ком речь. Он смотрит на Ханагаки с задумчивостью. Почему Непобедимый Манджиро Сано не убил его при первой же встрече? Почему он позволяет ему находится рядом, почему рассказывает ему о своем прошлом (если эти отрывки можно назвать рассказом), кормит его своей заначкой, прикрывает от пуль и отправляет следить за ним только своих приближенных? В голове заседает смутная догадка, но выводы делать слишком рано, поэтому Такеоми неоднозначно пожимает плечами, выдыхая густой клубок дыма в потолок. Эта комната уже пропахла его сигаретами, слишком уж часто он сюда заходит. — Спроси сам. Такемичи усмехается. — Я хочу жить. — Если не тронул тебя тогда, то не тронет и сейчас. — Эту философскую мысль Такеоми глаголет с прикрытыми глазами. — К тому же, он хотел тебя видеть.

***

Такемичи нервно мнет подол своей рубашки и переминается с ноги на ногу, как маленький ребенок. Сано Манджиро смотрит на него не моргая, сидя во главе своего стола. Они молчат уже три минуты. Три долгих минуты и Ханагаки подумывает просто уйти. Ну, а что? В прошлый же раз прокатило, просто сейчас он не будет хлопать дверью. — Я составил расписание. Голос Манджиро заставляет Такемичи нервно вздрогнуть, но до него быстро доходит смысл сказанного и Ханагаки тупо моргает пару раз прежде, чем рефлекторно подойти на пару шагов ближе к столу. — Расписание? — Да. Ты же говорил, что нужно с этим разобраться. — Сано капается в ящиках стола и вытаскивает из верхнего одиночный лист со своими рукописями. — Держи. Такемичи смотрит на листок с опаской и подходить не торопится. — Вы позвали меня только для этого? — Ситуация кажется ему крайне абсурдной, поэтому он уточняет. — Точно? Манджиро прикусывает нижнюю губу. Нет. Не только поэтому. Ему просто хотелось убедится в том, что сказанные Такеоми слова — ложь. Что с Ханагаки Такемичи все в порядке, не считая этого раздражающего укуса на его шее. Сегодня брюнет был в футболке, и его тонкая шея прекрасно бросалась в глаза, а розовый пластырь с котиками на ней сильно выделялся. Неужели не нашлось нормального? — Точно. Сано ждет, когда Такемичи возьмет из его рук расписание, но тот все так же не подходит, поэтому Майки просто кладет бумажку на край стола и возвращается к принесенным Такеоми документам. Он его боится. Точно боится, как его вообще можно не боятся? Он ведь такой жуткий, если подумать… Бледный, с чернющими синяками под глазами, худыми запястьями и тяжелым взглядом. И давно его стало это беспокоить? Недавно. Ханагаки стоит, не двигаясь еще с минуту, а после наконец решается подойти ближе. В воспоминаниях все еще всплывают картинки злого оскала Манджиро, его крик, такой строгий, пугающий, а его касания фантомом стоят на коже. На запястье, от сильной хватки, остался слабый синяк. — Я хочу извиниться. — Голос у Такемичи спокойный, ровный и мягкий, как перьевая подушка. От этих слов у Сано внутри что-то урчит, и он резко вскидывает голову. Такемичи подошел совсем близко к столу и теперь смотрит на него сверху вниз с таким серьезным выражением лица, что Манджиро невольно любуется. — За что? — Вопрос выходит на автомате. — За то, что накричал, — усталый вздох служит в этом откровении запятой, — я должен был быть сдержаннее. Такемичи кривит душой, но ему нужно поставить в этом разногласии точку. Ему необходимы хорошие отношения с этим человеком, потому он будет глотать обиду, улыбаться, и соглашаться с его заскоками. Манджиро смотрит на него как завороженный. Такемичи поступил более чем логично, сорвавшись на него, это осознание пришло спустя пару часов после «происшествия». А теперь этот чудик извиняется. Извиняется за то, что Манджиро ведет себя с ним грубо и эгоистично, пускай сам Сано этого и не признает. Они смотрят друг-другу в глаза и Майки в очередной раз поражается тому, насколько они у Такемичи чистые. — Булочки были вкусными? От неожиданности вопроса Такемичи сконфуженно дергается, случайно сминая только что взятое в руки расписание. Он смотрит на Сано с непониманием, а после, широко улыбаясь кивает. У Манджиро резко заходится сердце. — Очень вкусные. — Такемичи щурится от улыбки, а после, чуть задумавшись, добавляет. — Нужно будет как-нибудь поесть их вместе. Вы их не пробовали? Манджиро борется с желанием сжать собственное, внезапно сошедшее с ума, сердце в кулак. — Не пробовал. — Он отвечает честно, наблюдая за тем, как на лице Ханагаки вновь появляется улыбка. — Значит на следующем сеансе я попрошу Господина Такеоми их купить. — Ханагаки задумчиво хмурится. — Надеюсь он не разозлится. Манджиро сконфуженно кивает и отчего-то расстраивается, когда Такемичи отходит к двери и прощаясь с ним, уходит вовсе. Все блять, шоу начинается, сердечко то екнуло. Осталось только разузнать причину.