Спасательный круг

В кабинете у Коконоя было светло, тепло, а в воздухе стоял пряной запах специй. Кабинет так же, как и все остальные локации, в которых успел побывать Ханагаки за пару недель пребывания в этом своеобразном плену, находился в подземном лабиринте, который тайком он именовал: «Основная база». Коконоя Такемичи не видел с самого начала всех этих странных сеансов с Манджиро. Сказать, что беловолосый соскучился по голубоглазому чуду - нельзя. Ему на этого иностранца, если честно, абсолютно плевать. Но, если быть откровенными до конца, он стал слышать его имя в рядах командиров все чаще. Ходили слухи, что их Босс положил на парнишку глаз. Слухи были глупыми, ничем необоснованными, но по «Бонтен» они расползались широкой паутиной и это, как он считал, могло плохо сказаться на репутации Майки. А если пострадает престиж Сано — пострадает вся организация. Однако, Хаджиме предпочитал не засорять свою голову слухами, если между этими двумя есть что-то большее, чем игра в спасателя и жертву, Такеоми ему непременно об этом доложит. Такемичи мнется в дверях не особо понимая куда ему следует себя деть: в кресло у книжных полок или крутиться надоедливой мухой у стола местного Экономического Гения, коим его ознаменовал Акаши. — Выплату за месяц я выпишу чеком, как и в прошлый раз, но придется подождать, — Коконой устало выдыхает, старательно массируя собственную переносицу, и шепчет уже себе под нос, — эти идиоты притащили мне счета за съем очередного отеля. — К-конечно. — Такемичи смаргивает и плетется к изумрудному, обитым бархатом, креслу. Коконой казался ему спокойным и, откровенно говоря, самым адекватным из всех известных ему ведущих членов «Бонтен». Он признавал это еще с первой их встречи, а еще Такемичи прекрасно помнил его, если не слабое, то мягкое место, — этот человек подозрительно остро отреагировал на его историю с первым заработком для подарка «девушке», — но давить на него не спешил. Для кого-то общение с людьми и любые социальные взаимодействия походили на игру в шахматы, где нужен четкий расчет, понимание куда ставить ту или иную фигуру (в нашем случае: говорить слова), и поле всегда было ограничено. Для Такемичи же, общение походило на игру в карты. «Дурак» или «Преферанс» не суть важно. Он «считал карты», если можно так выразиться, пытался прощупать людей и догадаться, какое место у него наиболее слабое. Азартные игры — это не только расчет, но и удача. И Такемичи часто на нее полагался при разговорах с людьми и попытках найти с ними общий язык. Иногда удачно, иногда нет, но эта стратегия казалась ему наиболее выгодной. Шум стука пальцев по клавишам и невнятное бормотание Коконоя — успокаивали. Это напоминало Такемичи о доме, точнее, о месте которое он называл «домом». Отец частенько засиживался в своем кабинете до полуночи, что-то неизменно тарабаня на стареньком, гудящем компьютере, а Такемичи крутился рядом, то резиновых динозавров таская к рабочему столу и без умолку рассказывая, как кого из них зовут, то просто дремал на стуле рядом. Но те времена давно прошли и воспоминания о них оставляют лишь теплый, но горький на вкус осадок. Те места уже не вернуть и навряд ли он сможет создать что-то подобное сам. Не успеет. Коконой покашливает резко и неожиданно, от чего Такемичи дергается, подпрыгивая в кресле. Он слишком глубоко погрузился в собственные воспоминания. — Я ставлю чек на имя Акаши, он обналичит его и отдаст тебе наличкой. — Ловя непонимающий взгляд Ханагаки, поясняет — Ты ведь не можешь пока выходить за пределы базы. Это «пока» режет Такемичи хуже любого лезвия. Оно призрачное, неуловимое и искусственное. — Хорошо. — Он и не имеет права сказать «нет». В последние дни ему кажется, что он здесь мало что решает, хотя, Сано вот прислушался к его просьбе и составил расписание. Неудачное правда, и его пришлось слегка переделывать, но факт остается фактом. Такемичи встает и кресло под ним пружинит, а вместе с этим странным скрипом открывается и входная дверь кабинета. Безобразный шрам-шов и слепой, белесый глаз — первое, что замечает Такемичи. Замечает и узнает. Этого человека он встречал раньше, там, на переднем сидении машины, в которой его увозили с места перестрелки. Сейчас ему выпала возможность разглядеть его получше и Такемичи с завистью замечает, что парень, не смотря на уродства лица, привлекательный, высокий и стройный. Удивительно, но в «Бонтен» все поголовно такие, чего только стоит их Глава. Такемичи уже ловил себя на мысли, что, несмотря на бледность и усталость лица, Манджиро удивительно миловиден. «Наверное у них кастинги как в модельное агентство» — язвительный внутренний голос издевается, заставляя Такемичи мелко улыбнутся, прежде, чем на него обратили внимание. Вошедший мужчина смотрит на него внимательно, чуть щурясь, сводя брови к переносице. Складывается впечатление, будто бы он пытался разглядеть в Ханагаки своего знакомого. Такемичи под этим пристальным взглядом неловко, и он стушевано кланяется. — Здравствуйте, я Ханагаки. — Слова комом сваливаются с языка и от нервов Такемичи глотает окончания. Мужчина смотрит на него с каменным безразличием, но в ответ на приветствие головой кивает. — Я знаю. — Конечно он знает, этого пацана уже все знают. — В прошлый раз на знакомство времени не было, — его тонких губ касается слабая полу-усмешка, но тут же сходит на нет, возвращая лицо в привычное, расслабленное состояние. — Можешь звать меня Какучо. Такемичи кивает. Какой-то он излишне отстраненный, этот шрамированный. Спокойный, сдержанный. Если сравнивать его с теми же Хайтани или Санзу, что сразу показали свою неординарность, если можно так выразится, то Какучо был загадочным. — Бери чек и шуруй. — Коконой решает заполнить паузу резкостью и протягивает Ханагаки небольшую распечатку. Такемичи ползет к столу бочком, берет бумажку влажными, от нервов, пальцами, кивает, бросает неловкое «Спасибо» и пулей улепетывает с кабинета. Пристальный взгляд Какучо все же напрягает.

***

В собственной комнате перестаешь чувствовать себя безопасно, когда в нее врываются без стука, отрывая тебя от мыслей самогнобления. Такемичи мучился от них уже второй день и все никак не мог успокоиться. Отчего-то воспоминания, в последнее время, стали навещать его излишне часто. То он вспоминал об отце, которому совсем скоро вынесут приговор о смертной казни (вероятно). Виноватым Такемичи его не считал, однако, в том мире «справедливость», настолько же сказка, насколько вымысел «счастливая любовь до гроба». Называйте его скептиком или просто разочаровавшимся в жизни человеком, но Такемичи давно для себя уяснил, что в паре не бывает двух идеальных людей. Есть те, кто любит и те, кто позволяет себя любить. В обратном ему убедится еще не удавалось. Дело ли здесь было в том, что Ханагаки, в подавляющем большинстве, как раз-таки и бывал тем, кто любит, или же в его поганом опыте — внушительно непонятно. Его отец гниет в тюрьме уже порядка восьми лет, его не оправдывают, не ставят точного срока заключения, а елозят на повторных слушаниях, как какую-то проститутку на стоянке дальнобойщиков. Да, Такемичи не был пропитан к отцу любовью, но он знал, что такого исхода он не заслуживает. Да, он совершал ошибки, да, он совершил оплошность, но лишь потому, что думал — так он спасет сына. Сына он не спас, а только усложнил ему жизнь. Такемичи за это его давно не винит, просто подростковые раны временами ноют и гноятся обидой, а трезвый взрослый извечно поливает их спиртом, остужая бунтарский пыл. Его комната перестала быть убежищем, когда он понял, что сюда может войти любой, из-за отсутствия на ней замка. И вот в комнату входит Санзу. Лохматый, с широкими зрачками и клоунской улыбкой на лице. А образу ужаса добавляли кривые шрамы в уголках губ. Такемичи к ним уже привык, однако он точно не привык к резким появлениям этого мужчины, к его выходкам и его неподдающимся логике и сценарию действиям. Санзу усмехался, глядя на Ханагаки сверху вниз, подпирая косяк двери. — Угадай кого опять послали за твоей задницей? — После этих слов улыбка сходит на нет. Санзу делает шаг в сторону парня и в карманах у него что-то трещит. В баночке перекатываются таблетки. — Вас? — ответ очевиден, но Такемичи уточняет. Ему страшно и колени его подрагивают, он инстинктивно жмется к стене, подобно кролику загноному в угол злобным волком. Ранка на шее, которая только начала затягиваться, чешется и Такемичи борется с желанием коснутся ее пальцами, в попытке спрятать от чужих глаз. Внимательных, бирюзовых глаз. Санзу усмехается попыткам Ханагаки спрятаться в пустом пространстве, и он делает еще один шаг, становясь ровно напротив Такемичи. «Пиздец, — мысли в голове роятся встревоженным осиным гнездом и у Такемичи потеет лоб, — Не ебнул в коридоре и решил закончить начатое?» Такемичи старается, правда старается держать себя в руках, но тело его не слушает, подавая сигналы опасности в мозг, от чего колени его дрожат, а сами ноги словно становятся ватными. Он искренне боится Санзу, боится, но пытается держать себя в руках. Этот человек болен, ему просто нужна помощь, он под таблетками и действует на эмоциях. Просто в голове у него сложилась собственная картина ситуации, где Ханагаки предстает перед ним злодеем, так безжалостно крадущего у него из-под носа человека, коим Акаши-младший восхищается. Поэтому он так резок с ним, поэтому он его недолюбливает и только поэтому так страстно желает напугать, думая, что Такемичи просто убежит от страха. Но убежать Такемичи не мог, рад бы, но на нем висят фантомные кандалы и, если он сделает хоть шаг без ведома Босса «Бонтен», ему просто конец. — Санзу-сан, вы пришли меня отвести к Господину Сано, идемте? — Эта попытка заранее провальна, но никто не мешает пробовать. — Этот седой старик рассказал мне о том, что ты, наша Благородная Принцесса, решила не сдавать меня Майки. — Он скалится и от этого шрамы на его губах растягиваются, приобретают какой-то более жуткий вид. — Думаешь я преисполнюсь к тебе симпатией после этого? Ты просто идиот, у тебя была возможность от меня избавиться, а ты оплошал. — Санзу наклоняется ближе и теперь их лица на одном уровне. — Зачем? И Такемичи смотрит на него ошалело с полным непониманием происходящего. Избавится? Он сильно сомневался, что Манджиро сделает что-то со своей правой рукой из-за того, что тот чуть не прокусил артерию какому-то там социальному работнику. Но уверенность в этом самого Санзу – поражала, и Такемичи решает подыграть. — Мне незачем от тебя избавляться. — Он старается говорить ровно, но чужое дыхание бьет в нос и это ужасно отвлекает. От Санзу пахнет уксусом. — Я тебе не доверяю, Ханагаки. — Санзу выпрямляется снова, довольствуясь видом сверху-вниз. — Раздражаешь меня. Такемичи знает, что розоволосый говорит ему ту правду, в которую верит, но так долго продолжаться не могло. Он не знал, сколько ему еще придется здесь работать и ему не хотелось боятся этих людей, ему нужно было их доверие, в любой ее форме. Или хотя бы уверенность в том, что его не убьют без приказа свыше(но убить не равно покалечить). — Наркотики… — Такемичи говорит тихо и пытается вжаться в стену сильнее. У него не выходит, но он упрямо продолжает, надеясь наладить еще даже не виднеющийся контакт с этим человеком. — Действуют на организм по-разному. Кто-то ловит кайф, пребывая в эйфории, а кого-то они глушат и тянут на дно, заставляя делать то, о чем после остаточного эффекта, когда сознание словно трезвеет, вспоминать не захочется. — Санзу слушает его, но неизменно хмурится, готовый в любую минуту заткнуть ему рот. — Но от злоупотребления исход всегда один — зависимость, потеря себя настоящего и смерть. Санзу усмехается. Этот идиот решил устроить ему лекцию? Он что поступил в мединститут на нарколога? Или это такая своеобразная попытка вразумить его? Если да, то выходит крайне паршиво, потому что Санзу прекрасно обо всем этом знает. Знает и помнит свою предельную дозу. Пока что он не ошибался, иначе бы здесь не стоял. — Вам нужна помощь. — Такемичи говорит это мягко, шепотом, но тут же жалеет, замечая как темнеет лицо его собеседника. Это было его ошибкой. Произносить эту фразу было самым глупым решением в его жизни и он убеждается в этом прямо сейчас, когда Санзу просто вдавливает его в стену, явно желая переломать все кости. Он вскидывает руку Ханагаки с такой резкостью и силой, что Такемичи взвизгивает от опаляющей всю кисть боли. — Я предупреждал тебя, Ханагаки. — На лице у Санзу не дрогает ни единой мускулы, лишь глаза опасно блестят в тени челки. — "Спизданешь эту хуйню еще раз, и я переломаю тебе все пальцы". И он не медлит, демонстрируя свои намерения выкручивая указательный палец Такемичи, заставляя того взвыть от боли. Суставы тихо хрустят и мышцы руки напрягаются до одурения. Боль ползет к локтю, бьет в голову, и Ханагаки пытается выдернуть руку, но от этого боль становится только резче. Санзу планирует ломать ему пальцы медленно, сначала вывихнув их, а после просто перегнуть напополам. — Прекрати… — Такемичи скулит и на глаза его наворачиваются слезы. — Хватит, Санзу. — Ноги не держат, и он бы давно упал, если бы его не прижимали к стене. Но его не слышат, лишь смотрят в глаза, жадно глотая его страх. Санзу это нравится, нравится его скулеж и рыдания, поэтому он не останавливается. — Ханагаки, у меня для тебя новости! — Голос слышится еще из коридора. — Почему дверь открыта? В комнату заходит Такеоми и Такемичи готов падать перед ним на колени. Мужчина замирает всего на секунду, прежде чем резко броситься к ним в попытке разнять. — Санзу! — Он рычит, грубо отпихивая того в сторону. — Ты что творишь вообще, идиот?! — Наказываю. — Он говорит это с удивительной легкостью, без тени сожаления. Такеоми хмурится и хочет подойти ближе, схватиться за грудки да хорошенько встряхнуть своего родственника над землей, надеясь вправить ему мозги, но его тормозит рука Такемичи, схватившегося за штанину, который просто сполз по стене на пол. — Не нужно криков. — Такемичи хрипит, потому что слезы встали в горле комом. — Все нормально, я в порядке, а Санзу уже уходит. Он поднимает на своего мучителя глаза и тот, громко фыркая, разворачивается на пятках выметаясь из комнаты. К Манджиро Ханагаки рискует идти сам, но сейчас эта проблема уходит на второй план. — Зачем? — Спрашивает он о безграничной доброте Такемичи. Такеоми помогает встать, тяня Ханагаки за локоть вверх и пихая его в сторону кровати, позволяя сесть и отдышаться. — Просто сказал то, чего не следовало, а он вспылил. Таблетки иногда действуют на организм не так, как нужно. — Он хрипит, но объясняет уже по привычке. — Видимо попробовал он что-то новое, раз прежняя веселость сменилась агрессией. — Да уж, в первую и вторую их встречу он вел себя иначе. Менее травмоопасно для окружающих. Такеоми смотрит на Такемичи, пытающегося привести дыхание в норму, с полным непониманием. Слишком мягкий, пытающийся найти всему объяснение и понять каждого. Как он еще держится в «Бонтен»,  жестоком и гнилом месте, — внушительно непонятно. — Что Вы хотели? — Пальцы у него дрожат, но он понемногу приходит в норму. Теперь к Санзу не подойдет и на метр. Палец пульсирует и краснеет и Такемичи хочется материться. Вот аптечка ему и пригодилась, еще бы льда приложить. — А? — Такеоми отрывается от раздумий и ему требуется время, чтобы понять вопрос. — А. Тебе в отель пришло письмо, Ханагаки. Мне бы следовало отнести его Манджиро, но там все на корявом русском, так что прочтешь ему его сам. Такемичи хочет возмутиться вторжению в его личную жизнь, но мысли его резко занимает другое. — Письмо? Ему не могли писать. Некому. Отец в тюрьме, мать мертва, из дома дедушки он сбежал. Аккун? Не знает адреса отеля, в котором он остановился. Тогда кто? Он тянет руки к протянутому конверту. На нем нет адресата, только получатель и это настораживает. Он шуршит бумагой и, под пристальный взгляд Такеоми, достает лист А4. Почти пустой, за исключением пары кривых абзацев. — Мне пиздец… — Он выдыхает это на родном языке с широко открытыми глазами. Первая строчка письма гласит: «Вот я и нашел тебя, Любимый…»