Спасательный круг

Все люди о чем-то мечтают. Каждый наш день связан с мелкими шажками к нашей цели. Иногда эти шажки неуверенные, преисполненные страхами и сожалениями, а иногда уверенные, широкие. Так или иначе, мы все к чему-то стремимся, все о чем-то грезят и чего-то хотят. Сегодня Такемичи проснулся с мыслью о том, что ему пиздецки хочется сырных булочек и крепкого кофе без сахара, да такого, что его пониженное давление скаканет к потолку. Желание было незначительным, призрачным, но легко исполнимым. Точнее… оно было бы таковым не находись он сейчас в запертой комнате из которой выходить можно лишь по особым поводам, к примеру: наведаться к Сано Манджиро, когда тому только вздумается. Такемичи всерьез подумывал над составлением расписания для их сеансов. Ханагаки крайне раздражал факт того, что Сано вызывает его, когда только вздумается и болтают они с ним по настроению, и редко этот разговор происходит «по делу». Раз уж этот весьма опасный преступник согласился принять помощь Такемичи, следовало бы расставить пару границ и правил. Поэтому, как только он позавтракал, — от возмущения хотелось лопнуть, ему приносили еду как собаке — по расписанию (признаться, он и не пробовал просить ее во внеурочное время), — и к нему заявился Такеоми, Такемичи был во всеоружии и начал их диалог с просьбы. — Господин Акаши, можно Вас кое о чем попросить? — Ханагаки щурится, подпирая рукой подбородок. Письменный стол стал его излюбленным местом, поэтому все эти два дня, что он здесь, Такемичи проводил за заполнением блокнота, с другого конца которого решил вести Личный дневник. — Если это не просьба вывести тебя на улицу — говори. Акаши облокотился о дверной косяк, позволяя пыльному воздуху из коридоров пройти в комнату. В этих катакомбах действительно не помешало бы поставить больше вентиляционных труб. — Я с первого раза все понял, я о другом. — Ханагаки вымученно выдыхает. Выравниваясь, подходя к распахнутым дверям. Вчера Такемичи по глупости решил выклянчить у Такеоми прогулку по городу. Его послали. Причем послали на его родном языке, на три веселые буквы. Откуда Акаши их знал — осталось загадкой. — Слушаю. — Такеоми делает шаг в сторону, позволяя парню выйти первым. Он пришел отвести его к Сано. Длинные коридоры давили на Такемичи своими громоздкими каменными стенами, заставляя вжимать шею в плечи и ежиться от фантомного холода. Он не страдал клаустрофобией, но это помещение давило на него своей гнетущей атмосферой: темные, ползучие туннели у которых не видно конца, тусклый свет софитов и редкие ковры на поворотах. — Можете достать пробковую доску? Они сворачивают на развилке в третий от края коридор. Такемичи бы следовало нарисовать карту, но пока что он старательно запоминает расцветку изредка встречающихся ковров, уповая на то, что однажды ему это пригодится (где-то он это уже говорил). — Это еще зачем? — Такеоми щурится по привычке, пытаясь догадаться, что вообще творится в голове Такемичи. Он уже давно заметил, что парень этот удивительно странный, и непонятно в чём было дело, в его ли иностранном происхождении или он сам по себе такой… Чудной. — Ну, — они свернули третий раз, — она мне понадобится для работы с Господином Сано. Было бы неплохо визуализировать все наши успехи, пройденные темы, там бы он мог оставлять пометки или клеить какие-то вопросы, о которых хочет поговорить, но не может. — Такемичи ловит вопросительный взгляд Акаши и выдыхает. — Просто для работы. Мафиози смотрит на него долго, молчит и думает о чем-то своем. Он боится произнести о своем волнении вслух, но каждый раз натыкаясь на прикрытую шею Ханагаки — морщится. Он беспокоится, что Такемичи расскажет о произошедшем с Санзу Майки. Возможно он сделает это нарочно или случайно, не суть важно, но правда может раскрыться и тогда Санзу несдобровать. Такеоми знал Манджиро, — он жуткий собственник и это касается абсолютно всего. Будь то вещь, еда, воспоминание или человек. Если он обозначит это что-то словом «мое» — на этом стоит табу неприкосновенности. В день облавы Манджиро четко дал понять своими действиями, что Такемичи — его вещь, и трогать ее не желательно. Знает ли об этом сам Ханагаки, остается вопросом. — Что-то не так? — Такемичи тормозит не сразу, но замечая, что рядом с ним никто не идет, оборачивается. — Вы побледнели. — Это освещение. — Такеоми лжет. Лжет о бледности и о том, что ему все равно на собственного брата, просто потому, что так проще жить. — Хорошо, к вечеру будет. — Спасибо. — И Ханагаки улыбается, искренне так, широко. Такеоми выдыхает, и поджигает уже третью сигарету. А сейчас ведь всего девять утра. — Идем, он не любит ждать.

***

Кажется, еще чуть-чуть и Такемичи сам перестанет воспринимать яркий свет, слишком уж часто он бывает в этом темном кабинете с единственным источником света — настольной лампой. И пусть локация поменялась, атмосфере большей дружелюбности это не придавало, правда он не был уверен в том, что дело здесь в серых каменных стенах и холодном сквозняке, бьющему по ногам. Такемичи был приверженцем выражения «Главное не место, а люди в нем», но на людей ему, по иронии, ужасно не везло. Судьба подкидывала лишь тех, кто извечно испытывал его стальное терпение. Однажды Такемичи влюбился, подтверждая эту теорию. «Влюбился по уши», как говорят подростки. Ханагаки умеет любить, он преданный, понимающий, склонный к самопожертвованию, но ужасно невезучий. Однажды Такемичи влюбился… И обжегся так, что шрамы с сердца не сошли по сей день, ведь такого рода предательство, какое удалось испытать ему — вынести невозможно. Но Такемичи упрямо-сильный и это то немногое, что держит его на плаву. Манджиро сидит на «гостевом» кресле, в руках у него какие-то бумаги, по которым он то и дело пробегается взглядом. На приход Такемичи он не реагирует. Даже головы не поворачивает, лишь молча кивает в сторону кресла напротив, давая Ханагаки понять, куда конкретно ему следует присесть. В этот раз Манджиро решил сыграть по чужим правилам и покинул свое хозяйское кресло, просто для того, чтобы Такемичи опять не заводил свое поломанное радио: «Мы неправильно сидим». Ханагаки молча проходит на свое место. Кресло удивительно мягкое и он радуется тому, что тот противный скрипучий стул остался в обстрелянном кабинете. — Доброе утро. — Ханагаки улыбается. Ему давно пора прекратить дрожать от страха при виде Сано, поэтому он старается контролировать свои эмоции пряча их за широкой улыбкой. Манджиро этой улыбке не верит. Она не похожа на ту лживую и лицемерную, которые ему доводилось встречать все эти двенадцать лет существования его группировки, но счастья в ней было столько же, сколько могло поместиться воды в дырявом бассейне. — Утро добрым не бывает. — Он отвечает на чистом автомате, тупит взгляд и выдыхает. Он слишком расслабился в компании этого странного иностранца. — Господин Майки, — Ханагаки шуршит блокнотом открывая его на свободной странице. — Нам нужно составить расписание сеансов. Манджиро кажется, что ему послышалось, потому что первое, что ему приходит на ум, это переспросить, но Такемичи повторяет сказанное еще раз и у Сано нервно дергается глаз. Это он сейчас так пошутил? Расписание? Чем же это Ханагаки так занят, раз не может приходить в этот кабинет тогда, когда ему будет велено? — Нам не нужно расписание. Ты приходишь сюда тогда, когда мне нужно. — Бумаги перекочевывают на колени и Манджиро, в старой привычке, скрещивает пальцы замком у подбородка. Такемичи сглатывает. Опять этот дикий, кошачий взгляд черных глаз и опять у него по спине, от одного лишь серьезного вида Манджиро, бегут мурашки. Он борется с этим непонятным чувством ни то страха, ни то восторга, прикусывая внутреннюю сторону щеки. Выдыхает, собирая в кулак все имеющееся у него мужество. — Расписание нужно, чтобы определить время нашего общения. Постепенно мы будем его сокращать, чтобы Вы, по мере решения Ваших проблем, привыкали к самостоятельности и умению держать эмоции под контролем. — Манджиро в лице не меняется, — Я ведь не смогу быть с вами вечно. Сано открывает рот и так и замирает с невысказанным вопросом «Почему?». Ответ они оба знают. Потому что Такемичи не часть «Бонтен», а временный ее член, которого, вероятнее всего, они убьют, опасаясь за утечку информации. Наверное. В этом вопросе Манджиро стал сомневаться. — Но до тех пор ты должен приходить тогда, когда я тебе скажу. Сано Манджиро упрямый, вредный и просто несгибаемый человек, но Ханагаки Такемичи такой же, поэтому он начинает раздражаться. — Зачем? Помолчать? Господин Сано… — У бедного Ханагаки на лбу пульсирует венка — Майки. — С абсолютно каменным лицом. — Господин Сано Манджиро, — это будут последние его слова, — если бы каждая наша встреча, каждый раз, когда я захожу в Ваш кабинет, проходила продуктивно — я бы и не заикнулся о том, что стоит составить расписание. Но мы молчим, точнее молчите Вы, а я старательно вытягиваю из вас хоть что-то. Поэтому нам нужно расписание, чтобы у Вас было время решить, о чем мы будем говорить в этот раз. — Такемичи тараторит это все на одном дыхании и щеки его алеют от нехватки кислорода. Он замолкает, устало прикрывая глаза, натурально боясь посмотреть в сторону Манджиро. Продолжает уже спокойнее. — Я готов прийти в любой момент, если Вам будет что сказать. Глаза он открывает с опаской, сначала левый, потом правый. И смотрит на Сано мельком, надеясь уловить в его взгляде понимание. Манджиро молчит, перебирая документы у себя на коленях. Он задумчиво глядит то на листы, то на застывшего в ожидании Ханагаки и второму кажется, что тот и вовсе его не слушал, погрузившись куда-то глубоко в собственные мысли. Но Манджиро слушал, внимательно так, только вот подумает о сказанном он позже, сейчас его интересует другой вопрос. И как же он раньше не заметил этого имени в бумагах, что ему притащил Такеоми? — Ханагаки, помнишь недавнюю перестрелку? — Он кладет листы на стол, пододвигая их к молчаливо кивнувшему парню, позволяя ему взять их в руки. — Третья строчка снизу, вторая страница. Такемичи пролистывает лишний лист и взглядом ищет нужную ему строчку. С японской грамматикой у Ханагаки проблемы. Нет, он вполне способен писать на нем заметки или читать литературу местного авторства, но собственные записи предпочитает делать на английском, миксуя его с русским, так ему легче переключаться, плюс это было неплохой практикой. Хорошо, когда ты заканчиваешь межъязыковую школу. И он находит то, на что ему указывали. Находит и по телу бежит нервная, почти истерическая дрожь. Латиницей написано имя его друга — чистокровного японца, одноклассника и самого потрясающего человека в мире. Он видит «Ацуши Сендо», а сверху мелкая пометка карандашом с расшифровкой "Аккун". — Что это? — Казалось он не выдавил из себя ни звука, произнеся это одними лишь губами. Почему имя его друга в этих бумагах? На него объявили охоту? Неужели Сано так и не успокоился после того, как запер Ханагаки здесь, без единого шанса выйти в свет? Он дразнит его или просто трепет нервы? В чем вообще дело? — Во-первых: Хайтани раскопали информацию на того человека, с которым ты мило беседовал на набережной, — Манджиро говорил медленно, выдерживая тягучие паузы. Он не издевался над Ханагаки - он проверял его реакцию. — Но я решил спустить тебе эту осечку с рук. Тот парень был крайне непримечательным для того, чтобы о нем беспокоиться. — Он видел, как костяшки пальцев Такемичи белеют, так сильно он сжимал кулаки. Замечает на одной из ладоней рваный шрам. — Вчера Акаши принес мне список подозреваемых в предательстве. Тот обстрел был спланирован человеком из «Бонтен», но Такеоми сказал, что ты и так об этом догадался, — усмехается, — Похвально. Манджиро скользит взглядом по напряженным плечам Ханагаки, по его бледному от ужасов догадок лицу, и тормозит на широко раскрытых глазах, что смотрят на него не моргая. Такемичи ужасно страшно. Он беспокоится о том, кем может на самом деле оказаться Аккун и почему именно его имя мелькнула в этих документах. — Ночью все они были допрошены, — последнее слово он произносит холодно, спокойно, и Такемичи сглатывает, стараясь не строить гримасу отвращения, словно перед глазами всплыли картинки самых изощренных в мире пыток. — Кое-кто из них раскололся. Оказывается, один из местных синдикатов решил, что может снести «Бонтен» с пьедестала. — Манджиро поднимается на ноги делая один уверенный шаг в сторону Ханагаки, который, кажется, совсем растерялся от всей этой ситуации. Манджиро нависает над ним, упираясь руками о ручки кресла и эта картина что-то ему напоминает. Запах вишни приятно щекочет нос, и он жадно вдыхает этот аромат, совершенно не замечая собственных действий. Он видит, как по скуле иностранца бежит испарина и рука сама тянется смахнуть ее, царапая грубыми пальцами мягкую, почти что детскую кожу. — Он сказал, что с главой той группировки он не виделся, но переговорщика звали Ацуши Сендо, не поверишь, он даже додумался нам его описать. — Манджиро ловит совершенно потерянный взгляд голубых глаз, замечая, как те заполняются соленой влагой. — Ты имеешь к этому какое-то отношение? Он не знает, зачем спрашивает об этом, не понимает, почему его тон так смягчается и уж точно не отдает себе отчета в том, как долго он смотрит в эти, бескрайнего неба глаза. — Нет. — Такемичи всхлипывает и в следующую секунду громко шмыгает носом. — Аккун тоже! И он верит в свои слова, как в надписи на Священном Граале, потому что Ацуши не мог его так обманывать. — Аккун жил в Америке все эти годы после выпуска, он не может состоять в японском якудзе, он хороший. Такемичи тараторит, старательно стирая льющиеся слезы с подбородка, щек, шеи. Он всхлипывает и Манджиро, впервые за долгие годы, кому-то верит. Не в непричастность Аккуна, а в то, что Такемичи ни черта обо всей этой истории не знает. — Хорошо. И Манджиро выдыхает, отстраняется, но тут же тормозит, цепляясь взглядом за что-то красное за тканью широкого ворота водолазки Ханагаки. Он щурится, в попытках разглядеть пятно, но Такемичи слишком часто дергает руками, и картинка плывет. — Что у тебя на шее? — Манджиро особым терпением никогда не отличался, но ждет, пока тот хотя бы реветь перестанет. — Шее? — Такемичи еще раз всхлипывает, наконец останавливаясь в своих тщетных попытках тормознуть поток слез руками. Он смотрит на хмурое лицо Сано с секунду, а потом, на чистых рефлексах, прикрывает горло ладонью. И они молчат, глядя друг на друга как две немые рыбы. Но если Такемичи — Карпик кои, то Сано Манджиро — Белая акула. Он разворачивается к нему с кошачьей грацией, наклоняясь чуть ближе. — Что у тебя с шеей? — Ничего. — Ханагаки нервно булькает в попытке отвести взгляд. У него не выходит. — Показывай. — Сано непреклонен, как и сталь в его голосе. Такемичи мотает головой, как маленький ребенок, но прислушиваться к нему никто не собирается. Манджиро хватает его за запястье резко отдергивая руку в сторону, да с такой силой, что Ханагаки еле сдерживает вскрик боли. Ворот водолазки был оттянут следом и Такемичи кажется, что Манджиро просто-напросто его порвал. Или же этот странный треск ниток ему просто послышался. — Просто поцарапался. — Пластырь, прикрывавший часть проблемы слетает следом. — Царапинка… Это не было царапинкой, это было посиневшим укусом с четкими отметинами на месте клыков. Кожа вокруг слегка набухла и покраснела. Ранка чесалась, саднила, но Такемичи старался ее не трогать, надеясь на то, что та совсем скоро заживет и никто ничего не заметит. Но ему в очередной раз не повезло. Манджиро смотрит на ссадину неотрывно, кажется, он даже не дышит, но Такемичи видит, как напрягаются его руки и плечи, чувствует, как его многострадальное запястье сжимают сильнее, и он пищит от нового приступа боли. Сано Манджиро в ярости. Кто-то посмел тронуть его вещь. Кто-то посягнул на его собственность. Он отпускает чужое запястье и пальцы сами собой тянутся к поврежденной коже, касаясь засохшей крови. Такемичи морщится. — Кто? — Манджиро натурально рычит. — Сам. — Глупость этого высказывания просто поражает и Такемичи вздыхает. — Не важно это. — Кто? — Он отстраняется, заглядывая в глаза бедному парню. — И когда? Такемичи вжимается в кресло настолько, насколько это возможно. Он не хочет говорить, не хочет и не будет. Сано опасен, опасен в гневе, опасен в своем обычном состоянии, и никто не знает во что может вылиться его гнев, поэтому Ханагаки будет молчать. — Говори! — Он кричит на него впервые, и крик этот отбивается от голых стен кабинета. Такемичи замирает. Ком возмущения и обиды встает поперек горла. Почему на него кричат? За что? Почему с ним вообще здесь обращаются как с псом? Запирают в комнате без окон, кормят по расписанию, зовут только тогда, когда Майки этого хочется. Это давит, просто давит и ломает изнутри. Еще и Аккун этот в списке нервных срывов появился. Что он делает в Японии? Он ведь не мог его обмануть? Он работает парикмахером в Америке и все тут. Лучший друг не может ему врать, правда ведь? Все это давит. Давит взгляд Манджиро, его тон и обстановка в целом, поэтому Такемичи всхлипывает. Громко так. И снова заходится рыданиями. — Какая к черту разница, кто? Я этого сам захотел, ясно? Я не был против! Такемичи орет, потому что инстинкт самосохранения он проебал еще в детстве. Орет он на опаснейшего преступника современности и не жалеет об этом ни на секунду. Да пусть его застрелят хоть прямо здесь и сейчас. Плевать! — Вы заперли меня в комнате, где даже солнце не светит, заперли в одиночестве без возможности связаться с кем-либо, да я даже поесть, когда хочу не могу! — Он прерывисто всхлипывает, стараясь послеживать за тем, чтобы сопли не полились даже из ушей. — Я уже третий день кофе с булочками поесть не могу! Такемичи встает с кресла так резко и неожиданно, что Сано приходится сделать шаг в сторону. Упавший на ковер блокнот они оба не замечают. — Застрелишь меня завтра! — Он кричит это перед тем, как выйти из кабинета громко хлопнув дверью. По ту сторону его ожидаемо встречает телохранитель Такеоми. Сано Манджиро стоит на месте еще с секунду. Он злился. Ведь так с ним не смеют разговаривать даже приближенные бонтеновцы. Он злится, потому что его слишком давно ни в чем не обвиняли, и он злится, потому что в голове назойливо пульсирует одна единственная фраза Ханагаки Такемичи: «Я не был против».

---

На утро за Такемичи никто не приходит, но на завтрак ему приносят крепкий кофе с парой сырных булочек.