Спасательный круг

Удивительно, как в один момент ты можешь перестать чувствовать абсолютно все, кроме пожирающего изнутри страха. Потрясающе, как наш организм реагирует на плохие новости и вместо защитной реакции подкидывает в сознание страшные картинки, мысли и воспоминания. Такемичи забыл как дышать в ту же секунду, как узнал почерк в письме, принесенного Такеоми. Скачущие буквы разного размера со странными загогулинами на конце — первый признак нестабильности того, кто писал эти кривые, скользящие вниз строчки. С каждым новым словом почерк мельчал до невероятных размеров и последние фразы стоило бы разглядывать под лупой. У Такемичи потели руки и боль от вывихнутого пальца сошла на нет, отходя на второй план уступая место нервному тремору ног. Стены маленькой комнаты давили на него, и он с трудом сдерживал себя от внезапного порыва просто выбежать из нее. Куда бы он бежал непонятно, но только бы не сидеть на месте, только бы у него появилась возможность исчезнуть из невидимого поля зрения того самого человека, с которым он надеялся больше никогда не встретиться. Такеоми смотрит на Такемичи с прищуром. Он видит, как лицо парня то багровеет от нехватки кислорода, этот придурок, кажется, задержал дыхание, то белеет от страха. Глаза бешено бегают по листу уже не вчитываясь в написанные на нем абзацы. Он делает короткий шаг в сторону парня, желая встормошить его за плечи, позволяя прийти в себя. Такемичи вскакивает на ноги, когда видит малейшие колебания перед собой. Он смотрит на Такеоми с невообразимым ужасом и с трудом давит застрявший в горле крик. Такеоми ведь не за одно с этими людьми? Он ведь не причастен к этому письму, правда ведь? Он просто принес его из отеля, в котором остановился Такемичи. Как они узнали адрес? Зашли на сайт, пробили номер в поисковике или же просто притворились его родственниками? Любой из вариантов казался ему правдоподобным, ведь он знал, что этот дуэт, который испоганил ему половину жизни, способен на многое. С их то связями. — Ханагаки? — Такеоми говорит шепотом, опасаясь спугнуть парнишку. Кажется, письмо произвело на него неизгладимое впечатление. Но Такемичи на него не смотрит, его глаза бегут по полу, стенам, распахнутой настежь двери, за спиной Акаши, и вновь тормозят на корявом, откровенно нервном почерке. — Такемичи! — Такеоми не выдерживает, хватая пацана за плечи и грубо встряхивает его, заставляя поднять на себя пустой, полный отчаяния взгляд. — В чем дело? Ханагаки скулит и из его рта вырывается громкий, мятый всхлип, а на глаза набегают слезы. Колени дрожат, и он тяжелой тучей оседает на кровать, скомкивая письмо в ладони. — Он вышел из тюрьмы. — Такемичи всхлипывает громче прежнего. — Мне конец. Они сговорились. — Кто они? Кто он? — Такеоми присаживается перед беднягой на корточки в попытке поймать его взгляд. — Говори. Но ему не отвечают, мотают головой, давятся соплями и не могут совладать с опухшим языком. Ничего конкретного сейчас из Ханагаки вытянуть не получится, как бы он не старался. И что ему делать с этим хрюкающим и перепуганным пацаном? За спиной слышится шаги, а после недовольное и крайне раздраженное: — Если твоя задница сейчас же не появится на пороге кабинета Манджиро – я вскрою тебе глотку! Санзу врывается в комнату тормозя в трех шагах от Такеоми. Его взгляд скользит по разрывающемуся от истерики Ханагаки, по брату, сидящего перед этой истеричкой на корточках, и лицо его озаряет совсем недобрая, неуместно-веселая улыбка. — Значит мне его гробить нельзя, а тебе можно? — Санзу усмехается, цепляясь взглядом за мятую бумажку в руках Такемичи. Тот стонет, потому что помимо Такеоми, хуевой новости о том, что по его душу пришли, здесь еще и образовался Санзу, яро желающий его смерти. Так еще и этот чертов Сано ждет его на консультацию. Ситуация давит, и он с трудом соображает, что ему вообще теперь делать. Поднимает взгляд на Такеоми, смотрит на него с секунду, а после переползает на улыбающуюся физиономию Санзу. В голове его что-то щелкает. — Застрели меня, пожалуйста. — Эта мысль отчаянная, но сейчас она кажется ему единственным выходом из ситуации. Санзу смотрит на него вскидывая брови, и улыбка с его лица сползает так же быстро, как появляется. — Нет. Мне нравится смотреть как ты мучаешься. — Он пожимает плечами и строит наигранно-виноватую гримасу. — Не могу я тебя кокнуть без приказа, к сожалению. Такеоми наблюдает за братом и ловит себя на мысли, что таблетки, которые он принял утром, перестают действовать. Он куда спокойнее прежнего, однако, сейчас в большей степени его беспокоит состояние Ханагаки. Что же в этой чертовой бумажке написано? Он вытягивает ее из крепкой хватки в попытке прочесть. У него, как и ожидалось, ничего не получается. — Что в нем? Такемичи смотрит на него как на последнего идиота. Там пиздец. Там такое очко, что ни один страпон не пролезет. И Такемичи снова всхлипывает, забывая о том, что эти люди вряд ли настолько углублялись в его биографию, чтобы хотя бы догадываться о причине его истерики. Есть ли смысл им рассказать? Нужно ли, и что это ему даст? Безопасность? Глупость, им дело не должно быть до сохранности его тушки. Такемичи понемногу успокаивается. Да у него дрожат ноги, слезы все еще стоят в глазах, но он пытается нормализовать дыхание и проанализировать ситуацию. Истерика ему в этом не поможет. Он тянется к письму в руках Такеоми, бежит по знакомому почерку глазами и сердце заходится в бешенном ритме волнения. «Вот я и нашел тебя, Любимый. Признаться, после стольких лет в тюрьме я крайне по тебе изголодался и тут же ринулся на поиски. Благо у нас есть один общий знакомый, который был рад мне помочь. Ты даже не представляешь кем он стал и как желает нашего «воссоединения». Слинять в Японию было хорошей попыткой, как жаль, что тебе не повезло иметь дело именно со мной. Связи у меня, по счастливой случайности, везде. Я уже рядом, надеюсь, ты не будешь от меня бежать, знаешь ведь, что догоню.

Жду нашей встречи. Твоя вечная любовь.

» Такемичи тошнит, у Такемичи кружится голова и Такемичи хочется вскрыть вены, но он взрослый уравновешенный человек, пускай и с проблемным прошлым, поэтому он молча выдыхает и сует письмо обратно в ладонь Такеоми, думает с секунду, забирает его обратно себе, пряча в карман. Санзу наблюдает за всей этой какофонией с неподдельным интересом и так и ждет, когда же Такеоми наконец сорвется, но мужчина держится, стойко дожидаясь ответа от парня, пока Такемичи перебирает в голове все возможные варианты событий. Нужно рассказать? Или не нужно? Это вообще сыграет какую-то роль? Обезопасит его? Нет, не обезопасит, Такемичи более чем уверен, что дела «Бонтен» до его тайн, нет. — За мной соскучились. — Эта реплика получается слишком тихо, и он решается прочистить горло покашливаниями. — Письмо от твоей мамочки? — Санзу подает голос неожиданно резко. Такемичи сконфуженно хрюкает в попытке сдержать новый всхлип и для чего-то отрицательно мотает головой. — Говори. — Такеоми кивает, словно давая разрешение на дальнейшие реплики парня. — Это пиздецки долгая история… — Уверен Майки будет рад ее услышать. — Терпение у Санзу не резиновое, он дергается, разминает плечи и буквально не может устоять на одном месте, начиная переминаться с ноги на ногу. — Ты заставляешь его ждать. Такемичи крякает. Да уж, если ему еще и Манджиро угрожать начнет, можно начинать писать книгу «Как найти неприятности — трилогия». Такеоми, кажется, и сам понимает, что более Босс ждать не будет, скорее всего взбесится и придет в эту комнату сам. Ничем хорошим, он чувствует это всем своим нутром, это не закончится. Поэтому он встает, тяня за собой Ханагаки. — Ты расскажешь все, от корки до корки, сначала мне, потом Манджиро. — Такеоми ловит на себе полный непонимания взгляд и старается говорить, как можно грубее. — Тебе ясно? Такемичи ясно. Ясно, что история эта обещает быть запоминающейся.

***

В кабинет он идет в сопровождении двух мужчин. Один смотрит за ним, дрожащим и все еще пытающимся нормализовать дыхание и унять дрожь во всем теле, а второй за тем, кто следит за ним. Если расположить имена участников этой маленькой вечеринки как членов пищевой цепочки, выходит что-то подобное: Такеоми-Санзу-Такемичи. Идут они в тишине, что удивительно, Ханагаки так и ждал, когда же Санзу наконец выкинет свой внеочередной фокус в его сторону, но мафиози молчал, видимо задумавшись о чем-то своем. В кабинет, как и всегда, он входит один. Темнота давит на него и он чувствует, как пальцы вновь начинает охватывать тремор. Сейчас темнота выступала для него в роли раздражителя, ведь из-за нее он не мог проследить за всеми углами комнаты, за любыми движениями в ней, что создавало ощущение уязвимости. Но в кабинете он был не один. Манджиро Сано сидел на одном из гостевых кресел и старательно что-то лепил на широкую пробковую доску в своих руках. Такеоми притащил ее несколько дней назад, а Такемичи объяснил, что они с ней вообще будут делать. Поначалу Сано относился к затее скептически, но, когда он обнаружил у себя в столе наличие цветных стикеров в виде тайяки, сразу же нацепил на доску какую-то непонятную закорючку, просто чтобы проверить, хорошо ли бумажки будут держаться на этой штуковине. Да, он опасный, пугающий, он король приступного мира, но стикеры с тайяки никого не оставят равнодушным. И вот теперь он сидит с ручкой за ухом и думает куда бы поместить следующий стикер с простой и лаконичной надписью: «спросить какой напиток любит больше всего», вопрос был явно не по теме сеанса, но Такемичи предпочел не акцентировать на этом свое внимание, присаживаясь в кресло напротив. В комнате пахло карамелью, запах был знакомым, от Сано часто веяло этим сладким ароматом. Он успокаивал, обволакивал и Такемичи, от чего-то, становилось легче дышать. Даже если за ним сейчас и ведется охота, он уверен в том, что в кабинете Манджиро его не достанут. Этот подземный лабиринт хорошо охраняем, здесь огромное количество профессиональных киллеров, здесь, как бы парадоксально это не звучало — безопасно. — У меня новость. — Сано выдыхает, опуская доску на пол, облокачивая о бочину кресла, и поднимает глаза на Такемичи. «Да хватит уже…» - Такемичи мысленно хнычет, но на лице старается изобразить высший уровень заинтересованности. Манджиро смотрит на него ликуя внутри. Он хочет увидеть его реакцию, хочет заметить блеск в глазах или улыбку. Это чувство непонятно, он не может объяснить собственных порывов, но своим желаниям противиться не смеет. С их последней встрече Манджиро задумался о том, что присутствие Такемичи рядом действует на него успокаивающе (за исключением тех редких моментов, когда ему хочется прострелить бедолаге колено), он словно отвлекает его от всего того дерьма, что с ним успело произойти за двадцать восемь лет жизни. А еще от Такемичи приятно пахнет, у него мягкая кожа и он очень теплый. Зачем он мысленно напоминает себе об этом уже второй день подряд не ясно, но разбираться он не торопится. — «Бонтен» меняет локацию. — Шея затекает и Манджиро спешит ею хрустнуть. Как же после часового сидения за столом все затекает и ноет. — Переезжаешь в комнату с окнами. Такемичи в ахуе. Это последнее чего он сейчас хотел. Они покидают это безопасное место и переходят куда-то еще? Хуже момента подобрать Сано не мог, и от того к Такемичи возвращается прежняя его паника. — Что? - Он прилагает титанические усилия, для того, чтобы голос его звучал как можно спокойнее. — Мы часто меняем свое местоположение. — Манджиро пожимает плечами не улавливая резкого изменения в голосе Ханагаки, ну или не придает этому должного значения. О том, что этот лабиринт является основной их базой, Сано предусмотрительно умалчивает. У Такемичи дрожат руки. Он не может сейчас переезжать, нельзя высовываться на улицу, это слишком рискованно. Да будь эта группировка хоть трижды опасными преступниками и непревзойдёнными убийцами, сейчас Такемичи имеет дело с точно таким же (если не хуже) психом. Страх заполняет легкие и дышать становится все тяжелее. — Я думал ты будешь рад? Реакция Ханагаки ему не нравится, он видит, как напряглись его плечи и с какой силой он сжал ручки кресла. На него он не смотрит. Взгляд цепляется за напряженную жилку у шеи и Майки ловит себя на мысли, что на вкус кожа Такемичи должна быть как мед: горячий и сладкий. — Ты ведь скулил, что тебе не хватает света? — Встает и шагает к своему столу, не забыв прихватить с собой пробковую доску. — Поздравляю, комната будет с окнами. Окнами… Такемичи задыхается от нарастающей паники. Дерьмо, какое же это все дерьмо. Ему черезвычайно не везет, все складывается слишком неудачно. — Я могу остаться здесь? — Попытка обречена на провал, но он все же спрашивает. Манджиро смотрит на него с откровенным раздражением. Что он опять не так делает? Почему этот пацан опять сидит и дрожит от страха? Сано не кричит, не старается выглядит угрожающе, он идет на уступку с этим чертовым переездом, а Такемичи даже не благодарит его за старания! — Нет. — Рык срывается с губ быстрее, чем он успевает сообразить. — Ты обязан находится рядом со мной. Свободен. — Действительно, сеанс ведь только завтра, а сегодня он позвал его просто, чтобы обрадовать… Такемичи хочет возразить, отчаянно этого желает, но не может выдавить из себя и слова, лишь молча кивает и плетется к выходу. Он не расскажет Сано о том, что происходит. По крайней мере не сейчас.

***

Такемичи подташнивает, у Такемичи болит голова и Такемичи хочет спать. Его хуевит с самого утра и к вечеру состояние не улучшается. Он нервничает. Нервничает из-за письма, из-за того, что прошлое неожиданно его настигает, и от того, что сейчас перед ним сидит абсолютно серьезный Такеоми, ждущий объяснений. Стакан с водой в руках Ханагаки удержать не может, поэтому, после короткого глотка, ставит его на стол. Вода застрянет где-то на середине пути, и Такемичи заходится кашлем. Акаши же просто ждет. Реакция Ханагаки на письмо его откровенно напрягала. Этот человек не любил сюрпризов, ему не нравилось, когда что-то идет не по плану и его раздражали тайны. Такемичи был ими пропитан. То досье, что было у него на руках, оказалось удивительно не полным и когда Манджиро попросил больше, он просто пожал плечами. Некоторые данные стерло время, а к некоторым приходилось ждать доступа. Будь он гражданином Японии все бы проходило куда проще, быстрее. Но нет, этот странный иностранец, помимо того, что умудрялся удивлять весь «Бонтен» своими странными фразочками и необъяснимым умением привязывать к себе (посмотрите только на их Главу), заставлять прислушиваться к своим советам, еще и умудрился оказаться Ящиком Пандоры. Нужно начинать рассказ. Долгий, тягучий как сама жизнь, но нужно. Такемичи не хочет рассказывать всего, — слишком личное, слишком интимное, слишком болючее и тяжелое, — поэтому он тянет время, думая, какие карты можно раскрыть, а о каких следует умолчать. Идеи в голову не лезут, и он устало выдыхает. Начнет он с письма. — Это письмо от … — Он запинается, мнется. Своей ориентации он перестал стесняться еще в классе седьмом, но люди всегда реагировали на его откровение по-разному: кто-то плевал на ботинки, кто-то заходился смехом в неверенье, а кто-то понимающе кивал. Как на это отреагируют человек под сорок он догадывался. Такемичи предусмотрительно отсаживается на другой край кровати, подальше от Такеоми, не сводящего с него пристального взгляда. — Моего бывшего парня. — Он замирает, выжидая реакции. Такеоми удивлен не был, на его лице читалась полное безразличие. Не сказать, что он и раньше не замечал некоторых странностей в поведении парнишки, к примеру его любви к странным сладким запахам или невероятной тактильности, которую тот всячески скрывал за резкими движениями. К том же, чего греха таить, он обсуждал этот вопрос с другими командирами, за редкой беседой во время допроса подозреваемых. Разговаривали главы «Бонтен» не часто и, в большинстве своем, по делу, так что ту их беседу он запомнил хорошо, первым свою теорию выдвинул Хайтани-старший. — Вот. — Такемичи ждет хотя бы кивка со стороны собеседника. Ситуация напрягает, он собирается раскрыть кому-то свои самые грязные, самые отвратительнее тайны и не удостаивается даже моргания. — Что в нем было? — Голос режет своей строгостью и Такемичи вздрагивает. Объяснить это все в действительности сложно, поэтому он начинает с далеких подростковых годов. — Это была моя первая любовь, — он выдыхает это тяжело, но губ касается предательская улыбка, — знаете, вот такая, о какой пишут в книгах. С романтикой, цветами, поцелуями в школьных коридорах тайком ото всех. — Воспоминания приятно колют сердце, но боль становится реще, от осознания того, что вся та романтика была лишь красивым фасадом гнилого дома. — Длилось это не долго. Тогда я впервые столкнулся с таким понятием, как «манипуляция», — взгляд скользит по потолку и Такемичи неосознанно прикусывает нижнюю губу, словно ощущая на них привкус болезненных, грубых поцелуев. — В общем то, история отвратна своей простотой. — Он не хочет рассказывать Такеоми всего. Очень уж это неприятно. — Я влюбленный идиот, а мной просто пользовались. — он усмехается, — Во всех смыслах. Такеоми догадывается о каких моментах идет речь, но предпочитает промолчать. Его не просят комментировать, поэтому свою реплику он оставит при себе. — Однажды об этом узнал мой отец. В тот вечер меня буквально пытались… — По коже бегут мурашки и Такемичи нервно сглатывают. — Сделать своим на вечно. — Он ловит в глазах Акаши непонимание и с лица его сползают абсолютно все эмоции. — Убить. — Но ты жив. — У меня был человек, которого я считал братом, его звали Наото, тоже родом из многонациональной школы, в которой я учился. Он пришел в тот дом, где меня держали взаперти трое суток. Сознание подкидывает картинки и Такемичи морщится от воспоминаний о сыром подвале и рваном диване, пружины которого впивались в голую, разгоряченную кожу. — Отец пошел не за тем человеком. За братом Артура — это имя моего, — пытается подобрать слова, но выходит паршиво, — мучителя. И застрелил его. — Почему и зачем Такемичи предпочтет умолчать. — Наото, я и Артур были в доме по соседству. — Он чувствует, как глаза его наполняются слезами, каждый раз когда он произносит столь ненавистное ему имя. Воспоминания режут на живую и он силится, чтобы не застонать от боли. Терять близких невыносимо, эти события пытка для хрупкого подросткового сознания, оставляющая на душе глубокие, никогда не заживающие шрамы. Ком стоит в горле, но Ханагаки старается выдохнуть, чтобы продолжить свою шекспировскую трагедию дальше. — Он пытался мне помочь. — Пытался спасти, но Ханагаки просто невообразимый идиот, потому что делал все, чтобы защитить того, кого не следовало. — Артур его пырнул. И вот он наконец позволяет слезам скатится по опухшим щекам. Он не шевелится, не шмыгает носом, а просто смотрит на свои дрожащие пальцы и не понимает, почему спустя столько лет ему так больно от воспоминаний. Такеоми молчит, ему есть что сказать, но он решает, что все это лишнее, поэтому единственно, что он делает, это подходит ближе и ерошит густые волосы Ханагаки в попытке поддержать. Такемичи от этого жеста млеет и на душе становится еще поскуднее. Так его волосы трепал только отец в далеком детстве. — Артура посадили в тюрьму, ровно, как и моего отца. — Вздох получается рваным и Такемичи наконец пытается вытереть мокрые дорожки слез с лица. — У Артура много связей и многие улики дела подменили, подстроили, в общем, вину за убийство свалили на его покойного брата близнеца. Мол, вот он кокнул Наото и свинтил из дома, где его настиг мой отец. Глупо, неправдоподобно, но деньги в этом мире решают слишком много. — Руку Такеоми убирает, присаживаясь рядом. — Разбирательство шло год. Его обвинили только в моем похищении и... — Еще в одной детали, которую не следует произносить в слух. — Его посадили на восемь лет. — Шея затекла, и он позволяет себе ею прохрустеть. — Видимо его досрочно освободили за хорошее поведение и теперь он идет за мной. Такеоми хмурится. Кто-то бросает вызов «Бонтен» — В письме речь об этом и о том, что ему помогают. Есть один парнишка, мужчина, если речь о статусе. Он был влюблен в брата Артура. Как понимаете у него есть мотив мне мстить, ведь именно мой отец прикончил Аскера. Такеоми выдыхает так тяжело, словно только что сбросил с плеч огромный камень. В той истории много белых пятен и очевидно, что Ханагаки избегает некоторых моментов, но основная суть ему понятна. На Такемичи ведется охота и охота, он хочет заметить, профессиональная. Он смотрит на бледное лицо парня и думает о том, что тот казался ему совсем беззащитным, щуплым и мелким, неспособным справится с трудностью больше убийства комара, но, видимо, он крупно ошибался. Пережить подобное может далеко не каждый. Это вызывало к нему некое подобие уважения. — Босс сказал тебе, что мы перебираемся в другое место? — Он подумает над всей этой историей позже, ее нужно переварить. — Да. — Волосы он ерошит от нервов. — Это ужасно. — Сано я не буду говорить, пока не удостоверюсь в правдивости твоих слов. — Это плохая идея, по-хорошему он должен был явится к нему, как только получил письмо, но парнишку нужно прикрыть. Он ему все еще обязан за своего бестолкового брата. Такемичи кивает. Он и сам не горел рассказывать об этом пиздеце Манджиро. У него свои проблемы с которыми Такемичи должен помочь ему разобраться, а его личные беды подождут. По крайней мере до тех пор, пока он не почувствует лезвие ножа у себя на шее.