Спасательный круг

Пробковая доска в кабинете неизменно пополнялась новыми записями, странными закорючками и глупыми, совершенно неуместными, вопросами. Сано Манджиро был уверен в том, что на него за это поругаются. Поругаются, тихо, мягко, совсем по-доброму, но поругаются. Казалось бы, кто вообще может перечить главе крупнейшего японского синдиката и журить его за чтобы то ни было. Никто и не мог, за исключением одного, внезапно появившегося в его опасной жизни, иностранца. Ханагаки Такемичи появился на пороге его кабинета как снег на голову и Манджиро, - он же Непобедимый Майки, - был уверен в том, что прикончит бедолагу в первую же секунду их встречи. Но он не выстрелил, более того, он позволил ему говорить, задавать вопросы, и, что наиболее удивительно, сам стал на них отвечать. А потом он начал винить Ханагаки в собственных кошмарах и во внезапно проснувшихся эмоциях, которые он однажды запер очень далеко, на самом дне своей черной души, во всплывавших в голове воспоминаниях и в такой непонятной тяге к теплому, мягкому телу с запахом цветущей вишни. Он стал позволять Ханагаки Такемичи слишком много: указывать ему, где сидеть, задавать неудобные вопросы, выпытывать тайны и повышать голос. Ханагаки не бессмертный и этими вещами не заигрывался, Манджиро даже думал, что Такемичи и сам не понимает, как многое ему доступно. Почему Сано Манджиро это допускал — не ясно. Не ясно, видимо, одному только Непобедимому, потому что его приближенный Акаши Такеоми, сейчас сидящий на новеньком диване у книжных стеллажей, потихоньку догадывался о том, что же происходит с Боссом «Бонтен». Пришел в кабинет своего Главы Акаши ради чистой проверки. Нужно было убедиться, что в кабинете нет камер, и нет раздражающих Манджиро вещей (к примеру: недостаточно плотные шторы на панорамных окнах). Акаши пришел сюда пятнадцать минут назад и уже около десяти слушал тихие возмущения Сано о его личном социальном работнике. — Он даже спасибо мне не сказал. — Манджиро негодовал, неизменно скаля ровные зубы. В руках он, по старой привычке, крутил пистолет. Акаши молча кивает, прекрасно понимая реакцию Такемичи на такую «радостную» новость о переезде. Прошлым вечером он узнал о Ханагаки то, что не должно было всплывать и теперь он, в уплату долга, помалкивает об этой новости перед своим Боссом и остальными членами группировки, до полного выяснения обстоятельств. За Такемичи Ханагаки, мелкой сошкой, буквально никем, ведется Большая Охота и Такеоми слабо понимает, кто, собственно, является охотником. За ним пришел его бывший, ну и что? Что в этом такого, мало ли на свете разбитых сердец, преследующих свою потерянную любовь? Конечно нет, но не все эти разбитые сердца, совершали убийство, похищали и насиловали своих "возлюбленных" в угоду собственного эго. Не все они способны отсидеть в тюрьме приличный срок и, в первую же неделю выхода на свободу, отыскать свою «жертву» в другой стране. Это настораживало. Настораживали так же и слова Ханагаки о том, что охотится за ним не один человек, а еще и его подручный, у которого, судя по испуганным всхлипам Ханагаки, весьма обширные связи в Японии. Но Такеоми делает вид, что совершенно не понимает эмоций пацана и сочувственно кивает головой на возмущенный вздох Манджиро, переводя взгляд на его бледное, абсолютно каменное лицо. — Ты бы видел, как он на меня смотрел. — Сано морщится от воспоминаний. — Он боится меня. Он помнит, как начал дрожать голос Такемичи, пускай тот и пытался придать ему спокойствия. Он видел, как в голубых глазах поблескивают слезы и как он старается обходить встречи глазами с Манджиро. И он помнил, как от этих его жестов сердце начинало неприятно болеть. Такеоми хмурится. Его Босс, в последние недели, сам на себя не похож. Он словно… Теряет хватку? Становится эмоциональнее. Он злится чаще обычного, хмурит брови и щурит глаза. Раньше такого не было, раньше он был похож на фарфоровую куклу с пустым желанием побыстрее покончить с делами и уснуть. Возможно даже не проснуться. А теперь он беспокоится о том, как же этот Ханагаки Такемичи на него смотрит и почему он же не радуется переезду в место посветлее, с окнами и свежим воздухом? С Главой «Бонтен» что-то происходит. Медленно, неспешно, но происходит. Хорошо иль плохо на нем это сказывается, пока остается загадкой. — Так и должно быть, — Такеоми задает этот вопрос нарочно. Щурится, улавливая мельчайшие изменения в выражении лица Сано, — Или нет? — Манджиро нервно дергает плечами. Должно. Наверное? Он уже и сам в этом не уверен. Да, он должен внушать страх и уважение, но почему-то не хотел видеть первой эмоции в тех кристально чистых, подобных небу, глазах. Поэтому он и вздыхает так тяжело, глядя на пробковую доску на соседней стене, прямо у дверей. Совсем скоро май и там, в уголке, висит небольшая пометка с кривоватыми иероглифами: «Обещал сходить на фестиваль Канда». — Он же уже был в своей комнате? — Потолок кажется Манджиро хорошим собеседником. Он не признается, но в душе его все еще было подобие надежды на то, что после того, как Такемичи увидит вид из окон, все его негодование сойдет на нет. — Нет, сначала его привезут на сеанс, а отсюда уже туда. — Такеоми встает с насиженного места и поясница его начинает болеть. Как же он стар для этого дерьма. Манджиро думает о чем-то своем, а после, мелко кивает. — Ведите его сразу в номер. Лампа на столе нервно мигает.

***

У кого-то случилась истерика еще в машине на заднем сидении, когда ему в очередной раз завязывали глаза. Кто-то чуть не разревелся пока его вели по высокой лестнице на третий этаж. Кто-то чуть не пробил легкие охраннику у себя за спиной, потому что неудачно дернулся в сторону, в попытке драпануть обратно в родной подвал. Этот кто-то — Ханагаки Такемичи. Какучо, которого приставили следить за Ханагаки, впервые за эти пару месяцев, наблюдал за всем этим концертом со стороны и диву давался, как с такой неусидчивостью и строптивым характером, Манджиро еще его не убил. На все вопросы и просьбы Такемичи он молчал, эдаки каменное изваяние, и уже десять раз пожалел о том, что решился помочь Такеоми. «Мне нужно уехать на другой конец Токио. Сегодня он на тебе. — Он говорил это с неизменной ухмылкой на лице и Какучо был готов поклясться, что мужчина просто над ним издевается. — Трогать парнишку нельзя, — добавил он это, очевидно, зная, чем вся эта «перевозка» обернется». Но после неудачной попытки побега Такемичи успокоился. Глубоко вдохнул и выдохнул, смирившись с обстоятельствами, и по коридору к комнате шел более чем спокойно. И молча. Перед самыми дверьми они тормозят и Такемичи тупит взгляд на белой двери. — Это кабинет Господина Сано? — Он говорит это тихо, с прозрачным сомнением в голосе. — Нет. Это твоя комната, мне сказали вести тебя сразу сюда. - Какучо оказывается на удивление спокойным человеком и Такемичи решает для себя, что он чем-то напоминает его Коконоя. «Хуево, — Мысленно выдыхает Такемичи, — Мне нужно было с ним поговорить». Ханагаки надеялся убедить Сано оставить его в лабиринтах подземелья. Опять. Уже зная, что ничего из этой просьбы не выйдет. Двери ему открывают серебреным ключиком, который потом ему же и отдают. Какучо вяло кивает и уходит, оставляя в коридоре двух шкафоподобных телохранителей в черных, идеально выглаженных костюмах. Такемичи смотрит на ключ как завороженный и в темную комнату заходить не торопится. Ему отдали ключ. Его не заперли и не запретили бродить по этажу, не давая каких либо указаний, как в прошлый раз. Ему что, дают свободу? Мысль кажется глупой и от того Такемичи усмехается. Или же ему пытаются создать иллюзию свободы. В комнату он заходит предварительно посветив в нее фонариком от телефона. Можете называть это паранойей, можете глупым страхом, но Такемичи назовет это «предосторожность». Вчера ночью у него было много времени подумать. После разговора с Такеоми на душе остался тяжелый осадок. Его тайна была раскрыта. Да, неполностью, да, обходя особо острые углы, но он рассказал ему правду, буквально доверяя самый сокровенный свой страх и Такеоми пообещал распутать этот клубок проблем как можно скорее. От чего ему, простому иностранцу, которому просто не повезло оказаться не в том парке ни в то время (он до сих пор так думает), оказывают такую честь? От чего о нем обещают побеспокоится? Эти мысли шкрябают черепную коробку и мучают сердце, но Ханагаки благодарен за эти обещания. Он боится, тревожится, ему плохо, но он все же рад, что эту проблему можно разделить хоть с кем-то и ему не придется дрожать в углу пыльной комнаты, дожидаясь своей смерти, ведь Акаши заверил его в том, что пока он в «Бонтен», до него не доберутся. После покушения на Сано верилось в эти слова слабо, но кроме слепой веры у Такемичи, по правде говоря, ничего и не осталось. Выключатель Ханагаки нащупывает не сразу, боясь отвести глаза от освещаемой части комнаты. Софитная лампа отдает теплым, ярко-желтым цветом и комната резко перестает быть пугающей. Дверь за собой он пока не закрывает, прошагивая к письменному столу у дальней стены комнаты. Кровать ему досталась двуспальная, широкая, с красивым багровым покрывалом и такими же бордовыми подушками. Шкаф стоял у входной двери, и Такемичи понимает, обо что чуть не сломал и без того обмотанный пластырем палец (подарочек от Санзу). На столе лежал его блокнот, уже с измятыми и потрепанными жизнью листами. Здесь, в этой маленькой книжечке неприлично много информации, до ужаса полно тайн. Как его, так и тех, что ему доверил Манджиро Сано. К слову, о Непобедимом Майки. О главе преступной группировки думать он стал подозрительно часто. Ему казалось, что он поступает с ним, в какой-то степени, нечестно, скрывая письмо, что так же лежит в блокноте, и в целом свою историю. Но он не знал, как Сано отреагирует на все эти новости о его внезапно объявившимся прошлом. «Он просто меня выгонит, — эта неприятная мысль засела у него в голове с самого начала всей этой истории с письмом, — ему ведь не нужны излишние проблемы для «Бонтен», — вздох получается рваным, — а я самая что ни наесть проблема». Он еще раз бежит глазами по комнате натыкаясь на плотно зашторенные занавески, чуть более темного цвета, чем покрывало на кровати, с прикольными, серебряными балдахинами. Ему приходится обойти стол, чтобы добраться до плотной ткани и отшторить их, впуская в комнату естественный, вечерний свет. — Вау… — Он выдыхает это с широко отрытыми глазами. Вид ему открывается просто потрясающий, такой, какой можно увидеть только на картинах великих художников. Солнце заходило с другой стороны и не слепило глаза, но его лучи алели на ровной глади воды порта, создавая на ней танцующие багровые дорожки. Вода блестела и Такемичи был готов поклясться, что видит дно у берега. Расстояние вполне позволяло. Чуть левее, почти скрываясь за рамой панорамного окна, у причала стояло небольшое рыболовное судно. Здравый смысл мешался с немым восхищением. Большие окна — это плохо и опасно, ведь через них его прекрасно видно, но какой же открывается потрясающий вид и как же в комнате сразу становится уютнее. — Красиво, да? Голос раздается откуда-то сзади и Такемичи мелко вздрагивает от неожиданности, отпуская тяжелые шторы, которые тут же перекрывают весь сказочный вид заката. На пороге, прикрывая за собой дверь, стоял Сано Манджиро. Все такой же бледный, с темными синяками от недосыпа, в чуть мятой, черной кофте, на размер больше него самого, но с удивительно живым, заинтересованным взглядом. Манджиро Сано любовался Такемичи в лучах заходящего солнца и был крайне расстроен тем, что прервал это зрелище своим нетерпеливым вопросом. — Да. — Такемичи в ступоре, он не понимает куда себя деть и поэтому просто стоит на месте. — Здравствуйте. Почему Сано пришел к нему сам? Паническая мысль о том, что Такеоми все же растрепал все Манджиро не дает покоя и от этого у Ханагаки потеют ладони. Но будь это правдой, вряд ли бы Сано выжидал подходящего момента. Так уж вышло, что, за время их встреч, Такемичи достаточно его изучил, чтобы понять - ждать этот человек не любит. Майки стоит молча, глядя ровно в глаза Ханагаки. На этот раз взгляд тот не отводит и от этого он чувствует себя спокойнее. Такемичи не убежит от него в панике, не расплачется и не будет сторонится. По крайней мере сейчас. — С твоей стороны встает солнце, и ты сможешь наблюдать рассвет. — Манджиро делает шаг в сторону кровати, усаживаясь на ее мягкий край. — Ты ведь любишь солнце. Такемичи сконфуженно кивает. Любит. Он и дождливые деньки любит, а еще больше любит летние грозы и радугу после слепого дождя. Он смотрит на Сано с неким интересом и все никак не может уловить изменения в нем. Сейчас он кажется ему чуть более сонным чем обычно, с опущенными плечами и полу прикрытыми глазами. — Вы пили? — Вопрос выходит на автомате, и он тут же прикусывает себе язык. Манджиро на это лишь неоднозначно пожимает плечами. Возможно он в действительности выпил немного саке. Совсем чуть-чуть, просто чтобы расслабиться. От чего ему нужно было расслабляться не знал даже Санзу, принесший ему это самое саке. Он пил редко, прекрасно зная, как мякнет от спиртного. Мягким и уязвимым ему быть не нравилось, но сегодня ему казалось, что таковым ему быть следовало. Такемичи же лишь тяжело вздохнул, присаживаясь на стул за письменным столом, разворачиваясь лицом к гостью. Сегодня у них должен был быть сеанс по новому их расписанию, но, видимо, ни один из них сегодня на него не настроен. Манджиро не трезв, а он… Думает совершенно о другом. Взгляд вновь скользит по задумавшемуся над чем-то Сано и перебирается на щель меж штор, через которую все же видно берег порта. В комнате с Манджиро безопасно, спокойно и он уверен в том, что его никто не тронет, эта мысль засела в голове еще вчера, когда он сидел в темном кабинете главы и трусился в кресле от скачущих в сальса нервов. «Ты ведь любишь солнце.» — это не было вопросом. Фраза щекочет нервы и Такемичи улыбается. Это что же получается, он запомнил эту мелочь? Или ему просто напомнили? Ему бы хотелось верить в первое, ведь от осознания этого в низу живота что-то приятно тянет. Он хочет спросить, но не понимает, как же правильно сформулировать мысль, поэтому спрашивает абсолютно откровенно, без малейшей попытки юлить: — Это Вы выбирали мне комнату? — Он смотрит как Манджиро хмурится и чешет затылок в такой глупой, мальчишеской манере, и движение это совершенно не вписывается в его портрет жестокого убийцы. Манджиро вновь пожимает плечами. Он не признается в этом даже под дулом пистолета, ровно, как и в том, как долго он просматривал возможные варианты размещения новой, временной базы, в попытке найти самое светлое место в городе, которое солнце будет окружать постоянно, просто потому что Такемичи не нравится сидеть в темноте. Ханагаке ответ и не нужен был, он по глазам все прочел. Чуть пьяному, усталому взгляду. — Спасибо. — Он благодарит, и комната вновь погружается в звенящую тишину. Этот жест кажется Такемичи невероятно приятным и ценным, ведь он так удачно отвлекает его от тяжелой реальности и мыслей о том, что совсем скоро, он просто не сможет любоваться заходящим солнцем. А еще, этот жест, если позволите выразится, заботы — означает, что у Манджиро есть душа и достучатся до нее все-таки можно. Манджиро же сидит и думает о том, как он вообще докатился до жизни такой. Хотел ли он быть тем, кем является сейчас? Почему так вышло? И за что жизнь с ним так жестока? Эти мысли часто приходят в его голову после выпивки. Он потерял многих, тех кого любил и с кем познавал это чувство, тех, о ком заботился и кем дорожил больше собственной жизни. Но их у него забрали, и он оброс толстой скорлупой, прячась от любых чувств и эмоций. Он сделал это чтобы вновь не почувствовать боль и сидит в этой будке непозволительно долго, настолько, что скорлупа срослась с кожей и они стали одним целым. Но внезапно, спустя столько лет, появился тот, кто просто его слушает, просто говорит, просто находится рядом. Не кланяется в ноги, не пресмыкается, а просто находится тут, в любую минуту готовый выслушать и дать совет. Без осуждения. По крайней мере сказанного вслух. Он переводит взгляд на Такемичи и пытается втянуть носом его запах, но парень сидит слишком далеко и Манджиро недовольно морщится. — Сядь. — Он говорит это почти приказом, и стучит по покрывалу рядом с собой. Такемичи от столь резкой реплики даже икает и смотрит на Сано с искренним удивлением. Вот это номер конечно. Пришли в его комнату, на его территорию, еще и приказывают. Но мысли эти шуточные и он, от чего-то находясь в большем спокойствии от пьяного Манджиро, чем от трезвого, послушно садится на указанное место. И они вновь молчат. Манджиро вдыхает глубоко и нос его щекочет сладкий запах цветов. Боковым зрением он наблюдает за мерно вздымающийся грудью парнишки, за его пушистыми волосами и за тем, как свет лампы путается в его кудрях, рисуя над головой подобие ореола. Такемичи Ханагаки красивый, похожий на подсолнух человек. Так же тянется к свету и так же сияет изнутри, пускай временами этот свет куда-то и пропадает. Ханагаки старается не придавать этому беспалевному взгляду Майки значения. Этот человек странный, непонятный, загадочный, с огромной дырой в сердце и потрепанной душой и Такемичи хочет ему помочь, потому что помощи заслуживает каждый. Ханагаки не святой, но он готов дать человеку второй шанс. Второй, третий, четвертый, главное на один больше, чем говорят другие. Он и Артуру давал не один шанс исправится, закончилась эта история  крайне паршиво, но Ханагаки безнадежный пацифист верящий в лучшее, поэтому он готов напороться на эти грабли снова. Манджиро смотрит на отвернувшегося к окну Ханагаки и думает о том, что хочет его укусить, но мысль эту он старательно держит в узде. Еще заразит его бешенством… — Ты вкусно пахнешь. И Такемичи тихо крякает, потому что ему хотелось сказать тоже самое, ведь запах карамели он почувствовал, как только подошел ближе. Эта беседа странная, непонятная, она отличается от их обычных разговоров в кабинете Сано, но она настоящая, словно пропитанная искренностью и какой-то интимностью. — Где мои сырные булочки? — Манджиро чешет переносицу. Голова начинает понемногу болеть. Такемичи уже и забыл об этом маленьком обещании, но рад, что сам Сано о нем помнит. — Я обязательно принесу их на следующую нашу встречу. Манджиро кивает. Конечно принесет, иначе он сильно на него обидится. Время на часах показывает полночь. Солнце уже давным-давно село и ему пора идти к себе в кабинет, запираться в этой темной, пустой комнате и возвращаться к своим обычным обязанностям, но отчего-то он продолжает сидеть на месте. Ханагаки его не гонит, не ругает за едкий запах алкоголя, которым он наверняка пропитался, а просто сидит, молчит, перебирая собственные пальцы. И Манджиро думает взять его за руку. Этот порыв резкий, инстинктивным и он тянется к ладоням на чужих коленях, касаясь холодными пальцами горячей кожи. Такемичи от этого прикосновения вздрагивает и руку забирает слишком резко, словно обжигаясь, а потом корит себя за это, ведь взгляд Манджиро неизменно темнеет. — Извините, я просто... — Он хочет оправдаться, хочет сказать хоть что-то, но на ум ничего не приходит. Просто что? Испугался? Стало противно? Такемичи любит касания, он до ужаса тактильный и ценит, когда его собеседник делится подобными жестами с ним, но сейчас, когда воспоминания из-за письма взыгрывают новыми красками, ему ужасно страшны любые прикосновения. Особенно касания человека у которого есть пару проблем с головой, который держал его взаперти долгое время и который, временами, себя не контролирует. И Манджиро читает эти эмоции в его глазах. Читает, рычит и не понимает, что же он делает не так, он ведь так пытается быть мягче, потому что помнит, как Ханагаки реагирует на крик и грубость. Ему непонятно, от чего ему хочется прикасаться к Такемичи, не понимает зачем вообще пришел в эту комнату в таком состоянии. Он просто захотел и сейчас искать этому объяснение бессмысленно, ведь его, в очередной раз, не подпускают слишком близко (а ведь он мог заставить сделать это силой). Поэтому он просто уходит. Молча. Желая угомонить свои неестественные порывы с кем-то другим. Кем-то, кто не посмеет отказать и тем, кому он этого не позволит.