Спасательный круг

Люди всегда символизировали рассвет с началом новой жизни. Так в кельтской мифологии Солнце обзывали Богом Начал, и оно неизменно приносило с собой только радость и покой. В Греции Солнце символизировало красоту и являлось защитником от вепрей — демонов тьмы, неизменно приносящих с собой боль и разрушение. Оно всегда олицетворяло что-то неизменно родное, теплое, что-то, за чем хочется следовать. Ханагаки Такемичи был похож на Солнце. Такое же ослепляющее, светлое. Он был тем, кто сияет во тьме и кого ищут глазами в минуты тревоги. Однако, сам Такемичи себя таковым не считал. Он слишком часто все портит, слишком часто ему не везет, ему и людям вокруг, поэтому он просто не мог позволить себе верить в то, что, хотя бы чуточку, походит на самую яркую звезду Млечного Пути. Такемичи сидел в кресле, которое перетащил с изголовья кровати к окну, и любовался на лучи встающего солнца, блики от которого, отражались от воды, аки от огромного, чистейшего зеркала, и слепили глаза, ударялись от стекла соседних зданий и заполняли теплом все Токио. Ханагаки не спал всю ночь. Просто не смог уснуть. Он вам скажет, что сон не шел из-за нарастающей в груди тревоги, ведь сложно оставаться спокойным, когда у твоего горла маячит лезвие фантомного ножа. Трудно совладать с собой, если знаешь — тебя ищет тот, кто готов тебя убить. Закончить начатое, если кому угодно. Умирать Такемичи не хотел. Он не боялся смерти, ведь не видел в ней ничего страшного. Не видел он этого только в своей кончине. Жизни других всегда стояли у него на первом месте, и он не раз приходил к выводу, что, если уж мир повернется к нему задницей (в очередной раз) и предоставит выбор между его жизнью и жизнью кого-то другого, наверное, даже, неизвестного ему человека, он без раздумий даст себя убить. Просто потому что так он сможет спасти другого. Но, даже несмотря на это весьма скептическое отношение к собственной жизни, он любил ее. Жизнь. Такую потрепанную, полную противоречий и неурядиц. Он любил ее. Любил запах подгоревшего кофе с утра, любил шум прибоя, любил испытывать эмоции, абсолютно любые, будь то звериный страх или отчаянная радость, ему нравилось ощущать это на себе, нравилось ходить по краю. Такемичи безумно любил людей. Всех. Ведь они, такие странные, такие любопытные и непонятные. Он тоже непонятный. Ему нравилось слушать чужие истории и лечить старые шрамы. И он бы не хотел этого лишаться по чужой прихоти, зная, что ничего его смерть никому не даст. Разве что потешить самолюбие Артура. От воспоминаний об этом человеке по коже прошлись мурашки. Артур был готов убить его еще шесть лет назад, в том маленьком полузаброшенном домике. После трех дней просто отвратительных истязаний его собственного тела. К горлу подкатил ком тошноты и Такемичи потребовалось приложить немало усилий, чтобы проглотить вязкую слизь. Заблевать дорогой паркет не хотелось бы. Солнце уже полностью выглянуло из-за морского горизонта и теперь медленно поднималось вверх, в синее небо. — Он ведь все равно за мной придет. — Ханагаки говорит это шепотом, практически одними губами и шрам на его левой ладони начинает неприятно чесаться. — Рано или поздно… Он выдыхает и взгляд скользит по отекшим, от переизбытка воды в организме, пальцам. — Я поступил как последний мудак. — Внутреннюю сторону щеки он прикусывает на автомате. Старая, не приведшая ни к чему хорошему, привычка. Прошлой ночью Манджиро Сано приходил к нему. Приходил ли он поговорить или просто посидеть в его компании Такемичи не знал, но он точно понимал как же сильно облажался. Такие люди как Манджиро редко проявляют привязанности. Они боятся обжечься. Ведь однажды подобное с ними уже случалось. От того ведут они себя крайне осторожно, медлительно, примеряясь к людям как кошки перед прыжком. Но помимо недоверия Сано к обществу, внутри него сидело что-то еще, не дающее ему вести себя так, как принято в социуме. Открыто идти на контакт, впуская в свой узкий круг общения все новых и новых людей. По некоторым особенностям поведения Манджиро было видно, что так было не всегда. Что он попросту сдерживает себя, дабы не напороться на старые иглы. И вот он наконец-то стал открываться Ханагаки. Стал больше спрашивать, что-то рассказывать, давая волю эмоциям. Да, не всегда эти эмоции были положительными, но они были и это неизменно радовало. Он захотел дотронуться до другого человека, обнажая себя перед ним и спуская плотные стены личных границ, но Такемичи испугался. Он боялся не Сано, а повторения прошлых ошибок. Он бежал от повторения печального опыта, ведь, чтоб черти драли этот мир, он начал привязываться к Манджиро и эта привязанность не была похожа на ту, которая происходит между коллегами, друзьями или просто знакомыми. Это было что-то чуть больше симпатии. Но Сано слишком походил на Артура, слишком много точек соприкосновения, поэтому Такемичи и дернулся от этих касаний, обжигающих кожу. Замок дверей его комнаты гулко щелкнул, заставляя обернуться. На пороге комнаты стоял Санзу. Хмурый, с темными мешками под глазами и каким-то совсем недобрым взглядом. — Санзу? — Такемичи осточертело обращаться ко всем на «Вы», а учитывая отношение Акаши-младшего к его многострадальной персоне, тот попросту этого не заслуживал. Возможно на этом решении сказалась колоссальная усталость Ханагаки и стресс. — Что-то случилось? — Так рано к нему еще не приходили. Плечи у Санзу мелко подрагивали и Такемичи предположил, что он пропустил очередную дозу своих таблеток. — Пришел вскрыть тебе брюхо. Такемичи искренне понадеялся, что так из его уст звучит фраза «нам нужно поговорить».

***

Манджиро лежал на мягком коричневом диванчике и уже тридцать минут пялился в потолок. Кажется, он даже не моргал. Пялился он не просто так, а считал небольшие черные точки — узор потолочной штукатурки. Считал и думал, кажется впервые жизни, о том, как же все это странно. Странно то, что он сейчас испытывает. Как же непривычно ощущать внутри, ровно меж ребер, какую-то давящую, удушающую боль. Она была ему знакома, но он искренне надеялся больше с ней не встретиться. Он чувствовал что-то подобное в день смерти своей сестры, когда волок ее, уже бездыханное тело, в больницу и лепетал слова утешения. Ей или себе уже и не вспомнить. Да, в тот раз боль была сильнее, она буквально окутывала его с головой, и он еле как шевелил пальцами на руках, сейчас эта тяжесть еле ощущалась, но она была. Была и нервировала и без того расшатанную психику. — Ты скажешь мне уже хоть слово? — Голос раздался со стороны гостевого кресла. Такеоми сидел тут уже двадцать минут и с момента его прихода Сано так и не пошевелился, хотя и буркнул что-то о том, что все идет не так, как должно идти. Какие там планы выстраивал у себя в голове Босс знать откровенно не хотелось. И без того дел по горло. Удивительно как Акаши за пару месяцев так сблизился с Главой. Они и раньше много контактировали, но этой весной эти встречи происходили бесконечно часто и с каждой новой Сано представал перед ним в новом виде. То в апатичном, то в злобно-раздраженном (чаще всего), то вот в таком, прокрастинирующем, эта картина, к слову, была в новинку. — Он просто шарахнулся от меня как от ядерной бомбы. — Наконец-то молвит, не сводя глаз с потолка. Ему показалось или черная точка узора пошевелилась? — Он? — Такеоми вздыхает, прекрасно понимая о ком речь. В последнее время о других они и не говорят. — Он. — Тупо повторяет и чешет язык об зубы, в попытке стереть это вязкое слово. — Ханагаки. Акаши смотрит на Сано с абсолютным непониманием. Во-первых: когда он уже успел его облапать, во-вторых, накой черт Такеоми эта информация? Нет, он точно рад, что с ним делятся душевными терзаниями, это льстит, только вот было бы здорово, если бы его хотя бы посвящали в суть происходящего, а не бросали в лицо однострочные фразы без контекста. — Ты вчера у него был, да? — Очевидно, но лучше произнести догадку в слух. Сано морщится, и вот, наконец отрывает глаза от потолка, принимая сидячее положение на диванчике и теперь принимаясь разглядывать собственные ладони. Бледные, худые с длинными костлявыми пальцами. Наверное, ему и самому были бы противны касания подобных рук. — Я просто хотел посидеть рядом. Не знаю. Просто захотелось посмотреть на него, не перепуганного, а вот… В своей обстановке. — Слова клубком катились из рта, путались, мешались и Такеоми приходилось вслушиваться в каждую букву, в попытке разобрать бессвязную речь Босса. — От него так пахло вчера. А еще ему понравился вид из окна. Сказал спасибо. Я на спасибо и рассчитывал, но было приятно. Сано пару раз сжимает и разжимает собственные ладони, думая о том, что руки у него слабеют и было бы хорошо потренироваться. — А потом? — История эта казалась Акаши безобидной, и он усмехался тому, как Манджиро отзывается о пацане, но мысли свои по этому поводу озвучивать не спешил. — А потом я захотел его укусить, но передумал. — Кажется впервые в жизни решив подумать прежде, чем что-то сделать. — У него такие ладони большие, и светлые, и я подумал, они ведь еще и теплые, мягкие. — Выдыхает, — захотел потрогать. А он как от огня. От этих воспоминаний он злился, хмурился. Он ведь ничего плохого не думал, он бы не обидел его. Не обидел… Только не этого человека. Его не за что обижать. Такемичи хороший, светлый, теплый и весь такой домашний. Родной, напоминающий о доме и об беззаботном прошлом. Прошлое — единственное, что Сано не был готов терять, но он, кажется, опять все испортил. Он всегда все портил. — Я разозлился и ушел. Такеоми хмурится. Нет. Сано не просто ушел, он точно что-то натворил, точно что-то сделал, но не с Ханагаки. — Куда? Угрозы в голосе Манджиро не распознал, или же просто проигнорировал, как и всегда. — Пошел к Санзу. Такеоми замер. Он надеялся на то, что ему послышалось, что это оговорка или какой-то другой, неизвестный ему рядовой сотрудник по имени Санзу. Подлокотники кресла он сжимает сильнее на чистом автомате. — Что ты сделал? — он не рискнул бы грубить своему Боссу, не рискнул бы скалить на него зубы, но это выходит, само собой. Он выдыхает, надеясь взять себя в руки. Санзу Харучие - его младший брат, души не чаял в Сано Манджиро, буквально был им одержим и всегда готов пойти ради того на все. Выполнить любой приказ, любую прихоть и от осознания этого внутри что-то тревожно скворчала. Если Глава "Бонтен" попросит он и с крыши прыгнет. — Ничего. — Сано пожимает плечами и наконец вскидывает голову, глядя на Такеоми очень пристально. У Манджиро глубокие, черные глаза, глядя в которые можно либо утонуть, либо попасть в самый цепкий и опасный капкан. — Я хотел, но… — Он усмехается и усмешка эта слишком печальная. — Санзу не тот, к кому бы я хотел прикоснуться. Такеоми был зол, действительно зол и он бы, если честно, с радостью врезал Манджиро, ведь как бы старательно он не делал вид, что срать он хотел на собственного брата и его заскоки, он волновался. Но от чего-то, глядя в черные глаза Манджиро, ему становилось его жаль, и злоба медленно гасла в его груди. Он ему врежет, но при других, более подходящих обстоятельствах.

***

Знаете, когда к твоему горлу, прямо у сонной артерии, приставлена острая игла, ты начинаешься задумываться о сути мироздания. О том, почему трава зеленая или океан голубой (прямо как ты сам). А еще ты вспоминаешь обо всех своих косяках в жизни и четко понимаешь, куда попадешь. Вот Ханагаки Такемичи, к примеру, прямая дорога в ад, потому что сломать дедовскую яблоню, было самым страшным грехом в его жизни. «Хотел чтобы отжарили на кровати, а жарить будут на адской сковородке» — язвительно Альтер-эго вновь выбралось наружу, терроризируя паникующее сознание парня. Ситуация, на самом то деле, ни разу не комедийная. Санзу вошел в его комнату с таким взглядом, что у Такемичи от страха сразу вспотели ладони. Такого злого он его еще не видел, хотя, признаться, злобы то в нем почти и не читалось, Ханагаки больше удалось разглядеть разочарование. Он так и спросил, выпалил свое глупое: «Тебе плохо?», и вот теперь уже плохо ему, поскольку Санзу, как мы уже все успели заметить, особой уравновешенностью не отличался. И вот стоит Ханагаки, прижатый к окну с иглой у горла и думает о том, что в целом, если выбирать от чьей руки он умрет: от Артура или Акаши-младшего, он бы предпочел наркомана. — Санзу-сан. — От малейшего звука с его сторону, Санзу вжимает его в окно с новой силой, надеясь выдавить им стекло. — Давайте просто поговорим… Говорить, наверное, единственное, что получалось у Ханагаки лучше всего на свете. Кроме поисков приключений на свою задницу, разумеется. Санзу смотрит прямо в лицо и Такемичи прекрасно видит как бегают его глаза. Он точно пропустил свою дозу. Но почему? Что его могло так выбить из колеи, чтобы пренебречь новой порцией дури? Обычно такая зависимость сложноконтролируемая и у человека, даже спустя несколько часов после пропуска дозы, начинается ломка и у всех она проходит по-разному, но исход всегда один — невероятная боль, как моральная, так и физическая. Если бы Такемичи знал, на чем конкретно сидит Санзу, он бы кинул более точное предположение, но увы, поэтому апеллировать приходилось общепринятыми понятиями. Ханагаки смотрит на розоволосого и понять не может, что же с ним не так (помимо дрожащих пальцев и бледного лица). Он словно мыслями не здесь. И почему он вдруг накинулся на Такемичи без повода? Обычно Ханагаки так или иначе провоцировал его на агрессию своими вопросами или резкими движениями. Сейчас все было по-другому. Санзу изначально пришел в его комнату с намерением придушить. Что может разозлить Санзу? Что может спровоцировать его на такие необдуманные поступки и ради чего он может убить другого человека? В голове крутится слабая догадка, но Ханагаки решается уточнить. Усугубить положение будет сложно. — Господин Сано что-то тебе сказал? — Он кидает это пустое предположение подобно шальной пули в воздух. И вот его телом вновь пытаются выдавить окно. Кажется, он задел нужную точку, потому что на лице Санзу всплывает улыбка, длинная, совсем чеширская и до ужаса пугающая. — Это все ты и твои выкрутасы. — Он рычит это в нос Такемичи и парень морщится от странного запаха горелого кофе. — С самого твоего появления с ним что-то творится. «С ним»? Догадки роятся в голове, трезво мыслить, когда холодное лезвие иглы угрожает целостности твоей шеи не так уж и просто, но Такемичи не привыкать оказываться в стрессовых ситуациях. — Санзу, послушай… — Глаза скользят по ромбикам-шрамам в уголках губ собеседника и тело пробивает холодный пот. Он старается, правда старается держать себя в руках, но страх окутывает с головой, и он чувствует, как мякнут ноги и дрожат колени. Слишком уж часто он стал испытывать это чувство ужаса, мог бы уже и привыкнуть. Если к такому, конечно, вообще можно привыкнуть. — Майки, — он начинает мягко, но его вновь вдалбливают в стекло. И как еще по нему не пошла трещина? — то есть Господин Сано, он не изменяется, Санзу, он становится прежним. — Голос его чуть дрожит, но это вполне оправданно. Санзу хмурится и взгляд его наконец-то сосредотачивается на глазах Ханагаки. — Я тебя ненавижу. — Он рычит это неизменно скаля зубы с покрасневшими, израненными деснами - еще одно последствие долгого употребления наркотиков. — Пока ты не пришел все было хорошо. — Хорошо? — от этой фразы Такемичи от чего-то усмехается. То, что он видит в этих людях не есть «хорошо», это даже не плохо — это ужасно. — Вы умираете изнутри, Санзу. — Эта фраза кажется отчаянной, но она уже давно сидит внутри Ханагаки. — Каждый из вас… Ты, Такеоми, Коконой, Манджиро, все вы… Стали такими из-за обстоятельств, из-за пережитой боли. — Он говорит это тихо, почти шепотом и в глаза Акаши-младшего старается не смотреть, обращаясь к книгам, на соседней полке. — Просто вам вовремя не помогли. Его отрывают от стекла всего на секунду, но только для того, чтобы со всего размаху швырнуть на пол, да с такой яростью, что Ханагаки, еще проскользил по линолеуму пока не врезался в широкие ножки кровати. По спине прошелся ток боли. Кажется у него появится новый синяк. Санзу подходит к нему медленно, садясь на корточки и хватаясь за черные лохматые волосы на макушке, вздергивая голову вверх, чтобы Такемичи смотрел прям ему в глаза. — Мне не нужна помощь, сколько раз мне нужно это повторить, чтобы до тебя дошло? Такемичи сглатывает, кажется при полете он прикусил щеку и теперь рот заполнился привкусом крови. — Нужна. И я скажу это на один раз больше, чем ты скажешь «нет». — Такемичи не смелый, он просто упрямый. Упрямый до чертиков. Санзу скалится и намеревается замахнуться кулаком, чтобы проехаться по смазливой роже этого иностранца, но останавливается, как только встречается взглядом с горящими, голубыми глазами. Он уже видел этот взгляд. Отчаянно-непоколебимый. Неподавляемый. Такой же, как у его сестры. Санзу смотрит в этот бесконечный голубой омут и выдыхает как-то тяжело, с приглушенным рыком. — Если ты еще раз доведешь Майки до подобного состояния, — Он прерывает открывшийся в вопросе рот Такемичи жестом, — Я спущу с тебя шкуру. И плевать мне будет на приказы Босса. А после Санзу уходит, гулко хлопнув на прощание дверью. Вот и поговорили. Такемичи кряхтит, поднимаясь с пола и ощущает, что помимо спины у него еще саднит в боку. Он смотрит на захлопнутую дверь с полным непониманием произошедшего. Как же с этими холериками тяжело. До сознания доходит последняя сказанная Санзу фраза, брошенная почти что в скользь. — До какого состояния? Комната молчит и ему приходится догадываться об этом самому.

***

Люди всегда ассоциировали лунный свет с чем-то мистическим, жутким и таинственным, но неизменно волшебным. В самых разных культурах и народах Луна символизировала хранилище тайн и человеческих чувств, ведь именно глядя на луну мы чаще всего загадываем желания, именно при свете луны признаемся в любви и именно она видит все то, что происходит в человеческих снах, самом сокровенном месте нашего сознания. Луна холодная, далекая, стоящая на ровне с Солнцем, пускай никак к ней и не относящаяся по родству. И если Ханагаки Такемичи походил на Солнце, то Сано Манджиро был похож на Луну. В детстве — на ту самую, под светом которой ощущаешь себя как в сказке, а сейчас — как самая страшная тайна. Месяц за окном светил своим желтым огнем скрываясь за углом здания, но его свет все равно проникал в комнату Ханагаки, тонкой полоской ложась на сонное лицо. Как же хорошо, что аптечку, удачно подаренную Такеоми, у него так и не забрали и как же хорошо было найти в ней мазь от синяков. Была бы у него такая в детстве стольких проблем можно было бы избежать. Дверь в его комнату открывается, и он вздрагивает уже на чистом автомате. Не спальня, а проходной двор, слишком уж часто в нее заходят всякие незваные гости и все неизменно чего-то от него требуют. Он все еще не отошел от встречи с Санзу, который ушел так же быстро, как и появился. На пороге стоял Такеоми и, судя по суровому выражению лица, новости у него не лучшие. Впрочем, в последнее время с другими он и не приходит. — Пожалуйста, дайте мне просто отдышаться от прошедшей недели, у меня сердце слабое. — Такемичи скулит, но с кровати встает, решив, что лучше уж он посидит на стуле за письменным столом. Там ему спокойнее. Такеоми выдыхает, выуживая из карманов пиджака мятый конверт. — Еще одно письмо. У Такемичи перехватывает дыхание. Еще одно письмо? Еще одно послание? Не слишком ли часто он их пишет? Зачем? Только бы он не узнал, где сейчас находится Такемичи. — На этот раз оно лежало на столе в твоем номере. — У Такеоми от всей этой ситуации чешутся нервы и сигареты кончаются быстрее, потому сейчас из пачки он выуживает последнюю. У Ханагаки дрожат руки, дрожат, словно он вышел из недельного запоя, словно поднимал без перерыва тяжеленный гантели. На конверт он смотрит подозрительно, прикидывая есть ли внутри него ловушка, какой-нибудь яд или же что-то, способное убить, но нет, внутри просто еще один листок с кривым, сползающим вниз, мельчащим с каждой новой буквой почерком. Такеоми смотрит на него очень внимательно и думает о словах Манджиро. О том, что Такемичи шугается его касаний и причина кажется ему очевидной. Ханагаки пережил многое, очень многое и теперь воспоминания просыпаются, от чего все вокруг начинает напоминать о прошлом. С ним тоже такое было. Давным-давно… Такемичи шумно выдыхает, отвлекая Акаши от его раздумий. — Вот черт… — Он чертыхается на русском и глаза его бегают по строчкам письма.

«Мичи, дорогой мой Мичи. У тебя появились новые друзья, да? Надеюсь ты не спишь с этим стариком, а то мне будет противно к тебе прикасаться. Не люблю, когда мои вещи лапают чужие руки. Я, если ты не понял, о том мужике, что оплатил твой отель пару деньков назад и забрал мое первое письмо тебе. Я знаю, что ты его получил. За версту чую твой страх. А я ведь пишу не просто так. Думаю, нам пора встретиться, я ведь так соскучился, поскорее бы тебя обнять. Мичи, помнишь Аккуна? Да-да, твоего хорошего друга. Этого уебка, который пытался нас рассорить и говорил тебе, что мы не пара, помнишь? Я его встретил недавно. Он так подрос. Думаю, нам стоит собраться вместе, да, Такемичи? Это был не вопрос, Любимый. У тебя два дня на то, чтобы прийти сюда. Куда? Помнишь ту открытку на холодильники нашего с тобой уютного гнездышка? Помнишь тот парк? Там есть ряд домов и я буду ждать тебя в третьем из них. В третьем с конца улицы. Без фокусов, Любимый, я крайне не люблю сюрпризы и когда нам мешают. Жду тебя, Твоя вечная любовь.»

На край белого листа падает крупная капля слезы, а потом еще одна, и еще одна. Такемичи вздрагивает и чувствует, как конверт выскальзывает из его дрожащих в треморе рук. — Аккун…