Спасательный круг

Чувство опустошения приходит к нам не сразу, не в первые минуты потери. Сначала мы впадаем в ступор, в бессознательность. Наш организм посылает в мозг сигналы самозащиты, в попытках предотвратить самый худший исход для организма. Кто-то истерически смеется, выплескивая эту груду эмоций наружу, кто-то начинает плакать, а кто-то надевает маску безразличия. Железную и крепкую. Такую, какую не пробить даже под натиском тысячи воинов. Но, рано или поздно, эта защитная реакция спадает на нет, позволяя эмоциям овладеть телом. Мы кричим, корим себя за что-то невидимое, абсолютно несущественное для мира, но такое важное для нас. Мы бьем кулаками о голые стены, стараясь заглушить моральную боль физической. А после приходит немая пустота и полное нежелание что-либо делать со сложившейся ситуацией. Нам хочется запереться в темном, маленьком помещении и просто смотреть в пустоту, перебирая в голове все мысли и воспоминания о том, что мы потеряли. В случае с Такемичи — кого. В том доме у мемориального парка он потерял больше чем просто двух знакомых. Он потерял огромную часть себя. Такую громоздкую, что за пол жизни эту пропасть не заполнить. Он потерял лучшего друга и человека, которого однажды полюбил. Да, он был отвратительным, совершил много плохого как по отношению к людям, доверяющим ему, так и к Такемичи. Но о мертвых либо хорошо, либо молча. Поэтому Ханагаки молчал. Молчал и смотрел на собственные руки. Уже чистые, хорошо вымытые, но кровь все еще фантомом лежала на них. Он сидит в своей комнате уже вторые сутки. Высокие панорамные окна полностью зашторены, центровой софит выключен и только тихое радио шумит на фоне мотая по кругу старые, заезженные до дыр песни девяностых, а красная лампочка включения дает немного света, достаточно для того, чтобы заплаканные и опухшие голубые глаза смогли привыкнуть к темноте. Ханагаки не проронил ни слова за все эти два дня, с того самого момента, как Такеоми и Манджиро выволокли его на улицу, из дома, пропахшего смертью. Единственное, что он помнит до того, как его запихнули в машину, под теплый бок сидящего в ней парня, на лицо которого он даже не обратил внимание, — он попросил у Манджиро забрать тело Аккуна, но на просьбу эту ему ответили глухим молчанием и тяжелым, задумчивым взглядом. Такемичи Ханагаки не подпускал к себе никого долгие два дня. Он не ел, не поднимал головы, не думал. Он просто был. Был и были рядом с ним отголоски выстрелов, рвущих перепонки, были силуэты двух тел и тень темных-темных, кромешно черных глаз — то единственное, что не вызывала в нем отвращения от всей этой истории. Он пришел за ним. Пришел не для того, чтобы накричать или прибить за попытку побега, он пришел помочь ему. Спасти его. Он подставился просто потому что Такемичи был в беде, и он не боялся умереть, это Ханагаки прочел в его уверенном взгляде. Но он боялся за него, за такого глупого, лохматого и самоотверженного идиота. Сано Манджиро беспокоился за Такемичи и это виднелось в его резком рывке в его сторону, словно тело само двигалось, желая прикрыть от возможной опасности, это мелькало в беглом взгляде на дрожащие руки парня и чувствовалось всем нутром Ханагаки. Но сейчас Такемичи было не до этого, его больше беспокоило мертвое тело друга, которое он, видимо, больше никогда не увидит, его беспокоило то, что он должен будет сказать его родственникам, если они встретятся. А еще он вспоминал слова Артура, они бились об черепную коробку не давая заснуть, гудели, выли, терзали. Кисаки Тетта — однажды Константин, орудует крупной токийской группировкой. И он помогал Артуру желая отомстить Ханагаки за действия его отца, желая прибить его, Такемичи, как последнюю собаку, оставляя на съедение монстру. И вот голову наконец-то начали заполнять мысли, они жужжали стаей пчел в голове, заставляя стонать от боли в голос. Душевной боли. Такой, которую не вылечишь разноцветными пластырями и бинтами, такой, что рвет изнутри. — Лучше бы я сдох прямо там. — Такемичи падает лицом в подушку зарываясь с головой в одеяло. В радио тихо гудит американский хит прошлого века «Talk to Me».

***

Манджиро сидел в широком кресле в дальнем углу своего кабинета вертя в руках пистолет, на котором виднелись пятна чужой, уже засохшей и чудом не отвалившейся, крови. Это был тот самый пистолет, который подобрал Такемичи, когда Артур выбил его из рук Манджиро. За эту свою осечку он ругает себя по сей час. Она могла стоить жизни им обоим. Еще один оборот вокруг своей оси заставляет голову неприятно кружиться. Кажется, круги в этом кресле он наяривает уже пару часов. Сано не был любителем долгих размышлений, он не любил тайны и ненавидел, когда что-то шло не по его плану. Но увы, статус лидера, частенько заставлял его задумываться, выдумывая стратегии и решая проблемы группировки, так что Манджиро вывел для себя небольшую схему, чтобы думать было легче. В голове он выстраивал незатейливые схемы с тремя основными точками и каждой точке давал свое имя. Первой точкой всегда была «Причина», служащая началом зарождающейся проблемы, второй точкой было «Последствие», она отвечала за что-то еще не случившееся, но уже виднеющееся на горизонте, если не вычеркнуть из списка третью точку этой схемы — «Корень», самая что ни наесть сердцевина. Проблемой двух прошедших дней был, или же, если быть совсем откровенными, двух месяцев, непосредственно Ханагаки Такемичи. Все тот же лохматый, самонадеянный, храбрый, красивый, умный, понимающий… Все тот же иностранец. Майки хотелось выть волком, когда парень пропал, он готов был застрелить самого близкого своего подчиненного за то, что тот не уследил за ним, он был готов перерезать глотку своей правой руке, посмевшего покуситься на жизнь Такемичи. Он буквально потерял над собой контроль и это было проблемой. Эмоции всегда были проблемой, поэтому ему пришлось от них избавиться, абстрагироваться, очерстветь и забыть все то, что вызывало в нем что-то помимо холодного безразличия. И вот появился этот «Корень» и все пошло по парапету. Но Манджиро солгал бы, если бы сказал, что ненавидит Ханагаки за то, что тот привнес в его жизнь столько красок. Не новых, но оставшихся далеко в прошлом. Забытых. Поэтому он так хотел его вернуть, потому что Ханагаки единственный за долгие годы с кем он начал ощущать себя живым. Манджиро может скалить зубы сколько угодно, он может отрицать это вечность, но все было именно так. Он привязался к Ханангаки Такемичи и от этого снова ожил. Он не стал прежним, вовсе нет, он все тот же гнилой до костей ублюдок, но теперь с четким ощущением того, что он нашел для своей черной души того самого светлячка, сумевшего загореться ярким пятном в кромешной тьме. — Когда Артур наставил на него пистолет, я понял, что не готов его терять. — Он говорил это сидящему на соседнем диванчике Такеоми. Акаши пришел сюда не так давно, минут пятнадцать назад и, как только он переступил порог этого кабинета, Манджиро, перетащивший свое рабочее кресло в какой-то закоулок, задал ему вопрос о самочувствии Ханагаки. Ответить он ничего не смог. Парнишка никого к себе не подпускает, он игнорирует угрозы, просьбы, не позволяет до себя дотронуться, кутаясь в грязные простыни кровати. Такеоми не то, чтобы беспокоило его состояние, но определенно заставляло задуматься о сохранности ментально здоровья парнишки. Такеоми знает какого это, терять друзей, он прочувствовал это на своей шкуре пятнадцать лет назад, стоя перед каменной могильной плитой. — И зачем он тебе нужен? — Вопрос кажется ему логичным, и он задает его. Задает не потому что сам не знает ответа, а потому что не уверен в том, найдет ли его сам Манджиро. Сано молчит, перебирая пальцами рукоять пистолета и словно примеряя свои пальцы, на оставшиеся размазанным пятном отпечатки Такемичи. Ханагаки сбежал из Бонтен не потому что тут есть Санзу, угрожающий его жизни, не из-за занудств Такеоми и не из-за грубого характера Манджиро. Он убежал потому, что его друг был в беде, и он хотел спасти его, пускай даже ценой собственной жизни. И, если вы не видите в этом ничего особенного, то для Манджиро это целое открытие, ведь это означает, что Ханагаки не против остаться в этой группировке, он не против быть рядом с Майки выслушивая его невнятный бубнеж, не против выдерживать тяжелый взгляд. Он не против быть подле Майки. Он не боится его, хотя Сано был полностью уверен в обратном, более того Ханагаки хотел его защитить, он был готов выстрелить в Артура просто чтобы тот не убил Манджиро. Уже давно никто не был готов пожертвовать жизнью ради него не из страха собственной смерти от рук Главы или чувства долга, и это цепляло. Такемичи и так давно его зацепил, просто осознание этого пришло с опозданием в месяц. — Потому что он… — Манджиро бы хотел сказать: «Мой», в своей привычной манере, вот только это было ложью, Такемичи не его, он бы хотел, чтобы это было так, но он еще ничего для этого не сделал. — Эмма говорила, что, если я однажды почувствую рядом с другим человеком себя хорошо, если мне будет приятно с ним разговаривать и находиться рядом, этого человека нельзя терять. — О своей сестре Манджиро старался не вспоминать, ведь, как бы он не врал остальным, он точно ощущал тягучий узел боли в груди при одном лишь упоминании о ней. — Я хочу понять нужен ли он мне. — А ты ему? — Такеоми предпочел бы этого не говорить, но язык, от чего-то, сегодня его совсем не слушался. И от вопроса этого Манджиро замирает, уставившись пустым взглядом на книжные полки на другом конце комнаты. Он ведь нужен Такемичи, да? Не станет же человек так старательно вытаскивать другого со дна, если не чувствует к нему хоть что-то? Но наблюдая за поведением Ханагаки, его манерами и вспоминая каждое его слово, Манджиро начинает сомневаться в истинности своих мыслей. Этот человек определенно может все. Манджиро встает, и кожа кресла скрипит в такт его движениям. — Ты принес то, что я просил? Такеоми вздыхает, вытаскивая из сумки, принесенной с собой, плотный бумажный пакет, протягивая его подошедшему Боссу. Манджиро проверяет содержимое мелко кивает, поведя плечом, а после выходит из собственного кабинета направляясь в комнату, со стороны которой встает солнце. Такеоми наблюдает за ним с полуприкрытыми, от усталости, глазами и шепчет, когда Сано скрывается за первым же поворотом: — Видел бы тебя сейчас Шиничиро, наверняка бы дал подзатыльника. Вздох из его груди вырывается излишне тяжелый.

***

Ханагаки снова не может заснуть. Он даже не знает который сейчас час, радио предательски заглохло, когда ведущий объявил восемь вечера, а вставать ему, чтобы просто покрутить передачи для настройки, банально лень. Нет сил даже из-под одеяла выглянуть, когда он слышит скрип открывающейся двери. Кто-то снова пришел спросить его собирается ли он есть? Не собирается. Умереть от голода, конечно, отвратительно, но и запихивать в себя еду не хотелось. Особенно противную овсяную кашу, остывшую и слипшуюся в один огромный ком. Кажется, вчера при виде такой он рисковал заблевать наполированные ботинки Какуче, принесшего ему эту самую кашу. Он слышит легкую поступь вошедшего по направлению к тарахтящему радио. Слышит, как тот крутит передачи в попытке настроить и у него получается, ведь комната заполняется музыкой. Спокойной, тихой и умиротворенной песней играющей уже где-то на втором куплете. Такемичи ее знал. Тихо репела музыка «LP — Lost on You». Шаги обошли стол тормозя у плотных занавесок. Резкий шорох давал понять, что их раскрыли, впуская в комнату тусклый свет звезд и фонарей порта. Такемичи инстинктивно кутается в одеяло сильнее поджимая к животу ноги, словно эта поза эмбриона в действительности могла защитить его от жестокостей мира. Он не хотел, чтобы его сейчас беспокоили. Признаться, он был бы не против отстань они от него все навсегда, но этому, увы, сбыться не суждено. И вновь эта мягкая поступь, но уже в его сторону. Шаги крадущиеся, тихие, как у кошки, но он точно их где-то уже слышал, потому что тело на эти звуки отзывается приятными мурашками. Он чувствует, как кровать прогибается под его боком и задерживает дыхание, явно ожидая, что сейчас с него просто стянут одеяло. Но одеяло не стягивают, более того, ему кажется, что пришедший пытается поудобнее усесться на кровати. Он слышит какое-то шуршание и решает, что это бумажный пакет. Ставят его на вторую подушку рядом с его накрытой головой. Радио сменяет станцию, и веселая музыка совершенно не подходит под гнетущую атмосферу комнаты, под подавленное состояние Ханагаки и тихое дыхание пришедшего его навестить. Такемичи смиренно ждет любых действий от гостя, но тот по-прежнему молчит. Молчит, тяжело вздыхает и касается плеча Ханагаки. Даже через толстый слой одеяла он чувствует тяжелую руку. Его слабо постукивают, но, не дождавшись реакции, ладонь вновь убирают. — Когда умер первый мой друг я хотел умереть вместе с ним, — Голос раздается резко и Ханагаки вздрагивает от неожиданности, — было тяжело, но я справился, оставаясь жить с полным пониманием того, что потерял внутри себя что-то неимоверно важное. — вздох режет слух обоим, —   Со второй смертью вышло иначе… Это был Манджиро, решивший наконец-то его проведать. Он бы сделал это раньше, но ему было необходимо подумать. Обо всем. О том, что он чувствует и чувствует ли вообще, о том, что узнал о Ханагаки и о том, готов ли он попытаться ему довериться. Пришел к выводу, что попробует. Пожалеет ли он об этом или нет, еще не ясно, но он готов рискнуть, впервые за столько лет и история, с которой он пришел к Такемичи, достойна открыть начало этого долгого пути. — Тогда я впервые убил человека. — Он говорит это с ужасающей легкостью, и не единая мускула на его лице не вздрагивает. — Это был второй мой… Близкий человек, который однажды меня предал. Тогда я впервые почувствовал на своих руках чужую кровь. Манджиро смотрит на свои пальцы, словно на них по-прежнему лежат отпечатки того дня. «Кровавого Хэллоуина». Такемичи под одеялом шуршит, прислушиваясь. Манджиро впервые рассказывает ему что-то о своем прошлом без наводящих вопросов, впервые он с ним полностью откровенен и, даже если бы Ханагаки хотел, он бы не смог этого проигнорировать. Эта история кажется до мурашек пугающей, трагичной, но такой настоящей, поэтому он не может его осуждать. Явно не сейчас. — После похорон чувствовал себя ужасно и мне чудилось, что Баджи все еще рядом и вовсе он не мертв, просто замечаю его, от чего-то, только я. Взгляд его скользит по ровным полам останавливаясь на зеркале, висевшем на противоположной стене. Оттуда на него смотрел бледный, похожий на вампира мужчина, с темными глазами и худыми лодыжками. Такемичи слушает очень внимательно, стараясь запомнить каждое сказанное Сано слово. Тот продолжает: — Знаешь, когда мы создавали «Тосву» мы на последние копейки купили талисман из храма Мусаси и Баджи был его хранителем. — От воспоминаний о друге больно колит сердце, но Манджиро, по старой привычке, старается игнорировать это чувство. — Я забрал его себе. Он до сих пор лежит в ящике моего стола. В деревянной шкатулке сестры. — Это была правда, которую он мало кому рассказывал. Он хранит все эти мелочи, напоминающие ему о прошлом, воспоминания о котором он отчаянно избегает. Каждый раз, глядя на эти вещи, внутри него все трещит по швам, желая вырваться наружу, но, все двенадцать лет, он старательно их подавляет. Ханагаки молчит, разглядывая темноту перед глазами. Зачем Манджиро ему рассказывает об этом именно сейчас? Это попытка подбодрить? Или он пытается показать, что доверяет Такемичи настолько, что готов вскрыть перед ним старые шрамы? Майки наконец решил ему открыться. Одеяло шуршит и Такемичи предательски в нем путается, вертится на одном месте, старательно оттягивая съехавшую в бок простынь ногой и вот, наконец, ему удается высунуть лохматую, наэлектризованную макушку наружу. Манджиро сидит перед ним чуть сутулясь, нервно перебирая собственные пальцы. И слепому видно, как тяжело ему дается это откровение и каких усилий стоит просто не заминать эту тему, не откладывать на потом. Такемичи это ценит. Ценит то, что он решил вытащить его из эмоциональной комы именно таким способом. Майки смотрит на Такемичи, такого взъерошенного, помятого, с опухшим лицом и красными от слез глазами, и сердце его тихо екает, ведь зрелище это кажется ему очаровательным. — Если Вы храните вещи близких, то у меня для Вас хорошие новости. — Ханагаки старательно выпутывается из остатков одеяла, усаживаясь в позе лотоса, напротив внимательно слушающего Манджиро. — Значит вы намного лучше, чем хотите казаться. Потому что сентиментальность прогнившим насквозь ублюдкам не свойственна, а на маниакальность это совершенно не похоже. Сано смотрит на Ханагаки очень внимательно, он неосознанно тянет носом воздух, в попытке вдохнуть приятный вишневый аромат, но его нотки теряются в другом запахе, менее сладком, каком-то слабом, еле уловимом. Это был запах полевых цветов и чая. Видимо это было единственным, чем парень питался все два дня — травяным чаем. Такемичи же, в свою очередь, старается учуять запаха карамели, ведь он так его успокаивает. А еще его успокаивает усталый взгляд черных глаз, успокаивает этот полумрак и свет уличных фонарей за окном. Успокаивает присутствие рядом одного крайне опасного преступника. Как парадоксально. Правда ведь? Ощущать себя комфортно с тем, кто в любую минуту может тебя убить. Но Такемичи уверен, что Манджиро этого не сделает. Он не знает, произойдет ли это в будущем, но сейчас точно нет. Абсолютно точно нет. — Я кое-что принес тебе. — Майки тянется к мятому пакету, Такемичи внимательно за ним наблюдает. — Ты все обещал мне, вот я и не дождался. Манджиро шуршит бумагой выуживая из пакета завернутую в салфетки свежую булочку. Лепешку с сыром. Уже еле теплую, но все так же пахнущую плавленым пармезаном. У Ханагаки дрожат пальцы, когда он принимает из чужих рук угощение. На Манджиро он смотрит с неприкрытым восторгом и на заплаканном лице, выражение это выглядит более чем комично. Сано от этого восторга в чужих глазах слабо улыбается, совершенно этого не осознавая. Из пакета он достает вторую, уже для себя, достает, чтобы быстро укусить, стараясь отвлечь свое внимание от чужого лица. Лепешка оказывается чуть солоноватой, мягкой и до ужаса вкусной. Такемичи смотрит на действия мужчины затаив дыхание и, дождавшись пока тот проглотит первый кусочек, нетерпеливо интересуется: — Вкусно? Манджиро смотрит в эти голубые, любопытные глаза и борется с желанием поиздеваться над парнем. Сано Манджиро, грозный Глава «Бонтен», строит задумчивую моську, кривя губы. — Ну-у, — Он делает многозначительную паузу прежде, чем заметить, как Ханагаки сводит брови к переносице, явно настраиваясь защищать интересы своего любимого лакомства. Манджиро давит вырывающийся наружу смешок. — Не плохо, но тайяки все равно лучше. — Он откусывает кусочек побольше. Такемичи его ответ полностью устраивает, потому он принимается и за свою порцию. Это так странно, сидеть с кем-то на кровати, ночью, в полной темноте, поедая булочки с сыром. Странно ощущать себя комфортно с кем-то подобным Манджиро и странно желать, чтобы момент этот длился как можно дольше. Майки придерживается того же мнения. Он уже и не вспомнит с кем в последний разделил полуночный перекус и когда ощущал себя рядом с кем-то так… Хорошо. Хотя, нет, он вспомнит. Этим человеком и был Такемичи, тогда, в начале весны, когда этот дурак пришел к нему голодный, с громко урчащим животом и щенячьими глазами. В какой момент внутри Сано что-то щелкнуло? В какой момент, он решил не убивать этого пацана и в какую секунду осознал, что хочет к нему прикоснуться? Манджиро смотрит на свои, уже пустые ладони и сжимает пару раз пальцы, словно убеждаясь в собственной осязаемости, а после переводит взгляд на Такемичи, вытирающего свое лицо салфеткой. Смотрит, и хочет что-то спросить, но Ханагаки оказывается быстрее и вопрос его рушит всю воцарившуюся между ними атмосферу. — Майки, вы не забрали тело Аккуна? И вот он снова бледнеет, опускает плечи и взгляд у него на мокром месте. Манджиро вздыхает, решаясь подсесть чуть ближе. — Ты сможешь навестить его в Колумбарии района Роппонго. — Сано бы предпочел спустить труп этого человека в ближайшую канаву или залить бетоном, но для Такемичи он значил слишком много, чтобы Майки на это наплевал. И Ханагаки благодарно ему кивает, одними лишь губами шепча спасибо. Он хочет спросить о теле Артура, но Манджиро это предугадывает, пожимая плечами: — Такеоми сделал так, чтобы смерть Артура выглядела как самоубийство, нам нужно, чтобы тот, с кем он работал, узнал о его смерти. Манджиро смотрит на поникшего Такемичи и в голове у него крутится всего вопрос «Откуда у него такое огромное и доброе сердце, раз он волнуется о трупе того, кто пытался его порешать?» Вопрос этот озвучить он не посмеет. И вот он вновь переводит взгляд на свои ладони и в голове его что-то щелкает. Он тянется к сжимавшим одеяло пальцам Ханагаки, накрывая их своими мертвенно-холодными. Такемичи даже не вздрагивает и на губах его цветет слабая, усталая улыбка. Он видит, как Манджиро мелко, успокаивающе поглаживает его ладонь большим пальцем и внизу живота завязывается тугой ком наслаждения. Взгляда он не поднимает, но тихо и благодарно шепчет: — Спасибо. Манджиро лишь кивает и на языке его оседает невысказанное: «Тебе спасибо, Ханагаки… За то, что не отталкиваешь». За окнами над шумным Токио блестит яркий полумесяц луны. — Такемичи. — Он завет его тихо, боясь спугнуть момент. — Да? — Такемичи думает погладить руку Манджиро в ответ, но быстро себя одергивает. — Послезавтра фестиваль Канда. И они обязаны на него сходить, потому что эта чертова записка на стикере в виде тайяки, висит на пробковой доске уже неделю, мозоля глаза.