Спасательный круг

Здесь, в этом просторном, совершенно пустом помещении пахло хлоркой. Просто отвратительно сильно пахло хлоркой, благовониями и пластиком от искусственных цветов. Колумбарий района Роппонго представлял из себя двухэтажное здание с садом. Все его этажи от стенки к стенке были оборудованы небольшими железными камерами хранения, в которых, под миниатюрным замочком на стеклянной дверце, хранились урны с прахом умерших. Камеру можно было открыть, помолиться за умершего, пообщаться, если вы верите в то, что он вас слышит, положить в нее (камеру), помимо самой погребальной вазы какую-нибудь мелочь, напоминающую об этом человеке: фотографию, ключи от машины, некоторые приносили мягкие игрушки или мобильные телефоны. В саду также располагались ряды с камерами хранения и сейчас, сминая подол собственной футболки, у одной из них стоял Такемичи. С покрасневшим от слез носом и такими же красными, опухшими глазами. На эпитафии, — небольшой металлической табличкой над самой камерой, — гласила скромная и ни черта неискренняя надпись: «Лучшему из лучших. Сендо Ацуши». На деле эти строчки ничего не значили, но от этой короткой фразы Ханагаки пробила мелкая дрожь. «Лучшему из лучших» … Громко сказано, на самом-то деле, не было в Ацуши ничего особенного. Для нас с вами он был подонком, предавшим друга, но для Такемичи Аккун был поистине особенным человеком. Тем, кто всегда оставался рядом, тем, кто вытащил его, избитого жизнью, со дна и тем, кто до последнего оставался для него самым близким человеком. Терять всегда тяжело и не важно: лишился ли ты кровного родственника или лучшего друга. Все они неизменно оставались частью тебя самого, той маленькой деталью в огромном пазле твоей личности, и каждый из них привнес в твое существование что-то свое. Важное и индивидуальное. Каждое их слово, действие, поступок сделало тебя тем, кем ты являешься сейчас. Урну для Аккуна подобрали завидно красивую. Малиновую с серебряными узорами листьев боярышника. Ему действительно подходило, и от этой мысли становилось еще паршивее. Смерть ему к лицу, да? Так ведь обычно говорят? Отвратительная фраза, ведь «к лицу» может идти только жизнь. Блеск в глазах и широкую улыбку счастья на лице — не заменить. А мертвые, как известно, не улыбаются. Не испытывают сожаления, счастья, не тешат себя воспоминаниями. — Знаешь, иногда мне кажется, что смерть наступает мне на пятки. — Голос у Ханагаки дрожит, и он наконец поворачивается лицом к стоящему за ним Такеоми, которого приставили его проводить и отдать ключ от камеры. — Все вокруг меня в итоге умирают. — В этот момент он, от чего-то, подумал о своем отце, которому все так же сулит смертный приговор. Акаши смотрит на сопливого парнишку и диву дается, как он еще не сломался под натиском жестокого «Бонтен», ведь группировка эта крайне жестока и спуску ему не давала. По крайней мере поначалу. Сейчас ему многое позволено, как говорить, так и делать. Такеоми вправду не уверен, что сам Ханагаки об этом знает, но карты раскрывать не спешил, надеясь на сообразительность пацана. Надеялся, если честно, зря. Такеоми устало хрустит затекшей шеей, разглядывая веточку дельфиниумов за стеклянной дверцей. Такемичи булькнул что-то про: «это любимые цветы Аккуна». Через пару дней ему придется вернуться и выкинуть завядшие бутончики. — Люди всегда умирали, Ханагаки, и дело тут, уж поверь, не в тебе. — Сигаретный дым щекочет легкие и Такеоми устало выдыхает. Проблема Такемичи была знакома ему не понаслышке, ведь он, как бы не было прискорбно, тоже являлся тем, за кем Смерть бродила следом, забирая из его жизни самых важных людей. Так он потерял мать с отцом, лучшего друга, который, если перестать отрицать, был не просто другом, свою младшую сестру, и теперь рискует потерять еще и брата, ведь этот идиот так пристрастился к разного рода запретным веществам, и однажды, он в этом уверен, его сердце и печень просто не выдержат. Но Такеоми надеялся, что сам он умрет раньше, чем это случится, ведь смерти еще одного члена семьи ему не выдержать. Он сколько угодно может строить из себя неприступную крепость с каменным сердцем, но он за многое себя винит, ненавидит, и эти чувства жрут его изнутри. Но он никогда об этом не расскажет, ведь гордость у него такая же огромная, заглатывающая с головой, как огромна ужасная колющая боль в груди. — Вы в «Бонтен» все через это прошли, да? Через боль потери. — Ханагаки шмыгает носом, полностью разворачиваясь к Такеоми. — У вас у всех похожий взгляд. Было что-то такое в голосе Акаши, что заставило Такемичи задать этот вопрос. Он и раньше это понимал, замечал в небрежных фразах, жестах, каменных лицах треснувшую от печали душу, просто старался не лезть на рожон, не задавать лишних вопросов, а сейчас с него словно сняли кандалы, и он этим непременно воспользуется, ведь у него осталось так много вопросов. — Да. — Такеоми усмехается. Чудной, какой же этот иностранец чудной. А еще чудным он считал своего Босса. Нет, он по-прежнему пугает его до усрачки и вызывает огромное уважение к своей харизматичной, властной персоне, но то, как к нему возвращаются эти его прежние черты, с которыми он вел за собой «Тосву», — подростковую байк группировку, — просто поражало. Еще больше удивляло то, что оживил в нем все это Ханагаки Такемичи, тот, кого Такеоми нашел случайно, мальчик без семьи и статуса, просто никто. И вот этот пацан, которого рассчитывали убить в тот же вечер, как познакомят с Сано, стал, не сказать, чтобы полноценным членом «Бонтен», но определенно его частью. Частью жизни Манджиро. Пускай Акаши и злится, выслушивая невнятный бубнеж Майки о Ханагаки и его неопределившихся чувств к нему, покупает сырные булочки в час ночи и просто принимает роль психолога для своего Главы (а это, между прочим, не его работа), он рад, что все так складывается, ведь именно этого он и добивался. Ему хотелось, чтобы Манджиро вспомнил, кем он был раньше. И пускай кровь с его рук не отмыть, но Такеоми чувствовал некое облегчение от этого, словно он искуплял перед Шиничиро, — старшим братом Майки, — свои грехи. Такемичи смотрит на темные мешки под глазами «Злой Зебры», на уродливый шрам, загорелую кожу и думает о том, что мужчина этот, по натуре своей, не такой уж и жестокий убийца, каким хочет казаться. И не ясно, дело ли здесь в умении Ханагаки видеть в людях только хорошее, или в том, что сам Акаши просто уже устал от всего этого дерьма. Они идут к машине медленным, неторопливым шагом. Они бы шли молча, если бы Акаши в очередной раз своей жизни не вспомнил бы о чем-то важном и ему порученном. — Тебе нужно купить кимоно. — Фраза эта летит так же небрежно, как поджигается в его зубах новая сигарета. — Что? Такемичи тупит взгляд, тормозя в паре шагов от открытой двери машины. Глаза ему, к слову, завязывать перестали и это давало ему ощущение некой свободы. — Зачем? — Искреннее непонимание и ничего более. Ему не нужны такие элементы роскоши. Он всегда предпочитал носить свободные футболки, да широкие джинсы и любви к традиционным нарядом Японии никогда не питал. Такеоми же этот вопрос кажется поразительно глупым, а ответ крайне очевидным. — На фестиваль. Или пойдешь в, — он обводит взглядом измятую, заношенную до проплешин футболку Такемичи и неосознанно морщится, — Этом? Такемичи его взгляд предпочитает игнорировать и на вопрос лишь кратко кивает все же садясь в машину, на заднее ее сидение. Акаши устало фыркает. Возражений он не принимал, потому просто назвал водителю адрес бутика, в котором обычно покупалась одежда для членов группировки. Понятное дело магазин принадлежал «Бонтен». — Не могу поверить, что вы идете на свидание. — Такеоми выдыхает, проверяя в своих карманах пистолет. Эта ночь будет тяжёлой и ему предстоит пристально следить за этой парочкой. Такемичи тупит взгляд на пролетавших за окном зданиях шумного Токио. Он надеялся, что ему послышалось или это просто игра слов, но, судя по уверенной ухмылке Такеоми в отражении, это была не оговорка. — Какое ещё свидание? — Он говорит это с искренним непониманием, о чем вообще идёт речь. Он точно был уверен в том, что приглашал Манджиро сходить на фестиваль пару месяцев назад без какого-либо контекста. Просто это пришлось к слову и Майки, от чего-то, не стал ему отказывать. Ханагаки крайне удивился тому, что мужчина вообще об этом помнил. Сам он об этом обещании позорно забыл. Такеоми смотрит на него, как смотрят на людей со слабоумием. Широко раскрытыми глазами и явным сочувствием. Нет, Такемичи не может быть таким идиотом, он ведь так его нахваливает все время, говоря о его сообразительности. Ханагаки не мог не заметить то, как изменилось к нему отношение Манджиро. Он просто не может такое не заметить, он же, чтоб его, сраный мозгоправ и обязан подмечать любые мелочи, а намеки, действия и слова Сано даже ему, чёрствому тугодуму Такеоми, казались прозрачными. — У тебя и Майки. — Он шепчет это все еще рассчитывая на то, что Такемичи просто плохой шутник. И является хорошим актером... — Это не свидание. — Такемичи хмурится, старательно концентрируя свое внимание на перекрестном светофоре. Такеоми готов выть в голос. — Надеюсь, у Манджиро извилин побольше. — Он шепчет это в собственные ладони, которыми прикрыл лицо. Забытая в зубах сигарета неприятно подпаливает кожу.

***

Пальцы скользили по толстым переплетам книг, не тормозя ни на одной из них. Манджиро даже не пытался вчитываться в названия, занимаясь этим просто, чтобы отвлечь себя от назойливых мыслей, что стали посещать его пустую голову слишком часто. Сегодня долгожданный фестиваль Канда. Нет. Долгожданным он стал не так давно, всего пару недель назад, но сути это, на самом то деле, не меняло. Манджиро ждал этого фестиваля. Он не признается в этом никому, не скажет о том, как крепил стикер с напоминанием на пробковую доску, подаренную Такемичи, не заикнется о том, как ему хотелось напомнить об этом событии самому Ханагаки и, конечно же, даже не допустит мысли обронить хоть слово о том, как ему не терпелось увидеть на лице того самого голубоглазого парня улыбку от вечернего салюта. Салюты в Токио невероятно красивые. Сам Манджиро давно перестал их любить. Он не фанат громких звуков, толпы и всей этой праздничной суеты. Уже давно нет. Раньше, когда он был младше, а жизнь лучше, они с друзьями постоянно ходили на самые разные фестивали и не важно насколько был значим тот или иной праздник, ведь наслаждались они исключительно компанией друг друга, громким смехом, глупыми шутками и такими искренними эмоциями. Но Манджиро ведь давно перестал чувствовать что-то подобное, помните? Перестал быть собой, или же напротив стал тем, кем был всегда, за всей этой броской мишурой самоуверенности и нежелания разочаровывать друзей. Он всегда был монстром, всегда было в нем что-то такое темное, гнилое, черствое, смердящее, как глубокая рана с проказой. Просто раньше, тогда, двенадцать лет назад, у него были те, кто словно бы сдерживал эту тьму внутри него, как плотные пластыри перекрывали эти гниющие царапины на его душе. А потом пластырей не стало и сдерживать его было некому, и от того он с каждым годом становился все больше похожим на чудовище с пустым, черным взглядом. Пальцы тормозят на корешке широкой книги Джона Апдайка «Спасатель». О чем эта книга Манджиро не знал, ведь читал он, признаться, редко, но от чего-то он остановился, беря ее в руки, рассматривая потертую белую обложку. — Спасатель… — Он произносит это тихо, одними лишь губами, словно пытаясь распробовать слово на вкус. — Меня уже не спасти. — Книга возвращается на прежнее свое место под тяжелый вздох. Он подумал о Такемичи. Удивительно, но куда бы Манджиро не посмотрел все ему напоминает о Такемичи. Будь то изгрызенная до стержня ручка или диванчик, на котором уже виднелась вмятина. Майки слишком часто стал на нем сидеть, а в отеле то этом они совсем недавно. Такемичи мерещился ему в тенях, отбрасываемых шторами, в чужих разговорах, в рассвете и сиянии звезд. Манджиро казалось, что он сходит с ума. Дальше, если честно, уже некуда, но подсознанию удавалось его удивлять. А еще Манджиро до одурения хотелось вновь прикоснуться к горячей коже. Вновь посидеть в пустой темной комнате вдвоем, прислушиваясь к чужому дыханию. Сано Манджиро боялся идти на фестиваль с Ханагаки. Он ждал этого, но так опасался собственного тела, собственных мыслей и действий, ведь он редко себя контролирует в своих желаниях и, если ему захочется прикоснуться — он прикоснется. Только вот не ясно сможет ли он себя сдержать, если Ханагаки вновь от него отпрянет: отдернет руку или отведет взгляд. Он не знает сможет ли удержать себя от резкого порыва схватиться за чужие запястья заставляя идти рядом. Да чего уж там, он не знал, не заставит ли Такемичи лечь под него силой. Ему бы этого не хотелось. Он не может объяснить этих порывов, - если позволите, - совести (хотя, как мы помним, ее у него нет), но он действительно не хотел причинять Ханагаки вред. Он не хотел быть похожим на Артура. Та его фраза, слова того подонка, когда он целился ему в голову, просто взбесили Манджиро. «Ты такой же, как и я», это резало слух и заставляло пальцы сжиматься в кулаки, потому что Манджиро понимал — в этих словах есть своя правда. Он оборачивается, обращая свое внимание на худую папку. Это было досье на Артура, Хайтани достали его тем же вечером, как нашелся Такемичи. В этих документах подробно описывались заключения тюремных психиатров, которые наблюдали за Артуром. Там также была информация о его семье, школьной деятельности и прочих достижениях. Майки попросил эту информацию просто чтобы убедиться — Такемичи прав и Манджиро куда лучше этого ублюдка, но бумажки этого не доказали. Манджиро помнил взгляд Артура, что крепко вцепился в его лицо не отпуская. И да, он увидел в них то, что видит в собственном отражении — жестокость и желание обладать. От мыслей этих хотелось выть в голос, но Манджиро усиленно делал вид, что плевать он хотел на все произошедшее и у него это получалось. По крайней мере, ему бы хотелось в это верить. — Я все еще не понимаю, зачем ты держишь его рядом с собой. Санзу, все это время молчаливо подпирающий стенку со стороны двери, наконец подал голос. Акаши-младший говорил о Ханагаки Такемичи. В последнее время все только о нем и разговаривали, что не могло не раздражать. Слишком много внимания ему уделяют, слишком часто он мелькает перед глазами. А еще он портит Санзу Манджиро, делая из него что-то эмоционально зависящее. Его Босс, Идол и Король становится мягче и это сказывается на «Бонтен», ведь Глава преступной организации просто не может быть мягким. — Вы слишком к нему привязались, и он этим воспользуется. — Именно такого подвоха Санзу от него и ждал, потому что все люди ищут свою выгоду абсолютно во всем и Ханагаки, он в этом уверен, ищет ее в Сано. Майки на это лишь нервно дергает плечами. Он все еще хотел вскрыть горло Санзу за ту выходку с Такемичи, но старательно себя сдерживал. Хотя бы потому, что Санзу являлся не последним человеком в банде и его приближенным, а терять такого солдата нельзя. Не от собственных рук уж точно. Такемичи им не воспользуется, слишком уж этот парень искренний, настоящий и до отвращения добрый. Просто потрясающий... — Я не привязываюсь к нему. — Это было очевидной ложью для всех, кто хоть раз заставал этих двоих вместе и для тех, у кого есть хоть какие-то зачатки мозга, потому что не заметить то, как Манджиро с каждым разом позволяет Такемичи все больше, по отношению к нему, просто невозможно. — Он просто мне полезен. — Правда? — Санзу издевательски усмехается, разглядывая худую спину своего Короля. — И вы без промедлений застрелите его, если понадобится? — На «Вы» Санзу переходил крайне редко, что не сулило ничего хорошего. — Выпустите пулю прямо в висок? — Говорил он это с неизменной, совершенно нездоровой улыбкой на своем изуродованном шрамами лице. Вопрос этот был каверзным, скользким, но правильным. Манджиро действительно задумался над ответом. Сможет ли он лишить жизни того, кто приоткрыл ему двери в прошлое? Сможет ли убить того, к кому так тянет? И сможет ли он простить себя, если все же пуля пролетит на вылет? Двери кабинета спасательно скрипят, впуская в темный кабинет две высокие фигуры с широкими, наигранными улыбками на красивых лицах. В комнату вошли братья Хайтани. — Босс, мы принесли кимоно. — Ран прошел мимо Санзу, подмигнув ему, откровенно наслаждаясь тем, как кривится лицо парня в полном отвращении от его присутствия, — Вы же не пойдете на фестиваль так? — На последнем слове делается очевидный акцент. Майки наезда не понял. Вообще-то именно так, в черной водолазке и брюках, он и собирался идти. — Пойду. — Ну нет, Босс. — Риндо, следовавший за братом, устало выдыхает. — Нельзя на свидание идти так, как вы ходите по офису. От этой фразы у Санзу перекосило лицо. Ему ведь послышалось? Манджиро резко развернулся, упираясь тяжелым взглядом в усмехающиеся лица братьев. Те, от столь резкого жеста, отшагнули назад. Босс у них в действительности пугающе-силен и попадать под горячую руку совершенно не хотелось. Особенно если эта рука спровоцирована их неосторожной фразой. — Это не свидание. — Манджиро, если честно, даже и не знал, что такое настоящее «свидание», но слово ему это не нравилось, от того он и хмурился. — Как скажете. — Риндо делает неуверенный шаг вперед протягивая висевшее на его согнутой руке красное кимоно. — Но фестиваль ведь, да? Санзу выходит из кабинета с тихим рыком. Вся эта ситуация становится похожа на цирк.

***

Тысячи огней блистали на вечерней ярмарке посвященной фестивалю Канда. Аллея из разноцветных торговых лавок уже сама по себе походила на целую феерию. Всего двадцать минут назад по Токио прошла процессия из танцоров, певцов и священников оставляя после себя неизгладимое впечатление. Такемичи наблюдал за всеми этими людьми, криками и конфетти, внезапно взлетевших в воздух, с неподдельным восторгом. Фестивали Японии прекрасны. Они яркие, шумные, как самая настоящая елочная игрушка, глядя на которую хочется зажмуриться, в попытке загадать желание, которое обязательно должно сбыться. Такемичи метался от одной лавки к другой под пристальные взгляды телохранителей, пытавшихся слиться с толпой и не упустить из виду двух особ. Он старательно обращал свое внимание на все, на тир, еду, лес вокруг храма, к которому они пришли, абсолютно на все, но только не на Сано Манджиро, ходившего рядом с ним и временами непоспевающим за его действиями. Ханагаки Такемичи избегал Непобедимого Майки. И избегал он его по одной простой причине — при первом взгляде на мужчину, внутри что-то сжалось в немом восхищении, а ладони предательски вспотели. Сано выглядел просто великолепно и Ханагаки страшился мысли о том, что ему, в общем и целом, всегда нравилось, как Манджиро выглядит. Нравились его глубокие глаза, мягкие черты лица, так удачно контрастирующие с жестоким характером, нравились длинные бледные, почти паучьи пальцы. А сейчас, когда Сано вышел к нему из машины в алом хлопковом кимоно с золотым узором репейника по всему подолу, он стал нравится ему еще больше. Сам Ханагаки был в более простеньком варианте праздничного костюма. Его зеленое одеяние не отличалось роскошной узорчатостью, у него не было халата поверх (как у того же Майки), да и гэта он выбрал себе совсем простенькие, из светлого дерева. Так еще и непредусмотрительно побрезговал носками, и теперь деревянные шлепанцы неприятно натирали пальцы ног, но Ханагаки уперто игнорировал зуд и любые неудобство. Манджиро наблюдал за этим всем с подергивающимся от нервов глазом. Для кого он выряжался? Для кого отдал себя на растерзание Хайтани позволяя им целый час подбирать наиболее подходящий наряд? Конечно же для себя, не для Ханагаки же он хотел выглядеть хорошо. Майки вообще всегда выглядит хорошо, он же, чтоб его, просто неотразимый красавец. Если исключать мертвенную бледность и чернющие мешки под глазами, а так да, практически с обложки журнала слез. Сано злился и нервировался от того, что Ханагаки всячески его игнорировал. Игнорировал, когда Майки пытался поймать на себе его взгляд, не заметил, когда, повинуясь минутному порыву, захотел взять Такемичи за руку, потому что тот рискует ускакать в небытие затерявшись в толпе, и не Такеоми, неизменно следящий за ними где-то издалека, ни он сам его не догонят. Но, признаться, даже эта его злоба куда-то девалась, стоило Такемичи на минутку мелькнуть лицом в его сторону, позволяя разглядеть широкую счастливую улыбку на круглом лице. Сердце от этого зрелища тихо скулило, заходясь бешеным ритмом и Манджиро не знал, что с ним происходит, стоит ему заметить очередную мелочь в Ханагаки, но надеялся, что это не тахикардия. Но Такемичи бы не был собой, если бы его не грызла совесть, за эти свои действия. Не вина Манджиро, что он вызывает в Ханагаки такие эмоции и, если вспомнить, то это ведь именно Такемичи пригласил его на фестиваль, так что ему следовало бы уделить мужчине чуть больше внимания. К тому же, ему бы хотелось с ним поговорить. О многом. Тормозит он у палатки со сладостями, взгляд его останавливается на чем-то ярком, издали напоминающим пастилу. — Майки-сан, — Такемичи поворачивает голову, чудом не врезавшись носом в лоб Манджиро. Он подошел слишком близко, что позволяло уловить приятные сладкие нотки его запаха, что, казалось, совсем смешались с общим букетом фестиваля. Манджиро на этот жест даже не дергается. Забавно, но при такой близости между ними наконец-то становится заметна разница в росте. Такемичи был ненамного выше Майки, но, от чего-то, все равно казался слабее него, мельче. — Да? — Манджиро решается уточнить, замечая, как Такемичи резко умолкает, переставая щебетать словно канарейка. Самому Ханагаки требуется немного больше времени, чтобы оторвать взгляд от темного омута глаз Главы «Бонтен». — Вы любите екан? Майки на это лишь мелко кивает, не в силах оторваться от созерцания слабого румянца на пухлых щеках. Кажется, если Такемичи сейчас предложит, он и таракана съест. Все это слишком странно, слишком неестественно и непонятно для Манджиро. Его никогда не привлекали люди. Не привлекали так, как делает это Ханагаки. Он не хотел любоваться бескрайнего неба глазами, не хотел пощупать кожу, ощутив всю реальность человека рядом с ним, он не хотел соглашаться с глупыми решениями найти место потише в разгар фестиваля, никогда прежде он не желал остаться с кем-то наедине так, как желает этого сейчас. Никогда раньше он не хотел назвать человека «своим» по его согласию. И когда все пошло по парапету? В какой момент он начал это чувствовать? В какую секунду эти отрывочные воспоминания о прошлом превратились в эмоции? Когда Такемичи стал не просто его развлечением в попытке заполнить свободное время? Ему нравился его голос, нравилось то, как он шаркает ногами по земле, нравился этот несвязный лепет и нравилось, как он радуется, если Майки на этот лепет отвечает, реагирует. Он и не заметил, как Такемичи вывел его к какому-то небольшому парку, вдали от общего шума. Ханагаки прошествовал к лавочке, ставя на нее, рядом с собой, цветастую коробочку с купленными сладостями. Сано садится с другой стороны, чтобы коробка была точно по центру. — Знаете, я рад, что мы побывали на Канда. — Ханагаки нанизывает на зубочистку небольшой красный кружочек, протягивая его Манджиро. — Фестивали Японии очень красивые. Майки брать угощение не торопится, наблюдая за, все тем же, румянцем на лице Ханагаки, но, заметив, как Такемичи начинает отводить взгляд, все же палочку принял. — Да. — Майки крутит в руках сладость примеряясь, как бы поудачнее ее откусить. — Но новогодний фестиваль лучше. Такемичи на эту реплику лишь усмехается. Наверняка так оно и есть, вот только не факт, что он вообще доживет до зимы, чтобы самостоятельно в этом убедиться. И дело тут уже даже не в самом «Бонтен», а в нависшей над ним угрозой в роли Кисаки. Сейчас об этом думать совершенно не хотелось, праздник все же, а о сохранности его шкуры он побеспокоится позже. Из коробочки он берет зеленый кружок, рассматривая его в свете фонарей. Сейчас, здесь на лавочке, они одни, но он уверен, что там, в тени деревьев и ближайших домов, за ними пристально следят. Он обводит взглядом абсолютно пустой парк и губ его касается печальная улыбка. — Это тот парк, где я впервые встретил Господина Такеоми. — Он говорит это пробуя кончиком языка желейную оболочку десерта. Сладкая. Майки наблюдает за ним и жалеет, что он не сладость, а после оглядывается по сторонам, словно надеясь увидеть картинки из прошлого, на которых Такеоми подходит к Такемичи, предлагая тому работу. Он вновь смотрит на Ханагаки и видит, как меркнет его взгляд, а губы кривятся в грустной улыбке. Манджиро не был эмпатом, но сейчас, от этого его выражения лица, внутри что-то неприятно кольнуло. — Ты жалеешь об этом? — Такемичи оборачивается на звук его тихого голоса. — Что попал в «Бонтен». На удивление обоих Ханагаки давит вырвавшийся из груди смешок, прикрывая рот ладонью, чтобы не рассмеяться. Этот вопрос, такой несвойственный Манджиро, его просто обезоруживает. И как можно оставаться равнодушным к человеку, который на твоих глазах так кардинально меняется? Нет, Майки все тот же убийца с внушительным послужным списком, но, вспоминая их первую встречу, Такемичи с уверенностью может сказать, что ему наконец-то открылись. Манджиро этот смешок принимает за личное оскорбление и, дабы не наговорить лишнего, лишь одаривает Ханагаки тяжелым, сердитым взглядом, разом проглатывает свой екан. Вот он — страх всея Токио. Такемичи все же признается, борясь с улыбкой: — По началу я очень вас всех боялся, я и сейчас боюсь, но страх этот не сравнить с первоначальным. — От этих слов Майки кривится. Конечно же Такемичи не был рад попасть к ним в группировку, его заставили сделать это шантажом, мало кто после такого останется довольным. — Но нет, я не жалею. Пускай, вся моя жизнь и сложилась не так, как я на то рассчитывал, но без «Бонтен» я бы оказался на улице. И пускай, временами, мне грозили пулей в голову, я быстро к этому привык. — О том, как он дрожал от страха и давился слезами, желая захлебнуться в ванной отеля, Такемичи предпочитает умолчать. — А еще, — зеленый екан отправляется в его рот — я рад, что встретил тебя. — Он устает от обращения на «Вы», слишком уж много между ними произошло, чтобы следовать кодексу социального работника, он и так уже нарушил удивительно много его правил. Манджиро от этой фразы замирает. Весь этот недолгий рассказ он наблюдал за тем, как Такемичи то ерошит волосы на затылке, то крутит меж пальцев зубочистку, внимательно слушая каждое его слово, ведь все, что он говорит — важно. Наконец Ханагаки оборачивается к Манджиро лицом, сталкиваясь с ним взглядами. И вот внизу живота вновь завязывается этот тугой, теплый ком и так тяжело себя контролировать. Свои мысли, слова, жесты. Такемичи уже давно знает, что он чувствует по отношению к Сано, знает и уперто себя сдерживает, потому что вся эта история до ужаса неправильная. Он ведь не страдает стокгольмским синдромом, но тогда почему он медленно, но верно влюбляется в своего преступника. — Я рад, что оказался в твоем кабинете и рад, что ты позволил мне оставаться в нем как можно дольше. Манджиро смотрит в эти голубые глаза и думает о том, какой же он отвратительный и как же плохо, что он не умеет себя сдерживать. Рука его тянется к пухлым, разгоряченным щекам Ханагаки и он чувствует, как парень вздрагивает и по коже его бегут мурашки. Он приближается так близко, что дыхание его опаляет чужую кожу. — Я тоже этому рад. И он хочет коснуться розоватых губ Такемичи, хочет наконец позволить себе эту слабость, но Ханагаки опускает голову, заставляя Манджиро уткнуться носом в его лохматую, черную макушку. От Такемичи все так же пахнет вишней. — Я не могу. — Он выдыхает, чувствуя, что ладонь с его лица убирать не собираются. — Зачем ты это делаешь? — Он не должен был этого говорить, но сердце его слишком болит, чтобы молчать. Он знает, что Манджиро вряд ли осознает то, что между ними происходит, он понимает, что мужчина действует по наитию и от этого так по-паскудски больно. Майки, в свою очередь, уже давно принял решение о том, как хочет завершить этот день и вопросы Ханагаки вряд ли его остановят. — Потому что хочу. — От реплики этой Ханагаки лишь усмехается, поднимая глаза и Манджиро в очередной раз хочет в них захлебнуться. — Потому что меня к тебе тянет и потому, что ты единственный, кого я готов слышать. "Слышать" всегда означало больше, чем простое "слушать". Так ты показываешь человеку свою преданность, свое доверие и готовность идти за ним, совершая самые абсурдные глупости. И они оба об этом знали. Манджиро тянется ближе наблюдая за тем, как медленно закрываются глаза Такемичи. Губы у Ханагаки мягкие, пухлые и на них по-прежнему остается сладость от съеденного ими десерта. Майки зарывается ладонью в его волосы на затылке заставляя придвинуться ближе, углубляя поцелуй. Манджиро не нежный, он грубый, властный и жадный, но от этого поцелуй становится лишь желание, поэтому он льнет к нему, позволяя себе упереться руками в чужие плечи. Такемичи влюбился в самого опасного преступника всей Японии. Влюбился в своего клиента и того, от чувств к которому так отчаянно пытался сбежать. Завтра он об этом непременно пожалеет. Завтра он будет все отрицать.