Спасательный круг

Иногда люди, от чего-то, начинают сожалеть о самых искренних своих поступках, о самых честных словах, непроизвольно слетевших с уст. Это чувство нарастающей тревоги, бесконечного беспокойства о чем-то, еще даже не произошедшем, сжирает изнутри, заставляя кончики пальцев мелко подрагивать. Сожаление никогда ни к чему хорошему не приводит, кто бы что не говорил и как бы вас не пытались в этом переубедить. Сожалея о чем-то, вы продолжаете топтаться на месте, как потерянный в пустыне тушканчик, не зная куда себя деть, ведь цепи тяжелых кандалов на ногах просто не дают вам сдвинуться. «Никогда ни о чем не сожалей и не стыдись, ведь все совершенные нами поступки создают нашу личность. На них строится наша история, наши эмоции и сущность. Себя не нужно стыдиться или корить за что бы то ни было.» — Так отец Такемичи пытался воспитать своего сына и именно эти слова он ему говорил каждый чертов раз, когда Ханагаки, пристыженно склонив голову, извинялся перед ним за очередную пакость. Будь то новый синяк от драки или же разбитая мамина ваза. «Не сожалей, но имей в себе силы признать ошибку» — это было последним, что ему успели сказать прежде, чем железные решетки тюрьмы с грохотом захлопнулись. И почему Такемичи вспоминает эти наставления только сейчас, запарившись в комнате и уже сутки сверля взглядом потолок? Все просто — он чувствовал себя виноватым. А еще глупым и не умеющим держать собственные эмоции под контролем. Он невероятный идиот, который поддался чувствам, позволяя себе совершить ужасно опрометчивый поступок. Ханагаки Такемичи целовался с Сано Манджиро. Не просто целовался, а буквально пытался раствориться в этом человеке, зарываясь пальцами в белые волосы, сжимая крепкие, но такие худые плечи. Глупо отрицать, что ему понравился этот поцелуй. Он желал его, грезил, ему снился этот момент в самых мокрых и непристойных снах, но он так старательно избегал даже мыслей о том, что это может произойти, ведь чувства эти, как бы клишировано это не звучало, — неправильные. И дело даже не в том, что Манджиро убийца, преступник и Глава крупнейшей мафиозной группировки Японии. Дело не в том, что у Сано проблемы с головой и не в том, что Ханагаки опять наступает на ржавые грабли, повторяя опыт с Артуром, нет. Дело было в том, что Манджиро, в первую очередь, являлся клиентом Ханагаки и тем, кто в один солнечный день, должен был его убить. Такемичи уже давно перешел эту черту «клиент-слушатель», но все еще не понимал, в какой конкретно момент это произошло. Когда все пошло не по плану? Когда он почувствовал, как сердце заходится нежным трепетом при одном только взгляде черных глаз? Почему не остановил себя, не запретил влюбляться? И что теперь с этим чувством делать? Такемичи вздыхает, переворачиваясь на живот. Он рассматривает собственные пальцы рук, что все так же, с того самого вечера, мелко подрагивают и касается ими опухших, от вечных покусываней, губ. На них фантомом лежит тяжесть поцелуя. — На вкус как яблоко. — Шепчет, усмехаясь этим мыслям. Видимо те десерты, что они ели, были именно с яблоками. Он проводит пальцами по верхней губе, в попытке отыскать небольшую трещинку, оставленную чужими зубами, ведь Манджиро, как выяснилось, целуется очень жадно, немного больно и остервенело. Такемичи в тот момент предположил, что ему просто не хватает чужих прикосновений. Наверное, сложно оставаться особняком в глазах подчиненных, когда твоя истинная натура так отчаянно ищет ласки и чужого тепла. Такемичи вздыхает и возвращается в прежнее свое положение — на спину, раскинувшись на кровати морской звездой. Он не помнит в какой момент они отстранились друг от друга, не помнит, как вскочил с лавочки отпрянув так резко, что запутался в собственных ногах, и когда именно Сано подхватил его под плечи, чтобы Такемичи не упал, прочесав носом асфальт парка. Не помнит, когда к ним подошел Такеоми, и когда его отвезли на базу. В какой момент он запер комнату? Все это картинками мелькало перед глазами без четких временных границ, словно в замедленной съемке. Щеки Ханагаки неумолимо краснели от любых воспоминаний о Манджиро в тот вечер, и он ругал себя за эту слабость. Нельзя было позволять ему вступать за эту границу личного пространства, нельзя было подпускать слишком близко, нельзя было привязываться. Он не должен был искать в этом человеке хорошее, но искал, копался в грязи его прошлого до того самого момента, пока он сам не начал показывать ему эту гниль. — А самое паршивое в этой истории то, — потолок молчит и Такемичи считает его лучшим собеседником, единственным, кто не осудит и не выскажет своего мнения по этому поводу, — что сам Манджиро вряд ли чувствует тоже, что и я к нему. — Такемичи прикрывает глаза, желая погрузиться в темноту, но солнце за окном давно взошло, освещая комнату. — Наверняка ведь действовал на простом рычаге «Хочу», без всякого подтекста. И от собственных слов становится до ужаса неприятно, больно и зябко. Конечно же Манджиро к нему ничего, кроме банального любопытства, не чувствует, ведь за ним, за Такемичи, так весело наблюдать. За всеми его бестолковыми попытками спасти того, кто не хочет принимать помощи. — Сука. — Рука тянется к ближайшей подушке, чтобы приложить ее к лицу и закричать в мягкую обивку. — Я же и впрямь влюбился. — Такемичи ругает себя за эти чувства, ведь невзаимная любовь — самая страшная пытка. — Я просто идиот. Радио на столе, которое не выключают уже неделю, тихо шуршало помехами в такт коротким всхлипам парня.

***

В этой спальне темно и пусто. Наверное, такая же обстановка сейчас располагается и в душе Манджиро. В этой комнате, в которой он практически не ночует, всего-то и есть, что широкая, трехместная кровать, — Манджиро ненавидит, когда мало места, — небольшой деревянный комод с вещами, да пару прикроватных тумбочек. Плотные шторы преграждают яркий дневной свет так же хорошо, как Майки портит жизнь людям вокруг. Аллегория эта смятая, притянутая за уши, но так хорошо передающая суть происходящего. Сано Манджиро никогда не отказывался от своих слов и никогда не стыдился своих поступков. Он всегда жил с четким осознанием того, что себя стыдится бессмысленно, как и того, что ты делаешь и эти мотивы всегда подкреплялись двумя простыми фактами: первый — даже если ты оплошал, то в тот момент, пока ты это делал, ты считал себя правым, а значит, сожалеть об этом бессмысленно, и второй — когда ты что-то делаешь, следует подумать об этом действии дважды и, если другого варианта не находится, то какая уже к черту разница, что ты там натворил? Извлеки урок и шагай дальше. Жаль только, что в отношения с людьми эти правила не работали. Он поцеловал Ханагаки. Поцеловал потому, что хотел это сделать и думал об этом непростительно долго. Захотел — сделал, вот и вся философия его жизни. Плохо только, что он не взял в расчет мнение самого Такемичи по этому поводу. Манджиро сидел на краю собственной кровати, поглаживая большими пальцами костяшки рук. Он не был тем, кто задумывается о чувствах других. Уже давно нет. Но, от чего-то, сейчас, вспоминая перепуганные голубые глаза и эту неуклюжую попытку Такемичи сбежать из парка, подальше от Манджиро, заставляли его задуматься о том, а правильно ли он поступил? Он ведь даже не спросил Ханагаки, согласен ли он вообще на этот поцелуй? А нужно ли вообще о таком спрашивать? Не правильнее ли действовать по наитию, на эмоциях, опираясь на собственные ощущения? Сано не знал. Он, если уж быть совсем откровенными, никогда раньше никого не целовал. Нет, ни в этом смысле, у него были разные партнеры, и в жизни своей, чего уж там умалчивать, он многое попробовал, но он никого из них не целовал. Не целовал из желания поцеловать, прильнуть к чужим губам, ощутив их вкус. К Такемичи его тянуло, тянуло так, как ни к кому раньше. Он хотел его себе. Хотел, чтобы тот сидел рядом, хотел слушать его бурчание на ухо, хотел трогать, хотел, чтобы, вы только подумайте, трогали его. К Ханагаки тянуло. Тянуло неестественно сильно и объяснению этому нет. Манджиро выдыхает и вздох этот эхом бьется о голые стены. Похоже он все испортил. Испортил то, что еще даже не началось. Он смотрит на собственное отражение, в небольшом круглом зеркале на прикроватной тумбе, и усмехается уголками губ, замечая, как блестят его глаза в те частые моменты, когда он думает об этом несносном иностранце. Другие тоже видели. Видели, но молчали, не желая спугивать удачу, ведь все заметили, как Сано в последние годы совершенно перестал себя контролировать, он не отдавал приказы, редко участвовал в вылазках, да и в целом стал походить на живого мертвеца и всех это настораживало, всех, кроме Санзу. Но подчиненные молчали, не решаясь высказать этого вслух. Молчали все, кроме Такеоми, так отчаянно таскавшего весь этот год все новых и новых специалистов, что могли бы помочь Манджиро вылезти из этой ямы дерьма. Никто из них не справился. Кроме последнего. И кто бы мог подумать, что для возвращения прежнего Непобедимого Майки (или, если уже на чистоту, хотя бы его крупиц), ему просто нужно было влюбиться? Двери комнаты открываются, впуская в нее слабый коридорный свет вместе с высоким, хмурым человеком. Такеоми своим привычкам не изменял, он всегда приходит вовремя, всегда по часам, до ужаса четко. Манджиро позвал его полчаса назад, давая на все про все тридцать минут и вот он, здравствуйте, не задержался и на секунду. — Я не буду говорить, что ты поступил глупо. — Такеоми тихо рычит и двери за его спиной закрываются. Манджиро на эту фривольное высказывание закрывает глаза. Все же он и вправду становится мягче, а всему виной один лишь человек. — Нет уж скажи. Манджиро поднимается на ноги, подходя к комоду. Ему нужно переодеться в привычную ему черную водолазку с брюками, а то белая футболка как-то сливается с кожей. Такеоми вздыхает так тяжело и устало, что Майки чудится, если ему не поднести стакан воды, мужчина задохнется. Но нет, Акаши выпрямляется, горделивым орлом вскидывая голову и перешагивает к окнам, чуть приоткрывая шторы, желая рассмотреть улицу перед зданием. — Вас видело слишком много людей «Бонтен», Майки. — В ответ ему только и пожимают плечами. — Пойдут слухи, Майки. — Такеоми отлипает от созерцания улицы, чтобы повернуться к своему Боссу лицом. — Это ударит по твоей репутации. — Что именно по ней ударит? — Водолазку он натягивает прямо поверх футболки. Опасения Такеоми кажутся ему глупыми и необоснованными. В его, в Майки, превосходстве никто не усомнится, даже если бы Сано посреди улицы изнасиловал ребенка. От этой мысли затошнило и Манджиро тряхнул головой, в попытке от нее избавиться. Мерзко. — Не все любят геев. — Такеоми подходит ближе, останавливаясь у изголовья кровати, ближе к выходу. — Особенно в преступном мире. Манджиро на это лишь снова пожимает плечами. Разочаровывать Акаши не хотелось, но, как не странно, среди верхушек преступных банд удивительно часто встречались люди с разным типом ориентации, так что все это негодование Такеоми было надуманным. Старикашка слишком переживает о мелочах. — Хочешь сказать, что ты перестал меня уважать после этого случая? — Майки откровенно издевался над нахмурившимся подчиненным. — Я и раньше знал о твоих увлечениях. — Такеоми хрустит шеей, открывая двери комнаты, чтобы выпустить из нее переодевшегося Сано. — Но лучше задумайся над тем, где и кого целовать. — Ты мне указываешь? Не много ли ты стал себе позволять? — Майки говорил это без злобы или строгости, погруженный в свои собственные мысли, но, для чистой профилактики, припугнуть мужчину стоило. Со стороны шрамированного слышится тяжелый вздох. Такеоми думает над тем, чтобы просто повеситься, и более не участвовать в этой лотерее эмоций Босса. — Когда мне привезти Такемичи к месту? — Все же, вызвали его по делу, а не просто поиздеваться. — Час. — Майки задумывается над тем, что ему бы стоило подумать об этом раньше. — Часа будет достаточно. Ему нужно поговорить с Такемичи, который уже целые сутки не выходит из комнаты и для этого он решил вспомнить прежние свои способы, заставляющие людей с ним разговаривать. Исключая насилие, конечно же.

***

Такемичи чувствовал себя гусеницей, закутавшись в одеяло с головой. Или сосиской в тесте, он и сам еще не решил, чего ему хочется больше: на природу или есть. Мысли крутились в голове назойливым роем мух не давая заняться своими делами. Ханагаки думал над тем, что с Манджиро ему все же поговорить придется, только вот совсем непонятно, как этот их диалог стоит начать. Такемичи знает, что он чувствует, это была смесь негодования, отчаяния и такой неприятной боли в груди, которую люди называют «сдохшие в животе бабочки». На самом деле, это то еще заблуждение, все эти клишированные признаки влюбленности, по типу тех же бабочек в животе, и головокружения, — просто миф, ведь настоящая любовь, к тому самому человеку, что, как говорят старики: «предначертан тебе судьбой», проявляется иначе. Это не что-то необъяснимое, а до ужаса простое: тебя просто тянет к нему или к ней, тебе комфортно рядом с этим человеком и в нем так и хочется захлебнуться с головой. Такемичи хотелось захлебнуться в Манджиро. В его темных, совершенно черных глазах. Ханагаки романтик, но никогда у своих возлюбленных он не требовал чего-то необыкновенно-волшебного. Ему просто нравилось слушать хриплый голос в трубке телефона ранним утром, перед тем как уйти на занятия. Ему нравилось ощущение того, что человеку хочется его радовать, удивлять и когда делает он это чуть чаще, чем раз в месяц.Такемичи любил любить. Ему до ужаса приятно дарить свое тепло и так же приятно получать его взамен. С Манджиро так не получится, и он это понимал. Прекрасно осознавал, насколько же сильно их отношения обречены на провал, но от чего-то сейчас, уткнувшись носом в одеяло, мечтал об обратном. Так глупо и наивно веря в самый красочный исход этой мрачной истории. В двери ему стучат. Стучат настойчиво, требовательно и гулко. Его не трогали весь день, а сейчас, видимо, у кого-то лопнуло терпение. Такемичи выкарабкивается из одеяла, путаясь в простынях. Кажется, у него в пододеяльнике застряла нога. А в дверь все стучат, и он тихо скулит. — Да сейчас я открою, я застрял. Ханагаки позорно падает с кровати так и не выпутав лодыжку из этого вороха тканей. Поэтому он принимает тактическое решение позаботиться об этом после того, как откроет двери. На пороге его встречает такой родной и любимый Такеоми. Кажется, единственный, к кому Такемичи привык полностью. Мужчина обводит его скептическим взглядом, с трудом сдерживая ползущую на лицо усмешку. Ханагаки стоит перед ним в мятой, дырявой на подоле футболки, с лохматыми волосами, красными, очевидно от слез, глазами, босой и одной ногой в одеяле, кубарем съехавшим за ним с кровати. — У тебя пять минут чтобы привести себя в порядок. — Такеоми решает обойтись без приветствий. Он отходит к двери, под возмущенный возглас Такемичи (который уже должен был привыкнуть к подобным ситуациям), и еще раз осматривает парня, недовольно цокая языком. — Десять. Я даю тебе десять минут. — Дверь он за собой закрывает с завидным изяществом. — Вот так меня и вывезут в лес. — Такемичи старательно стряхивает с ноги злосчастное одеяло. — Грустным лицом, но с чистой жопой. В ванную он плетется похрамывая.

---

В машине пахнет сигаретами и кофе. Такемичи впервые, за все пребывание в «Бонтен» едет на переднем сидении, а Такеоми впервые ведет при нем машину. Едут они в гробовой тишине. Такемичи правда пытался вякнуть свои неуверенные вопросы, в попытке выяснить куда конкретно везут его тушу, но его заставили заткнуться одним лишь взглядом. На самом деле ему бы хотелось поговорить с Такеоми о произошедшем в парке, ведь он невольно стал свидетелем той, хочется сказать «романтичной», но скорее уж неоднозначной сцены. Однако Акаши тему эту не затрагивал. Было ли здесь дело в его тактичности или отвращении вопрос третий, но факт остается фактом, сам он этот диалог не начнет. За окном, полосатой рябью, проносились высокие небоскребы Токио, оживленная трасса и вот они выехали к реке, объезжая ее, двигаясь в сторону какой-то посадки. Шутка про лес медленно прекращала казаться Такемичи шуткой. — Решили убить меня за поцелуй с Манджиро, да? — Вопрос вырывается быстрее, чем он успевает его правильно сформулировать. Такеоми на эту реплику лишь усмехается, чудом не выронив из стиснутых зубов недавно подпаленную сигарету. — Если бы Майки приказал тебя убить, я бы сделал это, не выходя из отеля. — Такеоми говорил это искоса поглядывая на покрывшегося мурашками Такемичи. Он бы действительно смог застрелить Такемичи? Наверняка да. Даже несмотря на то, как он, сам не заметив, успел привязаться к парнишке, ведь приказ, насколько бы жестоким и бьющим по собственному сердцу он не был, есть приказ. — К нему меня везете, да? — Догадка всплывает сама собой и кажется Ханагаки ужасно очевидной. Такеоми кивает. Конечно же к Манджиро, а не на конную прогулку. Такемичи от этого немого ответа легче не становится. Не готов он разговаривать с Сано. Не готов оправдываться или лгать, не хочет слышать сухое «мне просто захотелось», с таких, как оказалось, мягких губ. Ему бы чуть больше времени для осмысления ситуации, чуть дольше посидеть в комнате наедине с собой, но времени у него нет. Машина тормозит на пустые стоянки у высокой каменной лестницы. Такеоми из авто не выходит, перегибаясь через сидушки, открывая Такемичи дверь с внутренней стороны. Ханагаки смотрит на него с искренним непониманием. Это его так на волю выпускают или нужно дождаться указаний? Такеоми вздыхает, совершенно не удивляясь реакции парня. Что же, после всего, что он пережил в «Бонтен», такой жест «свободы», наверняка выглядел для него странно. — Поднимешься верх по лестнице к храму, там тебя, прямо у ворот, ждет Майки. — Такеоми выдерживает паузу, разглядывая ступени через тонированные стекла своего автомобиля. Ему сказали не лезть и следить за округой, значит так он и сделает. Не хотелось бы стать свидетелем чего-то большего, чем просто поцелуй. — И не вздумай удрать. Это он говорит, как раз, когда у вылазившего из машины Такемичи, возникла мысль о внеплановом побеге. Ханагаки кратко кивает, захлопывая за собой дверцу. Вокруг него лишь стоянка, лес, шум города где-то вдалеке и высокие, каменные ступени. К ним он подходит чуть пошатываясь. Там, наверху, его уже ждут и ждут по неизвестному ему поводу. Может Манджиро хочет с ним поговорить о произошедшем? Или просто в очередной раз сказать о том, что он просто не понимает собственных чувств и не знает, что его движело в тот вечер. Возможно он попросит Такемичи больше не вспоминать о произошедшем, а возможно просто прекратит их сеансы. От последнего стало по паскудски неприятно. Ханагаки нравились эти встречи. Не все, с некоторыми он вспоминает, задержав от страха дыхание, но не все они были таковыми. На многих Манджиро открывался ему все с более и более новой стороны. С каждым новым шагом, они становились ближе друг к другу. Откровеннее, честнее. И так, медленно, но верно, Ханагаки и влюбился в столь неоднозначного персонажа. У которого было тяжелое, тянущее ко дну прошлое, скользкое, весьма сомнительное настоящее, и туманное будущее. Если сеансы прекратятся Ханагаки ведь наверняка убьют. От этих мыслей он тормозит на середине своего пути к храму. Лес вокруг шумит от порывов теплого, практически летнего ветра и шум этот успокаивает. Он ведь знал, что вся эта история закончится его смертью. С самого начала знал: как только эти люди перестанут нуждаться в его услугах — ему прямая дорога в ад, от меткого выстрела в голову. Такемичи вздыхает, желая поскорее преодолеть эти оставшиеся ступеньки. Не боится он смерти. Ему все равно уже нечего терять. Поднимает голову, как только переступает небольшой порожек, чтобы оказаться под деревянной аркой храма. Храм выполнен в лучших японских традициях. Он был сделан из тщательно залакированного дерева, с высокими балками и выгнутой крышей. На дверях красовались затейливые узоры, которые наверняка несли в себе какой-то скрытый смысл. Храм, пускай с первого взгляда и не скажешь, был заброшен. Местный колодец, который обычно заливали святой водой, был высушен, на стенах самого храма разрасталась плесень, да и само место выглядело каким-то печальным, холодным и забытым. Наверное, поэтому Манджиро, стоявший чуть поодаль главной арки, так гармонично смотрелся на переднем плане этого, когда-то священного, места. Он смотрел на Такемичи задумавшись о чем-то своем и Ханагаки готов поклясться, что во взгляде его плещет печаль. К мужчине подходить он не торопится, но вспоминая о нетерпеливости Майки, быстро преодолевает то незначительное расстояние между ними. Манджиро наблюдает за ним молча, даже когда Ханагаки тормозит в паре шагов от него. Сокращать дистанцию они не торопятся. — Пойдем. — Майки говорит это тихо, сворачивая к небольшому ряду столиков, когда-то служивших торговыми точками для сувениров и прочей атрибутики храма. Теперь же они пустовали. На одном из столиков, что располагался ближе всех к ним, стоял термос с двумя бумажными стаканчиками. Ханагаки с интересом наблюдал за медленными движениями Манджиро, что, открутив крышку термоса, принялся по очереди заполнять стаканчики какой-то красной жидкостью. Он тянет один из стаканчиков Такемичи, который, от столь неожиданного жеста, мелко вздрагивает. — Я не сделаю тебе плохо. — Манджиро говорит это устало. Ему так надоело, что Ханагаки шугается от каждого его действия. Наверняка на это была своя причина, к примеру, его бывший сумасшедший парень, но, когда такое происходит, об этом как-то забываешь. Такемичи на эту реплику лишь щурится, принимая из все таких же, даже в весенний зной, холодных рук стаканчик. — Вы про моральную или физическую боль? — И вот он вновь переходит на формальности. Манджиро бы усмехнулся, если бы Такемичи спрашивал его об этом не с таким серьезным лицом. — О любой. И губ Ханагаки касается слабая, мягкая улыбка ведь ему так хочется верить в эти слова. Ему хочется верить Манджиро, и хочется, чтобы тот доверял ему. Как жаль, что он еще не понял, насколько же сильно Майки уже открылся и скольких усилий ему это стоило. Такемичи тянется в стаканчик, желая вдохнуть исходивший от него терпкий аромат. Это был шиповниковый чай, такой, какой варил ему дедушка в далеком, далеком прошлом. — Это один из храмов Мусаси. — Манджиро начинает свой рассказ с трудом оторвав взгляд от покрасневшего, от горячего пара чая, кончика носа Такемичи. — Здесь и была основана «Тосва». Она была для меня больше, чем просто группировка. — Уголки его губ трогает слабая, печальная улыбка. — Мы были семьей. Манджиро долго думал о том, нужно ли рассказывать это все Такемичи. Ему хотелось довериться, в кой-то веки позволить кому-то увидеть главную его слабость, и он решил, что этим человеком должен стать Ханагаки, ведь именно он приоткрыл для него эту завесу прошлого, пробуждая в нем все те, давно утонувшие в пучине жестокости жизни, чувства. Ханагаки слушал внимательно, подступив чуть ближе, словно опасаясь упустить любую его интонацию, любой неосознанный жест или вздох. Его позвали сюда, чтобы доверить сокровенную тайну, и эта мысль грела лучше любого чая. — Почему ты решил создать «Бонтен»? — Такемичи подходит ближе, становясь ровно напротив Манджиро, отставляя свой стаканчик на деревянную поверхность стола. — Думал, что так сможешь сохранить часть «Тосвы» в себе? От догадливости Такемичи иногда хочется спрятаться. Слишком уж он проницательный, но, наверное, это и есть та причина, по которой Майки к нему тянет. С ним можно упускать некоторые неприятные моменты, ведь он сам о них быстро догадается. С ним просто. С ним по-настоящему хорошо. — Я мечтал создать собственную эпоху гопников. — Фраза эта выходит печально-веселой. Взгляд его тормозит на розоватых пухлых щечках Ханагаки и он не смеет отказывать себе в желании прикоснуться. Такемичи не отстраняется, не отводит глаза, а просто надеется на то, что Манджиро сам, без лишних вопросов, догадается объяснить свое поведение. И он догадывается. — Я долго думал над тем, что с тобой не так. Почему я, — он прикусывает язык, опасаясь сказать лишнего, но после, сдается. Сегодня он хочет быть откровенным настолько, насколько с его покоцанной душой это возможно. — Почему я так стремлюсь оказаться рядом с тобой и почему мне хочется, чтобы ты был моим. От этой реплики внутри все сжимается и Ханагаки силится от смущения не ляпнуть очередную глупость, в своей привычной манере. Майки отставляет стаканчик с нетронутым чаем в сторону и теперь, на щеки Такемичи ложится и вторая ладонь. — Потому что ты пахнешь моим прошлым. Потому, что ты позволил мне вспомнить то, от чего бы сам я бегал еще очень долго. — Манджиро наклоняется ближе, чтобы упереться лбом в переносицу Такемичи. — Мне нужно чтобы ты оставался рядом со мной. — Я, вроде, и не собирался убегать от тебя. — Такемичи шепчет это тянясь к светлой макушке мужчины. Волосы у Сано мягкие, шелковые. — Я буду рядом столько, сколько потребуется. — Даже если на это уйдет вся его жизнь. Манджиро благодарен ему за то, что от него не отстраняются, не заставляют говорить лишнее и не задают неудобных вопросов. В объятиях Ханагаки хорошо и тепло, а сейчас ему большего и не нужно, ведь впервые за долгое время он может не скрывать того, как же сильно он любит прикосновения. Такемичи думает о том, что ему бы следовало рассказать Майки о нависшей над его жизнью грозной тучей Кисаки, что непременно проявит себя в скором времени. Но он молчит, боясь все испортить. Позже он обо всем расскажет Манджиро. Позже они это обсудят и Такемичи наверняка наругают за молчание, но это будет потом, а сейчас просто хотелось насладиться молчанием. Чай в стаканчиках давно остыл и пить его теперь, наверное, будет просто невозможно…