О бесах окоянных и непостижимых свойствах самокруток

*(не)тем временем* Немецкая слобода, 7198г.       Из кабака на всю округу раздавались шум и музыка. Громкий смех взрезал ночную тишину, а алкогольный шлейф тянулся аж до берега Яузы. Ветер разносил отголоски, судя по всему, веселой гулянки, чуть ли не по всей слободе. Из небольшого окна деревянного двухэтажного строения, кое, собственно, и являлось местным увеселительным заведением, на скудно освещенную улицу с грохотом вылетела полупустая бутылка из-под водки, разбившись на мелкие зеленые осколки, которые затерялись в такой же по цвету траве, оставляя после себя лишь витающие в воздухе 40 градусов (не)Цельсия. Вслед за бутылкой, только уже через дверь, вылетел, выкрикивая проклятья на своем языке, какой-то пьяный немец, и, на ходу поправляя парик и потирая ушибленную спину, умчался в ночь. Вслед тому тоже донеслось пару «ласковых» уже от другого мужчины в парике и дверь захлопнулась.       За одним из столов у окна, куда вернулся тот немец, и откуда, собственно, шла большая часть шума, вальяжно расположились двое подвыпивших парней, что-то увлеченно обсуждая. — Ишь ты, осмелел, — буркнул мужчина в парике, плюхаясь на скамью, — будет знать, как поставки срывать.       Он залпом опрокинул рюмку водки. — Франц Яковлевич, ну что вы, в самом деле, никуда ваше вино не денется. А ежели денется, то хоть на Ивана Купала трезвым придете, а то вдруг чего, чай спирт в огне хорошо горит. — отхлебнув немного из своего бокала съехидничал один из парней, на что сразу получил легкий подзатыльник от Франца. — Алексашка, молчал бы. Буду я еще через костры сигать… — А от чего ж не будешь? За канатами в речку сигал же — раздался голос второго парня, после чего оба юноши засмеялись. — Ну знаете, Петр Алексеевич, ежели ваша ватага и в костер канаты обронит, то сами за ними и сигайте — беззлобно ответил Лефорт, после чего тоже заулыбался. ***       Звуки расстроенной скрипки раздавались на весь кабак, наигрывая какую-то протяжную и, по идее, драматичную мелодию, на которую всем было наплевать. Отовсюду слышались тосты, смех и звон бокалов. Эти стены словно пропитались табаком и алкоголем, деревянный пол, исщербленный каблуками европейских туфель, запомнил каждый дикий танец, а бокалы со сколотыми ободками слышали много чужих жалоб и радостей. Здесь часто устраивали гулянки без повода, хотя, если подумать, он для этого был и не нужен.       За последние несколько лет в кабаке появилось, как минимум, ещё два постоянных посетителя, которые, как раз-таки, и сидели рядом с главным кутилой Немецкой слободы — Лефортом на скамейке у окна, гремя бокалами и громко переговариваясь. Один — чересчур высокий, узкоплечий, с немного странными пропорциями тела, серо-голубыми глазами, темными небольшими усами и волосами до плеч. Другой же был много ниже, среднего роста, нормального телосложения, обладал русыми волосами, карими глазами и хитрым взглядом. Одеты были по-простому: обычная грубая рубаха, наспех подпоясанная плетеным шнурком, холщовые порты с небольшими карманами и кожаные сапоги. Сразу было и не сказать, что парни были далеко не простыми крестьянами и являлись, фактически, первым государственным лицом и его близким другом. В прочем, на Кукуе этот факт был всем давно известен, ведь это самое «государственное лицо» жило буквально через реку, в Преображенском, на протяжение семи лет и каждый раз являло себя миру отнюдь не в атласных одеждах. А в последнее время, после свержения своей сестры Софьи, оно и вовсе зачастило ходить по местным кабакам и водить дружбу со «светскими львами» и их камердинерами.       Алкоголь ударял в голову молодому царю, принося с собой одновременно расслабление и жгучее желание вскочить и начать вертеться волчком прямо тут. Слишком много энергии, слишком душно. Петр просто буравил взглядом стол, чувствуя нарастающее желание чем-нибудь заняться, но при этом он не ощущал в себе воли даже пошевелить головой. Неловкая пауза в их общей беседе, казалось, длилась несколько минут, пока кто-то не пихнул парня локтем: — Мин херц, — раздался заплетающийся Алексашкин голос прямо у Петра над ухом — пойдемте станцуем? — Совсем дурак? — в таком же тоне протянул тот, хотя по легкой улыбке на его лице было видно, что предложение ему понравилось.       Лефорт куда-то отошел, оставив парней на произвол судьбы и выпитого алкоголя. Скрипка заиграла живее, и эти звуки стали хотя бы отдаленно напоминать танцевальный ритм. Парни, как по команде, вскочили со скамьи, попутно столкнувшись друг с другом плечами и, пошатываясь, вышли из-за стола прямо в центр первого этажа, где уже отплясывало пару немцев. Кинув друг на друга и по сторонам несколько неловких взглядов, юноши начали в точности повторять движения танцующих: сначала медленно и неуверенно, а потом все быстрее и быстрее, постепенно улавливая ритм и мелодию этой многострадальной скрипки.       Вернувшись в кабак, Франц с удивлением застал следующую картину: государь с его бывшим камердинером, залезшие на один из столов в центре комнаты, кружились друг с другом под локоть, то и дело меняя направление. Все это танцевальное непотребство сопровождалось одобрительным этюдом скрипача-самодура и громкими аплодисментами со стороны остальных посетителей. С гордостью подумав «meine Schule», Лефорт вернулся к их столу.       Вскоре, смеясь и в шутку пихая друг друга, разгоряченные парни вернулись обратно за свой стол и снова уселись рядом, руками обмахивая себе лицо и утирая лоб. — Хореографией увлекаетесь, Петр Алексеевич? — усмехнулся Лефорт, заинтересованно смотря на царя. — Учусь у лучших. — с пьяной улыбкой ответил парень, рукой заправляя влажные волосы назад. ***       На дворе уже стояла глубокая ночь. Посетителей в кабаке заметно поубавилось. Даже таких привычных фальшивых нот скрипки больше не было слышно. В тусклом свете еще недогоревших свечей плясали длинные тени, устраивая собственный праздник со своей музыкой, сотканной из стрекотания кузнечиков и легкого шелеста листвы за окном. — Завтра на Плещеево поедем. — лениво допивая содержимое своего бокала, уставшим голосом сказал Петр. — Теперь только за парусами дело станет, и можно будет спускать. — Урааа…ик… — глухо донеслось из-под стола.       Парень с удивлением заглянул под стол и, обнаружив там Меншикова, вытянул его обратно чуть ли не за шкирку. — Ей Богу, ты как Ромодановский на Пасху. — хихикнул Лефорт, помогая государю затащить блудного Алексашку обратно на скамью. Тот, в свою очередь, отряхивая рубаху от пыли, только хмыкнул, продолжив в пол-уха слушать пространные рассказы друга о будущем флоте и парусах. — Значит, приказ отпи…сать, чтоб завтра тюки с тка…нями были. — язык Петра заплетался, а голова шла кругом. Он слишком пьян, но ему не привыкать. Но поехать проверять верфь надо, пропадут ведь, аль чего не так прибьют, привяжут, положат, а потом флагманский корабль даст течь и прощай наш русский флот, а еще ведь турки эти…       Парень схватился за голову, с силой давя на виски, словно стараясь заново собрать по кусочкам раскалывающуюся часть тела. Слишком жарко. Надо идти. Он не встанет на следующее утро, а может и вообще никогда больше. Мать, наверное, волнуется. А если Дуська опять что учудила или не следит за сыном? Слишком много мыслей. Надо идти. Надо… — Мин херц…ик… что с вами? — Алексашка опять подал признаки жизни голос, аккуратно касаясь спины друга и легонько тормоша того за плечо. — Ничего… просто…выйти…- выдавил из себя Петр, неловко поднимаясь из-за стола. Его натурально трясло. По правде говоря, Меншиков с Лефортом выглядели не лучше. Последний так вообще успел задремать прямо в сидячем положении, уткнувшись париком в стол. Кое-как разбудив швейцарца, компания, пошатываясь, вышла на улицу.       Свежий летний воздух обволакивал и дарил долгожданную прохладу. Едва заметный ветерок лизал лицо и руки, немного трепал волосы, внушал такую нужную мысль о спокойствии. Он разносил едва различимый аромат спирта и каких-то цветов. Петр вдохнул полной грудью. Хоть холодный и обжег его легкие, было ужасно приятно после затхлого воздуха кабака почувствовать что-то другое. Голова мигом опустела. Хотелось просто лечь на чуть мокрую и прохладную от росы траву, закрыть глаза и уснуть, ни о чем не думая.       Но одна мысль не давала юноше покоя. Куда податься? Домой — исключено. Там опять Дуська с расспросами пристанет, сына разбудит, мать поднимет, да и к тому же, в таком состоянии они бы ни то, что до дворца — до конюшни бы не добрались. Где-то на задворках сознания проскочила мысль о том, что рядом дом Франца, и пусть только попробует не принять настолько дорогих гостей. Увидев, что главный кутила опять задремал, Петр начал его тормошить: — Лефорт… — ноль реакции — Лефорт. — уже громче сказал парень, с силой толкнув того ногой в бок. Опять ничего… — Лефорт! Не проснешься — казню! — Петр уже отвесил мужчине увесистую пощечину. — Мин херц… — начал было Меншиков. — Молчать!       Наконец, мужчина приоткрыл глаза и встал с земли, потирая горящую щеку. И первым, что он увидел, было сияющее лицо Петра Алексеевича. — Сработало. — лучезарно улыбаясь констатировал тот. — Что сработало? — Лефорт непонимающе уставился на царя. — Да так… — загадочно улыбнулся парень и сразу сменил тему. — Ты мне вот что скажи, у тебя же тут хоромы неподалеку были, нам переночевать надобно, сам понимаешь… — Понимаю, Петр Алексеевич. — почесав затылок, ответил мужчина. — Ну-с, в таком случае позвольте проводить…       Лефорт отвесил шуточный поклон в сторону царя, и три фигуры шатаясь и поддерживая друг друга ушли по улице прочь.