City of Stars

Когда пианист едва ускоряется в своей игре, Чимин плавно следует за музыкой, протягивая спину чуть назад; исполосанная мозолями рука крепко держится за станок, пока он наклоняется все ниже и ниже: мышцы внизу живота напрягаются тугими канатными веревочками, слегка потрясываются, как будто бы их начинают с силой тянуть назад. Пак выдыхает, приподнимая ногу вперед, перед собой, тянет носочек остро-остро, почти что буравит тонкой невидимой линией в противоположной стороне дырку; правая рука плавно заходит за голову — каждый-каждый пальчик вытягивается вперед. Каждая-каждая клеточка в теле напряжена танцем и скользящими шелковистыми движениями. Чимин ныряет в размеренную музыку, проваливается, танцует меж фортепьянных нот, которые плавно выводит студент, рисуя ими, точно художник на полотне… Чимин выпрямляется, тянет шею, ножку ставит рядом — по ощущениям, она уже стальная, измотанная долгой тренировкой: не конечность уже, не средство передвижения или грубого неотесанного прямохождения, нет… это чуть-чуть больше — это инструмент изящного искусства. Мельком глядит на себя через зеркало: да не только ноги его… весь сам он и есть инструмент изящного искусства. Самодовольно улыбается, приподнимая подбородок: пухлые сочные губы довольно растягиваются, но взгляд почти сразу отвлекается от самого себя, перебираясь на открывающиеся белые двери за спиной. Он прекращает упражнение, разворачивается с удивленным немым вопросом на лице, чуть хмурясь: была договоренность… его особенная договоренность, что он может заниматься по вечерам отдельно от всех. Сам с собой. Студент за пианино тоже отвлекается, отворачиваясь, прекращая поток звуков: сразу становится как-то… неуютно. — Чимин, — качает головой наставник, перебираясь взглядом теперь на пианиста, — Юнги… Пак размеренно дышит, скованно кладет ручку на локоть, присматриваясь к преподавателю Сонхва, что аккуратно располагает руку на плече студента, с которым пришел — кажется, с курса старше… Чимин неловко смотрит на него, мельком-мельком рассматривая, понимая про себя, что такие в будущем становятся солистами в больших театрах: высокий, атлетичный и стройный, осанка королевская и лицо такое… предельно уверенное в своем превосходстве, даже через одежду видны рельефы крепких мышц, даже через кожу и кости чувствуется его осознание собственного изящества. — Этот двоечник будет заниматься с вами по вечерам, — Сонхва чуть пропихивает курсанта вперед, — вам есть, чему друг у друга поучиться. — Правда? — фыркает танцор, продвигаясь вглубь зала, немного растягиваясь, — он же с курса младше, чему я могу… — Хосок, — мужчина твердо перебивает студента, поднимает пальчик, — не смотри на то, что ты лучший на своем курсе, а он младше — не зазнавайся. Тебе еще многому нужно учиться… а знания могут быть повсюду. — Господин Сонхва, — неуверенно подает голос пианист, — я… вы же в курсе, что я больше не могу играть? — поднимается из-за сидения, не глядя на танцоров, — я… — Да знаю, я знаю, — преподаватель подходит ближе, укладывая руку уже на его плечо, — ты хорошо подумал? Это ведь такой риск, а у тебя такие… способности, такой талант, Юнги. — Вот поэтому у меня все и получится, — чуть горбится. — Ладно, но когда станешь этим… как его…? Айдолом? Не забывай про нас. — Классическую музыку я никогда не забуду, — кивает в сторону фортепиано, — наступит день, и я выступлю на сцене с оркестром, — смеется, уходя вместе с преподавателем — тот почти забывает про танцоров, останавливается почти на пороге, пропуская Мина в коридор: — Найдем вам нового пианиста… пока занимайтесь с магнитофоном или без музыки, — Сонхва вздыхает, — и… учитесь друг у друга каждую минуту, что вы вместе. Чон Хосок смотрит на Пак Чимина едва высокомерно, беззвучно фыркает, подходя к станку. Чимин молча отходит на другой конец зала — не будет он навязываться к этому зазнайке, пусть даже он лучший!

***

Не спина — литая негнущаяся сталь; руки растянуты в положении А, левая нога в плие, быстро выходит через пассе на релеве; руки закрывают грудную клетку, мышцы колит, тянет, хоть Чимин и чувствует внутреннее напряжение, держит их так, будто по ним стекает ручеек, держит так, будто, если сделает хотя бы одно неловкое движение локтем — этот Чон его не просто засмеет, он… навсегда потеряет к нему уважение. Вот уже неделю они занимаются так: пыхтят в одном зале, молча смотрят на упражнения, а потом… тайком… смотрят уже не на технику, а… друг на друга. Подглядывают за напряжением мышц и за изгибами тела, подглядывают за тем, как опадают влажные волосы на блестящее от пота лицо, как быстро вздымается грудь от напряжения… Чимин на мгновение жмурится — пытается не думать о Хосоке; правая пяточка его тянется наверх, взгляд перед собой зафиксирован — он ловит точку, на которую равняется, сдавленно дышит. Он повторяет упражнение, тянет правый носочек дотягиваясь до ямочки у левого колена, рисуя по воздуху, и будто не нога у него — тоненький грифель карандаша, прочерчивающий идеальную линию. Резкий поворот вокруг оси, форс руками, а макушка все тянется и тянется выше; тело поворачивается быстро, но голова еще быстрее: сначала она смотрит на точку перед собой почти до предела, почти уже чувствуя неудобный укус в шее, потом резко прокручивая ей, опять впиваясь глазами в стык в стене. Нога опять назад, руки опять разведены в стороны и вновь плие, и вновь нога в релеве через пассе, но теперь пируэт эволюционирует — становится грандом: при развороте ножка поднимается почти на девяносто градусов вбок, скользит по пространству, затем опять занимает исходную позицию. Чимин, наконец, забывает о занозе, что въелась в затылок — Чон забывается на самое мгновение, на то мгновение, что он крутит гранды, впивается своими движениями в музыку, и пропускает все… все, что происходит, через себя — плавные переливы музыки из старенького шуршащего магнитофона поднимают его руки наверх, кисти нот поворачивают его торс, октавы объятиями кружат его в зале — на самую секундочку, на самое мгновение он вдруг больше не в этом зале, не в этой школе, даже, скорее всего, не в этом мире: музыка забирает его полностью, и он покорно отдает свое тело в ее руки — его кружит, кружит, кружит в пируэтах… …И он почти вдруг падает, возвращаясь в исходную позицию, неосторожно теряет равновесие, неаккуратно останавливается, лишь в последний момент ставя опорную ногу назад: грудь быстро поднимается, пока щеки наливаются красным стыдом, ведь он чуть было не упал, потому что… …Этот Чон Хосок встал на место его опорной точки. Потому что глаза Чимина вдруг приземлились в высокого танцора с колючей розовой улыбкой и глазами, в которых вдруг можно разглядеть интерес, который он маскирует за настырной уверенностью в собственном превосходстве. Если глаза, попавшие в чужие глаза, чуть было на заставили тело рухнуть, то эта невидимая непробиваемая уверенность, почти что тоже заставляет упасть на колени и склонить голову. — Так вот оно что-о-о… — тянет Хосок, выдыхая, и с выдохом этим вся его напыщенная лукавость вдруг… почти исчезает, — вот, о чем говорил Сонхва. — О чем…? — неуверенно танцор отходит от середины зала, тянется к полотенцу, чтобы стереть пот с шеи, но вдруг почти немеет, потому что Хосок следует за ним. — Так ты не знаешь? — он усмехается, опираясь локотками на станок, видит, как Чимин неловко крадется к нему взглядом, но почти сразу же прячется в полотенце. — О чем мне знать? — Не все же мне сразу тебе рассказывать, — Хосок ухмыляется, — тогда не будет никакого смысла в нашей учебе, — он чуть отходит, потягивая мышцы. Настырный взгляд, как будто не слушается Чимина — ползет за студентом украдкой, хватается за его острые плечики и широкую подтянутую спину; два широких шага, и Чон в углу зала репетиций; Чимин едва прикусывает губу, переводит взгляд прямо перед собой, но внимание все его в самом уголке, самом краешке, именно там, где стоит вытянутый юноша — он игриво улыбается, режет острыми скулами и подбородком воздух, расправляя тонкие грациозные руки. Раз, два… Он взмывает вверх перышком, тело разворачивается в диагональю воздухе, пока одна нога переносится через другую, пока он парит в воздухе, и делает это он так плавно и четко, что Чимин приоткрывает рот; Хосок заканчивает свой револьтад четким приземлением на ногу: на лице все еще укалывающая уверенная улыбка, взгляд только на Чимина — он хотел, чтобы младший это увидел. Увидел эту легкость и плавность… уверенность движений. — Ладно, — ухмыляется Хосок, — я тебе… приоткрою то, что понял. Хосок разворачивается к нему спиной, тоже берет полотенце, вытирая лоб. — Ну… — жмется, жуя язык, — что же? Чон чуть поворачивает голову в его сторону, насаживает звуки голоса на губы: — Ты очень красивый, Чимин, — отходит от станка, — вот, что я понял.

***

Заниматься по вечерам становится труднее, и не потому что Чон Хосок постоянно на него смотрит. Заниматься по вечерам становится труднее, потому что он сам постоянно смотрит на Чон Хосока. Сердце неминуемо колеблется, когда парень проскальзывает рядом, и Чимин чувствует жар его разгоряченного тела. Мышцы теперь натягиваются не канатными плотными тросами от напряжения физическими упражнениями, но тонкими склизкими воющими струнами от волнения чего-то… неосязаемого, но присутствующего в зале. И Хосок видит это. Видит то, как прекрасен Пак Чимин — видит, что его движения несовершенны, но идеальны… Он видит, как Чимин проживает танец и как пропускает музыку, он чувствует то, что передает Чимин и сам чувствует то, что… Покорен им.

***

Они случайно встречаются взглядами в коридоре на перемене: Чимин глядит на Хосока с теплотой, тихим восхищением, от чего на душе сам собой вяжется уютный обнимающий свитер, но… вот незадача — свитер не связан до конца — невидимая шерстяная нить ведет прямиком в маленькие пухлые пальчики Чимина, который спицами продолжает вязать какое-то сосущее чувство… колкого интереса? Хосоку почему-то хочется приблизиться, поздороваться не только взглядом, но и голосом, ему почему-то хочется подойти к танцору и… быть может, поговорить о какой-то ерунде? Хочется, в конце концов, чтобы… чтобы не мягкий свитер его взгляда обнимал, а он… Чимин. Чимин задает почти что вопрос Хосоку, потому что не понимает, о чем взгляд того… Сощуренный, незаметный, блестящий… Но Хосок не подходит — вокруг него его одноклассники, вокруг Чимина его.

***

Тянет руку к шее, отворачиваясь, массируя плечо: сегодняшняя тренировка изрядно вымотала Чимина — хочется поскорее помыться и бросить уставшее тело на кровать, укрыв его одеяло и сном. — Мышцу потянул? — запыхавшийся Хосок заканчивает тренировку, быстро дышит. — Да… нет… просто… — хочет выпрямиться, но горячая — правда горячая рука — вдруг кладется на его плечо, заставляя вжаться локоточками в станок, чуть опустив шею… — Я проходил тренинг по массажу, — мягко объясняет старший, растирая под пальцами горячую влажную кожу, — постой под горячим душем сегодня подольше. Чимин и хочет выскользнуть из-под пальцев, и хочет вдруг остаться под ними навсегда — Чон будто точно знает, где болит, мягко массирует там, куда Чимин не дотягивался, разогревая и так горячую кожу, точечно надавливая. Чимин покорно опускает голову — рука Хосока проходится по трапецевидной мышце, почти что не массирует уже… поглаживает, работает большим пальцем, любуясь юношей — его идеально сложенным торсом, его черными волосами, убранными в хвост, любуется тем, что он изящен, даже не стараясь быть в этот момент искусством. К Чимину тянет… и Хосок тянется: вторая рука перебирается на напряженные мышцы, пальцы чувствуют каждую из них, каждую из них пытаясь успокоить. Пак закатывает глаза, почти выпадая из реальности, только дышит и дает Хосоку делать с ним все, что ему хочется. — И чему ты у меня учишься, а, Хосок? — Пак выдыхает, чуть шевеля лопатками, чуть приподнимая плечо — чтобы Хосок… чтобы он там…дотронулся. — Ты все не можешь понять, в чем твоя сила? — Хосок чуть опускает голос, но… но чтобы его точно было слышно… …приближается к ушку Чимина… Теплое дыхание мурашит, заставляет остолбенеть: Пак жмурится, морщит носик, потому что все это похоже на неправду, ложь, глупую шутку, в которую он вдруг… так сильно хочет поверить. — Скажи мне… — и его голос вдруг неосознанно тускнеет… … и голова его… Неосознанно… но так желаемо… чуть поворачивается к длинному носику старшего. Руки Хосока вдруг останавливаются на шее, и Чимин не слышит более ничего, кроме тяжелого дыхания танцора… Он даже больше не слышит свое сердце, потому что оно на миг задерживается, забывает, что нужно сокращаться, но затем оно ускоряется, нагоняя упущенное, становится ужаленным ядовитой стрелой: это рука Чон Хосока вдруг перебралась к нему на мышцы живота и едва-едва сжалась — это его тело приблизилось, уплотнилось, приобняло из-за спины… — Чимин, — улыбается танцор на ухо, сглатывая, — ты даешь музыке любить себя, а это всегда… так… Ну, скажи. Ты же хочешь, чтобы в зале рассеялись звуки голоса, Хосок? — Ты… — нос едва касается горячего красного уха, — ты возбуждаешь, Чимин. Младший сглатывает, рушится, задыхается, теряется, колется на осколки, а когда поворачивает голову еще больше, когда решается необратимо притянуться к Хосоку, то он вдруг… исчезает. Чон удаляется от него как ни в чем не бывало, разворачивается, прощается, закидывая на взмокшие плечи полотенце. Чимину приходится какое-то время постоять у станка: возникшее напряжение внизу живота… вдруг обездвиживает его на какое-то время. Как и… странные фантазии в голове.

***

Хосок перестает появляться на вечерних занятиях — возможно, от этого Чимину даже легче: не нужно думать о том, насколько идеальны его движения, не нужно стараться понравиться ему еще больше, не нужно думать о том, что Чон в этот момент про него думает. Но… возможно, от этого Чимину даже хуже: не нужно думать о том, насколько идеальные его движения, не нужно стараться понравиться ему еще больше, не нужно думать о том, что Чон в этот момент про него думает. Какой тогда смысл? Пак понял это не сразу, еще до того, как Хосок начал с ним говорить. Но он понял это. Понял, что Хосок его… хочет. На него никогда не смотрели таким взглядом, его еще никто и никогда не видел так, как видел его Хосок. Легкий гранд пируэт из положения релеве, руки над головой, балетные туфельки скрипят под ним; он приподнимается на носочках — шаг вбок из плие, легкий выпад вперед — прыжок легкий изящный; и вновь он закручивает себя в гранде — толчок пяткой и три полных оборота вокруг себя, толчок пяткой и три полных оборота вокруг себя… он вдруг… закрывает глаза, он вдруг так бессильно опадает перед своими же мыслями и представляет вдруг, что он… что Хосок… зайдет в зал и вот-вот сейчас… …Посмотрит своим внимательным взглядом и улыбнется хитрой улыбкой; скрестит руки перед собой, сосредоточенно покусывая губу. Чимин подпрыгивает в легком прыжке, доверяя своему телу, но сомнительно не веря собственным мыслям. Он закручивает себя новым поворотом, затем, замедляясь, наклоняет корпус вперед, вытягивая правую руку вперед, потягивая ножку назад, замирает… …Потому что чувствует… легкое, еще холодное со студеной осенней улицы прикосновение взгляда на себе… на своем торсе, на своем лице, на своих конечностях, на своих… губах. Он слышит скребок замка в двери, слышит чужие мягкие шаги, осторожно ведет взглядом вбок, задерживаясь, видя, как аккуратной кошечкой подходит Чон: у него еще красный из-за холода носик, но взгляд уже жжется, опаляет… раздевает. — Я знал… — приподнимает подбородок Чимин, выдерживая стойку, замирая в ней, — я знал, что ты придешь. Чон Хосок останавливается у не то человека, не то идеальной куколки, которую сделали точно из мрамора, проводит пальчиком по мокрой спинке, улыбается… — А ты ждал? — Чон улыбается, и рука его горячим прессом задерживается на пояснице: пальцами он чувствует напряжение в теле младшего, но вот совсем не догадывается, что возникло оно… от него — не от балета. — Ждал, — срывает правду с губ, прикусывает нижнюю губу, продолжая тянуть руку вперед, — но… почему ты перестал ходить? — Да я все… — вторая рука Хосока ложится на живот Чимина, чуть сжимается, надавливает с силой… проходит по коже вверх почти до груди, — думал, надо ли мне оно. — И что решил? — сглатывает, знает, что собственное дыхание выдает его с потрохами. Пальчики один за одним карабкаются на вершину сначала по груди, затем по шее, штурмуя пик и останавливаясь на розовых пухлых губках; они ревностно и требовательно тянут лицо танцора на себя — Чимин дает сделать это с легкостью снаружи, но трепетным страхом внутри. Он выдыхает так сдавленно и медленно, и воздух ложится вдруг на уже влажные губы Чон Хосока: он совсем рядом с лицом, порывается приблизиться до точки невозврата, рыпается навстречу обрыва, задерживается лишь едва-едва, заостряя взгляд на губах Пака. — Решил, что… — шепчет в губы, — надо. И стреляет поцелуем в губы, выворачивает вихрем, сжимая обеими руками Пака, открывая его тело от пола, а потом безвольно вжимаясь в него; Чимин льнет со сладостью, вплотную прилипая к груди, цепко-цепко обхватывая шею парня, чувствуя, что он нетерпеливо отталкивает его назад, испивая всю сладость губ. Твердые балки станка упираются Чимину в ягодицы и лопатки, в губы же упираются в чужие — их обладатель вытанцовывает фигуры вальса на спине, сорвано цепляясь, съедая, испивая, вдавливаясь все больше. Чимин почти неосознанно разводит ноги, чуть опираясь о балку, но намеренно прижимает Хосока к себе, притягивает его своими ножками, устраивает их на бедрах, пока тот оставляет свои следы на губах и вдруг спускается к шее; рука танцора дрожит, он хватается за балку чуть выше, и вдруг такой непрошенный, такой сплюснутый, такой стыдный полустон мокро ложится на кончик языка, выпрыгивает из-под горячих губ — Хосок на мгновение останавливается, довольно улыбаясь, ловя взгляд Пака. Чимин отводит взгляд, покрываясь стыдливыми пятнами, жмурит глаза, предельно точно знает, как самодовольно выглядит сейчас лицо Чона, но тот… оставляет вдруг быстрый чмок в шею, аккуратно перемещает руку на грудь, опускает ниже, к ребру. — Ходят слухи, — шепчет, усиливая нажатие на ребро, — у тебя тут татуировка. — Хочешь проверить? — мнет губы, мнет пальчики на руках и ногах, скованно замирая: ему хочется поиграться с Хосоком, но голосок дрожит. — Если… — рука опускается ниже, — ты… позволишь. Если ты этого хочешь, — чуть отдаляет лицо от шеи Пака, — если ты не… Чимин цепляется за его спину колко, цепко, льнет к нему грудью, чуть выпячивая ее, выгибаясь в пояснице, желая, чтобы его губы вновь нашли его, вновь разукрасили эмоции, вновь… заставили его дрожать. И Хосок заставляет: пируэты крутит уже не тело, а губы; языки закручиваются в гранде, а сердце присаживается в плие, намереваясь вот-вот выпрыгнуть наружу. Рука Чона вот уже под кофтой, пальцы проходятся по очертаниям татуировки, выжигая на коже Чимина горячие следы, да и сам танцор весь горит. Горит его наполненный пах, и он льнет тазом ближе тазом к старшему, обе руки которого танцуют на его теле под кофтой, вдавливаются глубже, а одна рука потом так... так… Чимин раскрывает пухлые губы, вздыхая, чувствуя руку там, внизу, на своем… — это опять задорит Хосока, подпаливает его сосущее желание, усиливает его нажатие рукой на член, а губы уже по-хозяйски возвращаются к вкусной солоноватой шее; Чон чуть натягивает зубками кожу, тянется под бандаж, ощущает ка-ак там горячо, тесно, почти что влажно. Паку хочется закрыться — ему стыдно за себя, за свою неопытность, скованность, и Хосок видит его: ему хотелось бы побыть демоненком-искусителем, но эти очаровательный испуганные глазки вдруг едва охлаждают танцора — рука в штанах теперь не сжимает, а почти мягко поглаживает пенис по всей длине, потом задерживаясь на конце: Чимин скованно выдыхает на ушко, сглатывает, сжимает плечо Чона. Хосок аккуратно льнет к губам, прижимаясь своей грудью и своим возбуждением, потом аккуратно приспуская Чимина со станка; неохотно отрывается на самое мгновение, чтобы снять с него тугие лосинки, затем опять кладя руку на стоящий член. Парень опускает голову, будоражится, выставляя руку вперед, опираясь о Чонову грудь, а потом вдруг… притягиваясь рукой ниже, ниже… к паху Хосока: это почти удивляет. — Я…то-о-же, — щебечет красный птенчик, выгибая спину, упираясь в возбужденную грудь головой, толкаясь ей, одновременно выгибаясь в пояснице и извиваясь от быстрых движений Чона, — хочу… чтобы тебе… было-о… хор-ошо… Его пальчики кладутся робко, осторожно, боязливо, но Хосок уверенно прижимает их к своему члену и вдруг плавит воздух вокруг своей горячей жгучестью, снова открывается, но теперь чтобы снять собственные штаны… Когда рука Чимина начинает активно проводить по члену Хосока, тот вдруг прижимает его грудь к своей, прижимает губы к свои и плавно дрочит ему, обводя по кругу головку большим пальцем, надавливая на уздечку. …Танцор становится искусством в моменты актов любви с музыкой — и хоть Хосок и мало похож на музыкальное произведение, но Чимин сейчас все равно что ангел, сошедший с картин великих творцов. Прежде чем снова поцеловать его опухшие от пылких поцелуев губы, Чон смотрит на его просветленное лицо, на морщинки меж сведенных бровей, на закрытые глазки и закрытые ресницы. Он дышит ему в губы, проводит языком по ним, а потом ныряет внутрь, ускоряя движения, пыхтя ему прямо в рот, потому что и его самого скручивает, переворачивает и вибрирует. Они дрочат друг другу, целуясь, прижимаясь, хватаясь за воздух друг друга, пока вдруг Чимин не начинает скованно выгибаться, стонать в губы, покусывать Хо, пока он вдруг едва замедляет движения и отрывается, выгибаясь в сильных руках танцора. Он будто приземляется из гранда на одну ногу, изящно ставит рядом вторую, торжественно разводит руки — выпрыгивает из прыжка, удивленно и свободно выдыхая, кончая в руку старшего, судорогами опадая в его руках, чувствуя как вязкая горячая сперма попадает и на его руки тоже. Хосок цепляется за губы и проглатывает его стон, вновь напирая, намереваясь проглотить всего его без остатка, намереваясь стать его, намереваясь сделать его своим, намереваясь и… кончая вслед за ним, колко кусаясь и выдыхая… Они еще долго дышат в губы друг друга, обнимают друг друга, потом опять пропадая в сладком поцелуе. …Наставник Сонхва сказал учиться друг у друга каждую минуту, что они рядом. …И Чон улыбается: им вместе предстоит еще… многому обучиться.