Моралист. Частные игры.

      Стах обтер наложника одним из использованных после ванны полотенец, лучше было сполоснуть, но раксаш опасался, что вернется возбуждение и он причинит вред мальчику. Он поднял Шейла с лавки, ноги у того подломились, как у новорожденного олененка и Стах подхватил его на руки, не стал одевать, завернул в чистую простыню, унес в комнату к уже накрытому столу. Лал, на удивление, льнул к нему, несмотря на проявленную грубость. Нижние, непостижимым образом, легко прощают предельную жестокость и, напротив, способны найти повод для обиды в совершенных пустяках.       Хозяин так часто берет его на руки и на колени, сам подает питье, лечит поставленные синяки, словно бы он представляет ценность сам по себе и его сохранность важна темному лэрту. Стах ведь так прямо и сказал, хочет, чтобы он был здоров, присматривает за ним. В прошлых домах, к нему относились совсем по-другому. Его слабость только злила раксашев, не раз и не два его заставляли подниматься пинками и окриками. И вообще, взаимодействие с хозяином было строго функциональным, его обычно наскоро использовали по назначению, не стесняясь причинить любое неудобство или боль, физический вред. На руках у Стаха хорошо, наложник не пытается злоупотребить своим положением, старается особенно не шевелиться. На фоне общего бессилия роняет голову темному на грудь, руки плотно спелёнаты простыней, но он бы все равно не осмелился цепляться за господина.       Лэрт устраивается за столом с драгоценным свертком на руках, обнюхивает волосы. Кормит своего раба с рук, не выпуская из объятий, сам он ел только при помощи ножа и не позволил бы наложнику приблизиться нежными губами к лезвию. Шейлу нестерпимо хотелось спать, он ник головой на плечо хозяина и продолжал брать из его пальцев кусочек за кусочком, не вправе и не в силах отказать. Есть с рук особое искусство, Шейл берет пищу очень деликатно, краешками губ, не прикасаясь к коже хозяина. Для них обоих в происходящем нет ничего унизительного. Раксаш являет милость, заботясь о наложнике, он бы не стал кормить так животное или ребенка, в целом свете, пожалуй, никого, кроме любовника. Лал наслаждался редким попечением хозяина, он прощен, лэрт хочет его, не станет дольше наказывать, не прогонит, не продаст.       - Вы больше не сердитесь на меня, лэрт? – на всякий случай робко спрашивает юноша, хочется окончательно увериться в отношении раксаша, особенно после довольно жесткого секса.       - Я не сердился на тебя, мой маленький, - мягко поправляет его раксаш. – Не дай тебе тьма навлечь на себя мой гнев. Лал умолкает, испуганно жмурится и будто бы становится меньше, компактней, подбираясь всем телом, он уже жалеет, что спросил.       - Не бойся, Шелли, - утешил его раксаш, не без удовольствия отмечая нотку страха в запахе омеги. – Я вижу, что ты воспитанный мальчик. Слушайся и все у тебя будет хорошо.       Конечно, он будет, любой приказ выполнит, правда никакой особенной пользы ему покорность не приносила. Господа сплошь и рядом твердят, что им нравятся покладистые и послушные, только на деле им это скоро приедается. Зная его безотказность, его только сильнее мучили, он быстро отучился просить и свыкся с любым произволом. Иногда ему казалось, что раксаши не понимают, что он живой и ему больно, тягали как тряпичную игрушку, до писка, и даже тогда не останавливались. С темным лэртом не так, он спокойный, раксаши часто демонстрировали выдержку, но она была какая-то напускная, не настоящая. Стах прекрасно собой владел и им тоже, если честно. Подчиняться ему не то, чтобы нравилось, но казалось абсолютно естественным. Особенно подкупало, что он не меняет решений по несколько раз за час, если сказал нельзя, значит нельзя, если разрешил, значит за это уже не накажет.       После позднего ужина, они вернулись в спальню. Стах обработал пострадавшую дырочку лечебной мазью, лег на кровать рядом с Шейлом. Мальчик прижался к нему, уткнулся головой куда-то под мышку, впился острыми коленками в бок и сразу же уснул. Стах дождался пока сон перейдет в глубокую фазу, встал, не удержался, поцеловал коленку, с пятнающим ее чуть выше синяком от удара, которым он повалил лала на пол перед поркой. Укрыл мальчика одеялом, погладил по голове, нужно бережнее обращаться с сокровищем.       Темнейший лэрт оделся, в спальне его сменила одна из птиц. Неспешно Стах вышел из дома, прошел сквозь парк, прошел через ворота на территорию своры. Младшие раксы постарались, по возможности не привлекая его внимания, скрыться с его глаз. В семейном доме раксов, Стах не колеблясь, прошел в личные покои вожака, они начинались с общинной обеденной залы. В обычаях раксов, что вожак отнимает место для общего приема пищи в личную собственность и каждый понимает, с чьего позволения он ест и почему ему достался именно такой кусок. В зале почти нет освещения, единственные источники света пара разожжённых каминов и подсвечник на двенадцать свечей на огромном длинном столе. Электричество и раксы несовместимы, к тому же питомцы любили открытый огонь. Стах сел на место вожака, в дальнем особо темном углу, слышалась какая-то возня, влажное чавканье, похрустывание и хриплые животные взвизги пожираемого заживо существа.       - Принеси, - негромко велел Стах.       Из тьмы выступила массивная туша, состоявшая, казалось, из сплошных углов, кубов плоти и челюстей. В правой лапе ракса прилипла тень, только ближе стало понятно, что пук разлохмаченных обрывков, смоченных алой влагой, это все что осталось от Машар. Впрочем, вожак, не имея позволения, не сделал ничего необратимого. Жестоко покусанная птица, с вывернутым из сустава левым плечом, изодранная до мяса, со сломанными ребрами и порванным ртом, вполне могла восстановиться и вернуться к обязанностям. Регенерация у птиц довольно высока.       Ракс дотащил Машар до лэрта и бросил ему под ноги. Стах к прислуге не притронулся, стал перебирать алгоритм, прямо так, на не отключенное сознание. Он купил ее стаю, как самое лучшее, что рынок предлагал для ухода за лалом. Держал птиц и раньше, был доволен услугами. Характерная Машар получила высокие контрольные тестовые результаты, он дорого за нее заплатил.       Ошибку удалось отыскать практически сразу, не ошибку даже, птицу коротило на противоречии между полной ответственностью за благополучие лала и невозможности его принуждать. Раксаш поправил, но подумав немного, вовсе снял стандартный алгоритм, быстро переписал примитивную громоздкую структуру, сначала работая на старом шаблоне, установил. Недовольно поморщился. Снял снова, стер. Выбрал легкую подвижную структуру из собственных заготовок, навесил личностные ограничители, активаторы, привязку к системе домашней челяди, расщедрился на поощрительные уловители. Установил, тщательно проследив, как алгоритм срастается с сознанием. Получилось неплохо, теперь птица будет воспринимать лала, как собственного практически вставшего на крыло птенца. Осталось сбить негативный эмоциональный настрой, память подтереть, но можно и вербально, даже легче.       - Решила игрушку мою сломать, Машар? – запустил пальцы во влажные свалявшиеся от крови тонкие перья на затылке, вздернул лицом к себе. – Думаешь мне так отомстить? Твоя бесполезная раса годится только в челядь. На планетах ничего ценного, сами вы не можете себя прокормить. Ничего кроме пустого гонора ты собой не представляешь. Хорошо выбрала, слабого иномирца, как раз клюв поточить.       Черные раксаши не умеют читать мысли, так сказать, непосредственно, но при должном опыте считывают мелкие, характерные для обладающих речью разумных, мимические посылы. Птица хорошо помнила историю своего народа, как их захватили раксаши, как выбрали с их планет все более или менее ценное, как птицы ничем не смогли ответить захватчикам. Сейчас не голодает только тот род, который сумел вырастить и продать стаю на раксашском рынке. Все это Стах читал на ее лице, словно по букварю для мелких детишек. Контрольное слово «иномирец» подействовало идеально, птица мгновенно переключилась с тихой, тщательно таимой ненависти к лалу, на сопричастность и сожаление, хотя сама этого пока не осознала. Она увидит его по-другому, лал станет для нее маленьким крылатым птенчиком, которого злой раксаш из каприза держит в золотой шипастой клетке, без шанса выбраться.       - Я ошиблась, лэрт, - просипела птица. – Больше не повторится.       - Каждый может ошибиться, - холодно отозвался Стах, разжимая руку и с нескрываемым отвращением вытирая с пальцев птичью кровь вытащенным из кармана платком, кровь нижнего он бы слизал, кровь более или менее приемлемого противника впитал через кожу. – Ты обучена, Машар. Больше я тебя учить не буду, кур твоих ощиплю и на вертеле живьем поджарю. Ты, конечно, тоже умрешь, но сильно позже. Иди в дом.       - Спасибо за урок, лэрт, - не подумав, на грани слышимости сказала израненная птица, пытаясь встать хотя бы на четвереньки. Раксаш с силой пнул ее под переломанные ребра, одновременно отбросив от себя и снова опрокидывая на пол.       - Кто ты такая, чтобы меня благодарить, ничтожная тварь? Знай свое место. Пошла, - вызверился раксаш, возмущенный намеком на особые отношения между ним и обычной рабыней, впрочем, не повышая голоса. Встать птица так и не смогла, поползла к выходу из зала на четвереньках и ползла до самых ворот, ограничивающих территорию семейного дома раксов. За воротами осталась лежать, пока ее не подобрала одна из сестер и практически на себе дотащила до лазарета.       Стах остался в доме, оглядывая вожака. Хищная тварь на задних лапах выше его на сорок сантиметров, а в груди шире почти вдвое, голова покрыта жесткими космами, шерсть в той или иной мере растет по всему телу, особенно густо на плечах, груди, спине, стопах. Узкие глаза, приплюснутый нос, тонкие, едва обтягивающие крупные клыки, губы. Вожак ссутулил плечи и горбил спину, стараясь выглядеть меньше и не злить хозяина. И все равно оставался огромной покрытой мышцами махиной, предназначенной убивать. Стах слегка наклонился в сторону чудовища, посмотрел пристальнее. Хищник моментально припал к полу, прижался животом, заискивающе заложив назад подвижные короткие и острые уши.       - Объяви бои, вожак, скоро сезон. Я посмотрю победителей после первых трех раундов, - велел раксаш.       - До смерти, хозяин? – низким хриплым голосом, словно всю жизнь курил, хотя никогда в жизни не видел сигарет, чрезвычайно почтительно спросил ракс.       - Нет, смертельные поединки только в финале. Зачем впустую резать слабых, стае нужны подстилки, - жестко усмехнулся Стах. – Мне нужно двенадцать бойцов, я выставлю их на играх в сезон, не разочаруй меня.       - Все сделаю, хозяин, - ракс с силой ткнулся лбом под ноги раксашу.       Стах молча поднялся, потеряв к вожаку всякий интерес, его ждали дела в городе. В преддверии сезона с ним не пытались заключить контракты на освоение новых планет, но всем было интересно, всем хотелось черного корня. Исключительные целительные свойства корня, прекрасно тонизирующее омег, этим не исчерпывались. Для раксаша черный корень - наркотик, не самый сильный, но не замутненный другими эффектами возбудитель. Темнейший лэрт Стах, в постоянных заботах, искренне считал, что раксашу такое потребоваться не может. Куда ему, вечно сражающемуся на периферии, понять пресыщенных аристократов своего рода, не способных без допинга должным образом владеть своим гаремом. Готовят наркотик иначе, чем лекарство. Стаху намекали, что хотели бы получить продукт, так сказать в первозданном виде, свежим, желательно сырым. Стах ничего конкретного не отвечал, хоть в увертках и интригах, проводя все же в столице время с пользой, контролируя подготовку городской квартиры к предстоящему сезону.       Стах богат, прежде от денег, что выручала семья за его услуги, он получал лишь малую толику, один, редко два процента. Тем не менее, они у него оставались, семья же расходовала свою большую часть быстро и без остатка. Стах вкладывал деньги и не так уж редко даже в предприятия зеленых и желтокожих, что в его кругах считалось почти неприличным и не одобрялось. Он бы и сам чем-нибудь занялся, но постоянные отлучки неминуемо погубили бы любое дело. Он сколотил весьма и весьма приличное состояние, узнай его семья насколько приличное, они бы неприятно удивились. Именно поэтому у него есть загородный дом, приличный кусок земли, что на Кашаре вовсе не дешево, и квартира, занимающая верхние этажи жилого небоскреба, в котором жили состоятельные отделившиеся от семей одиночки. Стах свое состояние особенно не афишировал, однако и не скрывал. Его бывший патриарх искренне считал его собственность внешними проявлениями глупых трат тех денег, что ему доставались. Поместье трудно купить и еще тяжелее содержать, налог на землю грабительский. Стах всего лишь жил по средствам. Доход от продажи разумных, не сравнимый с дикими суммами наградных, тем не менее, поступающий стабильно и безостановочно, с лихвой окупал его расходы. А теперь еще черный корень, все равно, что всю жизнь добывая медь, наткнуться на богатую золотую жилу. * * *       Лал проснулся в обычное свое время, раксаш никогда не оставался с ним до утра. Шейл привык к распорядку в доме. Сначала он помногу спал, истощенный организм восстанавливался медленно. Теперь здоровье его поправилось, и сидеть целыми днями в нескольких комнатах было скучно. Шейл не жаловался, он не сумасшедший. Шейл поднялся с постели, как был голый прошел в ванну. За ним следовали вездесущие птицы. Со временем он научился их различать, хотя, бывало, до сих пор ошибался, Машар среди них не было. Шейл почувствовал легкий укол беспокойства, он смутно помнил, что хозяин собирался ее наказать. Что бы ни говорил, но Стах рассердился, когда брал его в ванной, стоило вспомнить злой раксашский рык, как в животе моментально похолодело от страха. Поясницу тянуло после вчерашнего, попка тоже побаливала.       Шейла искупали, разложили на массажном столе, втирая в кожу масло, тщательно разминая мышцы, разбирая влажные волосы, и тоже пропитывая маслом. Ежедневный уход за его телом занимал чуть меньше трех часов. Шейл привык относиться к этому равнодушно, он все равно ничего не мог контролировать. Его тело принадлежит хозяину, ему решать, какой длины будут его волосы и ногти, какую нотку добавят к его личному аромату дорогие притирания, насколько должна быть нежной и гладкой кожа. В доме Стаха декоративную косметику не использовали, ему даже, все-таки светловатые, ресницы не подкрашивали, чтобы проявить их длину и подчеркнуть глаза. И одевали его скромно, закутывали, как распущенного гаремного мальчика привыкшего, что им любуются, перед первым выходом из дома, оставляя на виду только личико и кисти рук, да босые стопы, знак того, что ему запрещено покидать личные помещения, а вообще говоря, спальню. Ему нравилось, особенно белье, может быть, нравилось бы меньше, не заставь его прошлый безвременно почивший владелец ходить с полуголой задницей на виду у всех.       Шейл не решился спросить о Машар у других птиц, хозяин вновь оставил его одного. День наложника протекал неспешно: купание и уход за телом, завтрак, несложные физические упражнения, обед, свободное время, ужин, сон. Лал потихоньку учился жить с постоянным влечением к раксашу, необъяснимым влечением, ведь быть под ним всегда больно. И сладко. Лал смущался от собственных мыслей, щеки слегка розовели, ресницы плотнее прикрывали глаза, направляя взгляд к полу.       Машар появилась только к вечеру третьего дня, казалась телесно как-то суше, чем раньше, двигалась без прежней свободы, скованно. Лал наблюдал за птицей, стараясь остаться незамеченным, не встречаться с ней взглядом напрямую. После ужина Машар переплетала ему волосы в более свободную косу, готовя ко сну, когда рукав ее платья слегка соскользнул, открывая запястье и не до конца залеченный след, будто птицу не так давно рвали когтями и зубами. Заметив направление взгляда наложника, Машар быстро поправила манжет.       - Прости меня, - лал потянулся к птице, словно хотел прикоснуться, но не окончил движение, для него почти невозможно касаться кого-то первым.       - Ты не виноват, бесценный лал, - заносчиво отозвалась птица, не принимая жалость слабого наложника.       - Виноват, - юноша говорит примиряюще, но не соглашается. – Я его разозлил, а досталось всем. Сильно наказал?       - Я выжила, мои сестры не пострадали, мы не отлучены от дома. Темный лэрт милостив, - с сарказмом добавила птица.       - Ведь правда? - живо откликнулся Шейл, не разобравшись в оттенках ее интонации. – Совсем не такой, как другие. Его наказание можно выдержать. Только все равно страшно. Я его так боюсь.       Сделав это неожиданное признание, юноша отошел к окну, вглядываясь в сумрак за окном, шел дождь, глаза лала полнила печаль, словно из-за стекла осенняя мгла перетекла ему прямо в душу или изнутри тоска пополняла пейзаж увядающей природы, как будто он и осень стали сообщающимися сосудами. Он сложил руки перед собой, вложив одно запястье в другое. По темпераменту Шейл меланхолик, его естество с самого рождения предопределило особую уязвимость, легко задеть, довести до слез, обидеть, а еще легче после этого не заметить, упрекать он не будет, смолчит, тихонько переживет сам с собой.       Бесчувственно прямой рот птицы смягчился, хрупкий наложник, волей судьбы попавший в когтистые лапы раксаша, вызывал сочувствие. Она практически ничего не могла для него сделать, ничем защитить или как-то отвести от него внимание лэрта. Темный приставил ее к наложнику не только, чтобы оказывать всевозможные услуги, она и ее сестры неусыпно следили за мальчиком, ежедневно составляя отчеты. Любая его провинность, самое малейшее непокорство, станет известно хозяину. По счастью, раксаш не поручал слугам наказывать юношу, даже вообще запретил откровенное насилие в отношении него. Скрыть от темнейшего птица ничего не могла. Все что она могла, служить лалу, как только можно хорошо, тем облегчая его участь. Обреченный, ни в чем не способный противостоять абсолютной власти черного раксаша над собой, прекрасное создание с подрезанными крыльями, неожиданно птица осознала все это. Она должна лучше служить ему, стать безупречной помощницей, к которой можно обратиться с любой просьбой. Поставить его комфорт выше всего остального.       Темный лэрт Стах откровенно бы посмеялся, предположи кто-нибудь, что птица так прониклась к наложнику не под действием его алгоритма и перенастройки. Может быть, со временем, Шейл бы и прорвался к птице, но не с первой попытки и не с одного разговора.       - Ложись спать, бесценный, все уже готово, давай помогу переодеться, - предложила Машар, сильно сбавив обычный немного вызывающий тон.       В одной постели с раксашем наложник спит голым, но без него надевает ночную рубашку, он постоянно мерзнет, укрывается двумя одеялами, хотя комната хорошо протоплена. Машар расправила для него кровать, сладко пахнущую свежим бельем, он подождал, пока уберет грелку, забрался на матрас, пристраиваясь поудобнее. С некоторых пор наложник постоянно исподволь ждет своего хозяина. При любой возможности смотрит в сторону входа. Прислушивается, хотя темный ступает бесшумно и уловить его приближающийся шаг невозможно. Вот и сейчас глаз с двери не сводит, пока сон не пленяет его.       Стах провел в городе три дня, думал, что придется задержаться дольше, но дела удалось уладить быстрее. Он освободился поздним вечером, разумней ехать в поместье утром. Оставаться в стерильной городской квартире не хотелось. Дома его ждал юный сладкий лал. Стах поехал на ночь, войдя в дом, сразу же почуял мальчика, не медля поднялся на второй этаж, прошел в спальню. Шелли крепко спит, обычно темный лэрт ложится по центру кровати и лал не занимает его место, устроился с той стороны, куда его укладывает сам раксаш. Очаровательный мальчик, настоящий ведомый, такое не подделать и не выучить. Уже в кровати Стах выпутывает наложника из одеял, но рубашку не снимает, проникает рукой под подол, прижимаясь со спины, захватывает в руку расслабленный член и яички, умиротворенно вздыхая. От неожиданной хватки лал подается назад, довольно ощутимо тыкаясь попкой раксашу в пах.       - Поспи еще, мой сладкий, - негромко ворчит темнейший лэрт, находя, что зад лала идеально вписывается в изгиб его бедер, предназначен специально для этого.       Шейл действительно засыпает снова, объятья раксаша кажутся надежными и теплыми, словно он не в руках убежденного рабовладельца, собственного жестокого хозяина, а рядом с любовником, ласковым и понимающим. В его руках безопасно, он сильный, свирепый защитник.