Моралист. Частные игры.

      Иногда Шейл думал, что, может быть, он и в самом деле красивый. В зеркало смотреть не ходил. Знал – ничего нового не увидит. Такой же бледный и худой, с по-овечьи кроткими глазами. Красивый, наверное, только для Стаха. Темнейший лэрт сам говорил. Много раз. Почему бы еще он стал с ним так обращаться? Шейл прекрасно понимал, что его балуют. Он продолжал бояться хозяина, трудно не трепетать от страха перед раксашем, в воле которого все твое существо. Но находиться рядом с ним хотелось с каждым днем сильнее. Не под ним. Хотя… под ним тоже, от себя-то не скроешь.       Юноша не помнил отца и почти не помнил матери. Его отдали в детский сад поздно, в три года. Он у матери первенец. Мама у него была молодая и очень нервная, младенцем с рук его вообще не спускала. Отдавала ему всю себя, вникая в любое его занятие и интерес. Подростком Шейл бы от нее натерпелся, но в ранние детские годы заботливая мамочка большое счастье. До него женщина скинула двоих детей, первого на большом сроке. Это не могло не повлиять.       Несмотря на гипертрофированную опеку, Шейл рос спокойным, послушным и даже не слишком болезненным мальчиком. Легко увлекался предложенными игрушками, не шалил. Плакал часто и любил, чтобы мама его подолгу утешала. По-детски огромные, темные, выразительные глаза, опушенные густыми, слегка загибающимися щеточками ресниц, могли растопить сердце самой снежной королеве. Взрослые охотно брали его на руки, зачастую против воли, когда застенчивый ребенок этого совсем не хотел. Шейл покладисто терпел, смирно дожидаясь пока ревнивая мамочка его не отнимет у чужих.       На учет как генетически пригодного его поставили еще в роддоме, по результатам забора образцов в первые дни после рождения. А в четыре с половиной года забрали из семьи, в детском садике незнакомая строгая женщина напоила его чем-то горьким, под ее пугающим взглядом он проглотил гадкое питье. Поднялась температура, вызвали родителей. Мама держала его на руках всю дорогу до больницы, завернутого в одеяло. Сильно сжимала и постоянно осматривала странным рыскающим жадным взглядом, в зверином предчувствии неминуемой разлуки. Вот эти последние объятия он помнил лучше всего, особенно когда их силой разжали. Его забрали, унесли в операционную, но в ней не оставили, сразу же вынесли через вторые двери. В операционной под простыней уже лежал заранее приготовленный труп, его точная физическая копия, со следом от операции. Родителям объяснили что-то совсем простое: аппендицит, перитонит, спасти не удалось, так бывает. Он ничего этого не знал. Родителей больше никогда не видел.       Уже через час, после того, как его забрали от мамы, он был в своем первом питомнике. Больше всего тот походил на детский дом, с правилами пожёстче, почти тюремными, если честно. Первые три-четыре дня Шейл пытался добиться помощи от взрослых, те никогда до этого его не обижали, откликались, даже если были заняты и явно недовольны его настойчивостью, которую он проявлял крайне редко, только если по-другому было не обойтись. Просил отвести к маме, позвонить ей, дать им поговорить, отчаявшись, просил фотографию. Потом просто рыдал и звал ее в никуда, истерика накатывала, не различая дня или ночи. И просьбы, и слезы персонал игнорировал. С ним и такими же детьми, обходились без лишней грубости, никто не бил, но жили они по неукоснительному распорядку, под постоянным присмотром.       Через полгода Шейлу исполнилось пять, и ему ввели в вену вытяжку из черного корня. К тому времени мальчик замкнулся в себе, хоть продолжал реагировать на требования персонала, но совсем угас. После процедуры его переселили в другие корпуса, больше больничные, чем жилые. Качество черного корня оставляло желать лучшего и двадцать процентов детей его действия не переживало. Шейл сильно разболелся, два месяца с постели практически не вставал, речи не шло, чтобы покинуть комнату. Несмотря на тщательный профессиональный уход, он бы так и зачах, окончательно утратив волю к жизни. Но на первых же месяцах после инъекции в нем проявился исток. Он стал штучным товаром. Первый питомник на таком не специализировался, там растили качественное и не слишком дорогое мясо для низших каст, зеленой и желтой. Шейла перепродали, вывезли на больничном самолете в другое место, далеко от того, где он родился. Во втором питомнике к нему сразу же приставили персонального наставника, мужчина присматривал за ним одним, особого тепла между ними не было, однако возникло подобие близости, ведь большую часть дня они проводили вместе, поневоле изучая привычки и особенности друг друга. Шейл смог за него зацепиться, обрести подобие якоря, вырвавшись из рутины единообразных дней и безликой массы тюремщиков и обслуги.       В питомнике он прожил до восемнадцати лет. Никто не называл то место питомником, слово проскальзывало иногда в беседах между преподавателями и наставниками. Им же всем говорили, что они учатся в закрытой школе, с полным пансионом, высококлассным медицинским обслуживанием и без каникул.       Наставник Шейла был мужчина в возрасте, оттого Шейлу доставалось контроля и муштры немного меньше, чем другим. С другой стороны, наказание можно было схлопотать просто потому, что у наставника болела голова. К сожалению, головные боли у него бывали часто. Эта привязчивость к одному единственному разумному, определение его для себя, как основы, центра существования, останется с ним на всю жизнь. Он легкая жертва будущему хозяину, изоляция, минимальные крохи внимания, и он попадет под влияние доминанта навсегда.       Шейл жил в комнате с тремя другими мальчиками одного с ним возраста. Общение между ними не приветствовалось. За любое, пусть случайное, прикосновение, следовало немедленное наказание. Дни одинаковые, как близнецы. Уроки гигиены, на них учили оправляться в одно и то же время, пользоваться насадками для душа, чтобы правильно промыть прямую кишку. Мочиться можно было не по графику, но подмываться снаружи, не изнутри, все равно следовало каждый раз после туалета. Получалось или не получалось, повторяя одни и те же действия ежедневно годами, нельзя не научиться. Умение становится привычкой, привычка – рефлексом.       После гигиенических процедур всегда следовал завтрак, кормили хорошо, хоть и не слишком разнообразно. Еды никогда не лишали. У растущего и перестраивающего, отращивающего новые органы и железы организма нельзя отнимать естественный строительный материал. Потом общие дисциплины, математика, разговорный раксашский, рисование, музыка, гимнастика, рукоделье. Никаких чрезмерно подвижных занятий, вредно для здоровья и можно нарастить лишнюю мускулатуру. Зато гимнастические растяжки обязательны, тело должно быть гибким. Нужно уметь выгибаться и скручиваться, как захочет… Но кто? Прямо ничего не объясняли. Шепотки. Недомолвки. Подстроенные проговоры. На раксашском Шейл читать не умеет, не способен обучиться, как любой другой людка. Его учить и не пытаются. Зато он может читать на своем родном языке, в свободное время, занятие не хуже других.       С десяти лет Шейл буквально срастается с маленькой электронной читалкой, читает все без разбора, не различая жанров. Собственно, для него, жанр только один – фантастический. В книгах людки ходят куда хотят, разговаривают между собой без запретов, просыпаются и засыпают в разное время, готовят еду и делают многие другие невозможные и нереальные вещи. Где-то существуют (наверное, только в фантазии автора) леса, поля и озера. Растет трава, отличная от той, что на их стриженых газонах вокруг школы. Если с кем-то Шейлу и удается себя ассоциировать из книжных персонажей, то только с незамужней девушкой викторианской эпохи, с чрезмерно строгими… Родителями? Опекунами?       Шейл не осознает, но его чтение ограничено одобренными книгами. Их много, не прочитать и за всю жизнь. Но ни в одной нет, и не может быть ничего революционного. В череде других занятий, Шейл постоянно посещает психолога, его аккуратно корректируют, в основном на запрет самоубийства. Первые партии лалов сильно расстраивали владельцев, кончая с собой. Теперь такого не допускают.       В двенадцать лет работа черного корня над его телом завершена, теперь он может выносить и родить для раксаша, как самка. После череды обязательных анализов и проверок, он оказывается в большой выкрашенной в белое комнате, с шестнадцатью мальчишками его возраста. Им рекомендуют сесть на выстроенные вдоль стен стулья. Никто не перечит наставникам, те в основном продолжают стоять в центре комнаты. Раз в полчаса врач приглашает пройти в кабинет. Уходят парами, наставник – ученик, назад не возвращаются.       Настает очередь Шейла, он проходит в стерильно чистый кабинет, наставник идет за ним. В кабинете почти нет предметов, застеленный простынями высокий стол, две металлические этажерки, на них предметы, явно медицинского происхождения. В комнате странно пахнет, в основном лекарствами и еще чем-то ни на что не похожим. Наставник велит Шейлу полностью раздеться, забраться на стол и лечь на спину. Сопротивляться нет смысла, его все равно заставят, кроме врача и наставника в комнате двое медбратьев, крупных, сильных на вид мужчин. Шейл послушно делает, как сказано. Медбратья быстро привязывают его к столу за ноги и руки кожаными ремнями, крепко, он не может пошевелиться. Ему очень страшно, тело покрывается гусиной кожей, немногочисленные волоски встают дыбом. Врач надевает латексные перчатки на холеные руки, подходит к столу, привычно приподнимает мошонку, подбривает под яичками, тщательно протирает выбритое место дезинфицирующим средством. С ним работают, как с животным. Шейл не выдерживает, просит наставника объяснить ему, что происходит, тот на него не смотрит, не подает вида, что слышал. Блестящая железная банка на одной из этажерок издает писк, врач подходит к ней, вынимает штырь, удерживая за пластиковую ручку. Второй конец штыря горит красным. Цвет раскаленного металла, запах раскаленного металла. Врач возвращается к столу, снова берётся за мошонку, отодвигает и прижимает штырь к подготовленной коже. Боль ни с чем несравнима. Шейл вопит и выгибается дугой на столе, насколько позволяют путы. Вонь паленой плоти быстро вытягивают установленные на потолке вентиляторы. Врач возвращает штырь в банку, нажимает кнопки на крышке. Возвращается к Шейлу и обрабатывает свежее клеймо из пульверизатора, боль моментально стихает, сверху на поврежденное место наклеивают специальный пластырь.       Теперь он клейменый воспитанник питомника. Живет и занимается в других комнатах, с младшими детьми не встречается. Одни предметы заменяют другими, музыка, пение, рукоделие, все это занятия для свободного времени, никто не проверяет, новому не учит. Взамен преподают половое воспитание, этикет, танцы. Гимнастика и гигиена остаются. Раксашский не преподают, просто никто на другом языке уже не говорит.       На уроках полового воспитания Шейл узнает, что его будут иметь в зад и рот, никаких других вариантов не предполагается. В принципе не трудно было догадаться. Его учат растягивать анус до и чиститься после, контролировать рвотный рефлекс, ухаживать за телом, в том числе в период беременности. Некоторые практики рекомендуют потренировать в ванной, но объясняют все схематично, в теории. Питомник растит невинных.       Этикет занимает куда больше часов, здесь лекций не читают, показывают на практике, как правильно вставать на колени, благодарить, умолять, когда следует молчать, а когда говорить. Шейла никогда так часто не секли, а ведь он был одним из самых покладистых. Он учится есть с рук, прижиматься лбом или губами к чужим ступням. Бездумно выполнять любой приказ. И никогда, никогда не поднимать глаз без повеления. Поколением позже уроки этикета сильно смягчили, появился спрос на дерзких. Шейла воспитывали по старой программе.       В его четырнадцатую зиму приходит первая течка. Без распыленного в воздухе феромона раксашев и инициации течки проходят не так страшно. Шейла одевают в смирительную рубашку, ноги сцепляют между собой поножами. Самое неприятное уздечка, толстый кожаный ремень, что вставляют в рот, он прижимает язык, не позволяет пораниться собственными зубами, фиксируется пряжкой на затылке. Два с половиной дня он проводит в мягкой комнате. Периодически наставник отводит его в туалет, кормит и поит. В бреду, Шейл о чем-то умоляет мужчину, но о чем не знает и сам. После течки несколько дней ему позволяют отлежаться, а потом возвращают к занятиям.       Постепенно, исподволь, из едва заметных намеков, слухов и тех немногих слов, что ученики могут сказать друг другу, формируется образ существа, которому Шейл неизбежно будет принадлежать. Наверняка это грозный властитель, гневливый и скорый на расправу. Но ведь не злой? Шейл паникер и обычно проступки совершает только перепугавшись. Он надеялся, что его не станут наказывать слишком жестоко, пощадят его глупость и слабость. Шейл считает совершенно естественным лечь под сильного. Гремучая смесь из психологической обработки, специфических занятий и прочитанных романов, подогретая половым созреванием, рисует в воображении манящие эротические картины. Повалит на кровать, может станет одежду с него рвать, но потом пожалеет, возьмет ласково, поцелует. Пустые фантазии заставляли щеки теплеть от жара, юное наливающее тело томилось по непознанному.       В семнадцать с половиной он окончил курс, Шейла внесли в каталог, с обязательным приложением видеозаписи, на которой он голый по приказу принимает различные позы и запахового слепка. Все лучше, чем стоять обнаженным на рынке, пока мимо проходит праздношатающаяся публика и любой может ощупать. Раксашам не позволено посещать Обетованную, она признана заповедником. За лалами приезжают доверенные покупщики-симбионты, большинство из них доктора при раксашских гаремах и семьях.       Занятия Шейл почти не посещает, только по этикету, не ради обучения, а для того чтобы лектор на его примере показал более юным ученикам тот или иной образец послушания. Шейл лучший выпускник по большинству предметов, до покупки все его время свободно. Он читает, гуляет по маленькому, со всех сторон огороженному стенами дворику, мечтает. Он словно на паузе перед настоящей жизнью, и ему не терпится, хотя немного страшно. Потом он вспоминал последние полгода перед восемнадцатилетием, как самое счастливое время, но тогда не ценил.       Он не модной масти, комплекции и темперамента, поэтому покупают его не сразу, но наличие Истока решает его судьбу, он куплен за два месяца до совершеннолетия. Никто ему о покупке не сообщает, в конце концов, это было бы даже странно, сообщать вещи о том, что ее приобрели. На второй день после дня рожденья его забрали покупщики, везли долго на большой, как корабль, дорогой машине. Он сидел на заднем сиденье, рядом с одним из покупщиков, который его не стеснял, между ними можно было усадить еще двоих. Через некоторое время они въехали в город. Шейл родился летом, за окнами автомобиля протекала обычная летняя жизнь, по своим делам спешили легко одетые людки обоих полов. Транспорт катился по дороге в разные стороны. Шейл с жадным любопытством смотрел в окно, стекло плотно прикрыто, кондиционер гоняет по салону прохладный стерильный воздух, у машины прекрасная звукоизоляция. Его везут несколько часов, скоро за окном мелькают поля и леса, он видит их наяву, жилье встречается все реже.       Их путь оканчивается у огромного железного ангара. Покупщик велит ему выйти из машины, двое остаются рядом с ним, один подходит к воротам и ключом отпирает навесной замок, единственное здесь, что кажется новым. Вчетвером они проходят в огромное гулкое пространство железной коробки, внутри удушающе жарко.       В центре ангара, прямо в земляном полу вырезан большой ровный квадрат, отверстие на метр ниже уровня пола, туда ведут ступени, но видно только первые четыре, остальные застилает от взора марево, как от смешения горячего и холодного воздуха, если смотреть издали. Реальность дрожит и переливается, слышно низкое гудение. Шейл напуган, от того немного медлит, один из покупщиков крепко хватает его за плечо и тащит за собой. Тот, что открывал двери, дальше с ними не идет. Они спускаются по ступеням, ступают на четвертую и вот уже не спускаются, а наоборот поднимаются по лестнице, здесь ступеней больше, за спиной колеблется прежнее марево.       Шейл на Кашаре. Его помещают в семейный гарем, а на следующий день патриарх дарит его старшему сыну. Шейл видит раксашев первый раз, в лицо он им, конечно, смотреть не смеет, поднимает взгляд не выше груди. Он принадлежит ветви черных, хоть и не из правящих семей. Воздух на Кашаре в той или иной степени содержит феромон, им сдобрен каждый глоток. Шейл почти не спал ночью, томление разливалось по низу живота и чреслам. Подарив его, патриарх покидает гарем. Новоявленный хозяин больно хватает Шейла за подбородок, запрокидывает голову, юноша почтительно отводит взгляд в сторону. От первого соприкосновения с грубой рукой раксаша он обмирает от удовольствия.       - Бледная моль, - разочаровано рычит раксаш, он способен увидеть только ту красоту, что в моде. Нет никакого смысла владеть вещью, не вызывающей в других зависти.       Их сейчас много, таких раксашей, особенно среди молодняка, воспринимающих ценность через призму чужих глаз. Шейл красив чистой, трепетной, едва расцветшей красотой юного создания. У него роскошные длинные волосы. Глаза – два темных, томных омута. Белая, гладкая кожа. Нежно-розовые соски, и такие же нежные и розовые губы. Он тонок и гибок, как лоза, способен изогнуться, не переломившись под рукой хозяина, почти любым угодным способом.       Раксашу безразлично.       - Раздевайся, - рявкает он.       Они в общем зале гарема, вокруг полно лалов, прислуги, кругом больше половины членов семьи. Шейл болезненно воспринимает чужое присутствие, но выполняет приказ.       - Задницей ко мне. На четвереньки, - рубленые, злые фразы раксаша напоминают лай.       Томление бесследно растворяется, вены заливает ледяной ужас, тело деревенеет в предчувствии боли. Шейл не понимает, за что его сейчас изнасилуют, но в самом намерении хозяина не сомневается ни на секунду. Все равно выполняет. Маленькая округлая попка, весьма изящной формы, едва удостоена взгляда. Мальчик дрожит - это только раздражает. Раксаш расстегивает и приспускает штаны, прихватывая белье. Шейла не пытаются подготовить, не позволяют растянуть анус самому. Хозяин просто рвет его, запихивает член через силу, причиняя боль, злобно ругаясь сквозь зубы на неподатливую дырку. Шейл орет от разрывающей боли, пах раксаша и его бедра быстро окрашиваются кровью. Невольные зрители наблюдают за его мучениями, семья насмешливо комментирует вялый член, болтающийся туда-сюда бесполезной тряпочкой. Раксаш вытаскивает и презрительно кончает ему на поясницу, не желая метить семенем изнутри, вытирается подобранной с пола аккуратно сложенной одеждой наложника.       - Грязная подстилка, - хозяин пихает наложника носком туфли в бок, тот заваливается на пол, сворачивается клубком, выставляя на обозрение беззащитный позвоночник. – Уберите.       Шейла рывком поднимают на ноги и уводят в выделенную ему маленькую комнату, одну на двоих, там бросают без всякой помощи, кровотечение не останавливается два дня, из него не льет, кровь выступает при каждом движении. Он не инициирован. Он в загробном мире, в аду, кругом чудовища.       Свой первый раз Шейл помнит с режущей реалистичностью. Потом хозяин жрал его заживо, пил из Истока, пока до дна не вычерпал, именно он оставил большинство шрамов на шее в районе яремной вены. Замучив почти до смерти, продал.       Второй хозяин тоже был черным и значительно моложе первого. Бил, если ему казалось, что наложник медленно выполняет приказанное. Назвать то, что происходило в его спальне сексом трудно. Шейл словно попадал в какой-то механизм, станок. Всегда в одной и той же коленно-локтевой позе, в одинаковом ритме, вставлял и трахал. Длилось все примерно полтора часа, час, если повезет. Можно было растягивать и смазывать себя, только любая смазка скатывалась и стиралась за такое время. Из второго дома его продали в наказание хозяину, он чем-то разгневал отца.       Третий мальчиков не любил… Ни под одним из трех хозяев он не кончал и у него не вставало.       А потом пришел Стах и взял его себе.