Моралист. Частные игры.

      Несколько следующих дней, после совместного плавания в бассейне, прошли в спокойной, практически семейной атмосфере. Секс с Шейлом сводил на нет характерные для Стаха, как для любого раксаша, внезапные вспышки агрессии, злобы и жестокости. Многие обладающие разумом существа в собственном восприятии делят личность на несколько частей, чаще всего животную и разумную. Стах знал, что он только зверь в узде разума. И узда несущественна. Подчинить растекающуюся по вселенной тьму его разума, мрак его сердца, может только воля – оселок, острящий его ядовитые когти.       Лэрт больше не брал наложника так мягко, как на диване, без синяков не обходилось. Лал готов был заплатить и более высокую цену за его внимание. Близился зимний сезон, который раксаши традиционно проводили в домашнем кругу. Самое время, чтобы приобрести новые постельные игрушки, каталоги питомников раскупали подчистую. Осенью обычно стремились покупать мальчиков. Лали текли раз в месяц, на несколько часов, лалы текли раз в год, зимой, от пяти до двенадцати дней. Юношу можно использовать, как ароматическую лампу, с подмешанными возбудителями и перевалять в его течку весь гарем. Тем более юноши не текли одновременно, если не было такой цели, существовали средства слегка притормозить течку или, наоборот, ускорить. Целая зима неудержимого секса, чужие в доме в такое время совершенно ни к чему. Впрочем, в последние годы развращенная раксашская молодежь сговаривалась проводить зиму вместе, делясь лалами друг с другом, устраивая безобразные оргии, в которых наложники и наложницы гибли, словно мотыльки, летящие на открытый огонь. И внимания их гибели уделялось примерно столько же, сколько ослепленным ночным бабочкам, сжигающим собственные крылья в безудержном стремлении к свету. Не инициированный Шейл на Обетованной укладывался в два с половиной дня, на Кашаре из-за вездесущего феромона страшное горячечное время растянулось еще на одни дополнительные сутки.       К концу недели от ювелира прислали аккуратно упакованный сверток с новыми девайсами. Стах многое поменял в игровой под нового наложника. Он и раньше всегда тщательно подбирал игрушки под новых мальчиков, не менял, пожалуй, только плети, да станки. Смысла в том, чтобы менять раму или андреевский крест, или того же козла, не было никакого, добротные универсальные вещи служили долго. А вот вещицы, призванные не только мучить, но и украшать мальчика, следовало подбирать тщательно. Шейлу шли сапфиры и белое золото, ему пойдут бриллианты. Сбрую, наручи и поножи хотелось нарочито грубыми, из плотной черной кожи, чтобы на контрасте почеркнуть его хрупкость. В этот раз Стах и плеть новую заказал, тяжелее и длиннее, чем та, что он уже опробовал на Шейле, но куда мягче. Кожа у наложника нежная, повредить легко, что, при достаточно высоком болевом пороге, мешает доносить хозяйское беспокойство о его поведении. Раксаш не собирался никуда торопиться, он приберет наложника к рукам медленно и навсегда. Новую плеть, все же, как следует обмял, приготовил. Раксаши сильно привязывались к понравившейся плети, не меняли годами, новые заказывали по старому лекалу. Стах сильно уступил в своих привычках, заботясь о юном наложнике. Прошло время, прежде чем новая домашняя плеть пришлась ему по руке, и он начал пользоваться ею с необходимой точностью, управляя всем змеиным телом от кончика хлопушки до самого оголовья. Он приобрел даже флогеры, хотя ими обычно никогда не пользовался, не любил, считал, что лишний разогрев приглушает остроту ощущений. Но его Шелли заслуживал самого бережного отношения, правильных мягких подводок.       В первый раз он отвел мальчика в игровую не по-осеннему светлым и ясным днем. Игровая входила в личные комнаты Стаха. Вообще в личные помещения лэрта входило семь комнат. Шейл мог посещать их все, кроме игровой, но по факту он всегда оставался в двух, тех самых, в которых Стах позволил ему быть со времен покупки. Робкий мальчик не осмеливался проверять границы дозволенного, опасаясь нарваться на наказание. Игровая же была заперта, Стах хотел посмотреть на первую реакцию Шейла. Несмотря на то, что игровая Стаха разительно отличалась от тех, которые Шейлу доводилось бывать прежде, он сразу же понял, где находится. Большая комната, отделанная в пастельных тонах, в различных оттенках от голубого до темно-синего. Огромные окна без привычных решеток, поддерживали иллюзию нормальности и безопасности. Пол покрывают широкие доски, специально обработанные, чтобы ничего в себя не впитывать, плотно, чуть в нахлест, пригнанные друг к другу. Посредине комнаты не слишком большой, очень толстый квадратный ковер, рядом с ним, но не на нем, единственное на всю комнату кресло, у правого подлокотника небольшой круглый стол, на нем графин с водой и графин с соком, пара хрустальных стаканов, серебряная ваза с фруктами. Стол оборудован полкой у самых ножек, там стопкой сложены небольшие полотенца, серебряная коробка с предметами первой необходимости, баночками со смазкой, заживляющим кремом, обезболивающим. У дальней от входа стены кровать, шикарная, с коваными спинками и такой же тяжелой кованой рамой. Такую не сдвинуть с места при всем желании. К спинкам легко прикрепить путы, рама снабжена металлическими кольцами для крепежа. На кровати матрас, застеленный белыми простынями, нет ни одеял, ни подушек, они сложены в длинный сундук, установленный в изножье. Вдоль стен два комода с мелкими и узкими ящиками и три шкафа, не слишком глубоких, но широких и высотой практически до потолка. В комнате полно специальных приспособлений, чтобы разложить и зафиксировать наложника, как только будет угодно. Шейл упал на колени, едва переступив порог и окинув помещение первым взглядом.       - Нет, Шелли, - недовольно поправил его лэрт. – Встань, походи по комнате, осмотрись. Загляни куда захочешь, я отвечу на вопросы.       Наложник поднялся с трудом, в животе наматывал на себя новые и новые петли тяжелый холодный ком. Перед глазами плыли темные полупрозрачные круги, как бывает, если прямо взглянуть на солнце. Куда идти и на что смотреть, он решительно не знал, добрел до края ковра, остановился, сцепив руки и нервно заламывая пальцы, взгляд перебегал с одного устрашающего предмета на другой. Все здесь предназначено для того, чтобы истязать его. Чтобы не позволять ему шевелиться. Чтобы бить его и насиловать. Распинать на кресте, душить крики кляпом, лишать зрения и слуха. Выжигать разум слепящей болью, превращая в бьющееся в агонии животное, кусок заходящейся в судорогах окровавленной плоти.       Он не услышал, как Стах подкрался к нему, дернулся от прикосновения, словно от удара статическим электричеством. Раксаш обнял наложника со спины, прижал к себе.       - Это все еще я, - негромко сказал Стах. – Ты обещал делать все, что мне захочется. Помнишь?       - Я ваш раб, лэрт, в вашей воле… - Стаху не понравился безжизненный разом севший голос наложника.       - Ты мой драгоценный мальчик, - спокойно уверил он оцепеневшего от страха юношу. – А сейчас мы поиграем. Жаль, что ты не стал смотреть на игрушки, мог бы выбрать что-нибудь сам для первого раза. Ничего, обойдемся сегодня без них, дорогой.       Стах принялся неторопливо раздевать наложника, бросая одежду под ноги, прямо там, где они стояли. За минуту на Шейле не осталось и нитки. Подумав, раксаш не тронул косы, оставил волосы заплетенными. Он довел юношу до кресла, сел и уложил его к себе на колени, попкой вверх.       - Мы уже такое делали, не бойся, - темнейший гладил мягкие ягодицы. – Твоя красивая попка сводит меня с ума, Шелли. Знаешь?       Наложник, неожиданно для себя, начал успокаиваться. Хочет отшлепать, пусть. Это далеко не самое страшное, что ему доводилось пережить. Пусть будет так же больно, как в первый раз, он стерпит, особенно если его потом пожалеют. Он сжал пальцы на штанине раксаша почти привычной хваткой. Лэрт сразу же уловил, как изменилось настроение мальчика. Он уже не столько гладил, как мял и пощипывал маленький белый зад. Хорошенько разогрев, шлепнул по левой половинке, тут же заглаживая удар, и так каждый раз, чередуя ягодицы, удары и поглаживания. Разгоняя приливающую к коже кровь, он только усиливал боль от следующего удара и, конечно, знал об этом. Шлепки отличались от тех, что были раньше, Стах бил не особо усердствуя, по касательной, как говорится - со звоном, и этот звон прошивал, пробегал по всему телу, завершаясь во вскриках юноши. Мальчик сам не заметил, как стал вздергивать зад следом за ударившей ладонью. Теперь раксаш в промежутках между ударами наглаживал наложника не только по ягодицам, но и между ног, прикосновениями мимолетными и не очень продолжительными, достаточно, чтобы встало, но не для разрядки. Сначала кожа затеплела, потом разгорелась, гладящая рука чувствовалась с болезненной остротой. Потерявший голову Шейл, ерзал на коленях хозяина, не зная, куда ему пристроить свой маленький изнывающий член, он пытался тереться о штаны раксаша, мягкая гладкая ткань не давала нужного ощущения. Более чем простая игра Стаху все же нравилась, изящный верткий задок, выписывающий вензеля под его взглядом и тяжелой рукой, сладкие вскрики и жалобные поскуливания. Скоро обожаемая попка наложника приобрела весьма завлекательный равномерно и насыщенно розовый цвет. Темнейший лэрт сжалился над мальчонкой, последние пять ударов легли сразу на обе ягодицы, куда сильнее остальных, с оттяжкой, но не каскадом, давая время стерпеться. Стах был готов помочь наложнику, но мальчик его порадовал, содрогнувшись всем телом, кончил сам на четвертом ударе. По его лицу давно струились слезы, впрочем, едва ли он сам их замечал.       - Умница, Шелли, - Стах помог наложнику подняться, нажимая на плечо, усадил на колени рядом с собой. – Побудь вот так, отдохни. Отзывчивый зайчик.       Шейл сидел у ног хозяина, постепенно приходя в себя, толстый и упругий ворс ковра не давал почувствовать дискомфорт. Ягодицы полыхали, хотелось посмотреть в глаза лэрту, убедиться, что тот им доволен. Предприняв пару безуспешных попыток, Шейл понял, что не сможет, не в этой комнате точно.       - Не смотри на меня, если не получается, но голову не опускай, хочу видеть твое лицо, - доброжелательно велел раксаш.       Лал шмыгает носом, дышит спокойней, хочет вытереть дорожки слез с лица. Темный ему не разрешает, перехватывает руку, некоторое время держит в своей поглаживая ладонь подушечкой большого пальца, потом отпускает. Стыдно. Он кажется себе донельзя жалким, крутил задницей, словно выпрашивал, одежду хозяину испачкал. Как вообще можно кончить от того, что тебя бьют по заду? Неправильно, он испорченный, грязный.       - Ты чудесный, Шелли, - Стах словно слышит его мысли и своими словами уверенно их перечеркивает. – Чувственный, красивый, играть с тобой одно удовольствие. Хочешь пить?       - Да, лэрт, - отвечает тихо, дрогнувшим голосом.       Раксаш наливает ему воды, смотрит, как пьет, забирает пустой стакан, возвращая его на столик к графину.       - Тебя наказывали в питомнике? – лэрту действительно интересно, первые наказания затрагивают так глубоко, что след не стирается никогда.       - Я старался быть послушным, но да, меня наказывали, темнейший лэрт, - наложник глубоко прерывисто вздыхает.       - Расскажи, - спокойно требует раксаш.       - Наставник учил меня за нерасторопность, иногда я не понимал приказ и неправильно выполнял. Еще были школьные наказания, за не вовремя сданные работы или неполный ответ, тогда побить могли учителя, но большинство просто жаловались наставнику, - довольно бессвязно начал Шейл.       Лэрта, конечно же, не интересовало за что, его интересовало как. Он не стал торопить наложника, из него не очень-то легко вытянуть информацию, он путается, боится и надолго замолкает, а когда все-таки говорит, понять удается не много.       - Учителя били линейкой по рукам. Лучше, когда бьют по ладоням и пальцам с внутренней стороны. Был один, он всегда приказывал подставлять руки ладонью вниз. И линейка у него была не деревянная, а железная. Старался краем по суставам попасть. Очень больно и заживало долго. Наставник сек розгами, за мелкие проступки десять ударов, за серьезные - пятьдесят. Однажды он меня ремнем побил. Я в саду под деревом заснул, на обед не пришел и меня потеряли. Он был, словно сумасшедший, хлестал куда придется, пряжкой мне щеку порвал, потом след лазером сводили. Подумали, что сбежал.       Чистокровный взревновал к той боли, что наложник испытал не под его властью. Он бы не стал терзать нижнего в гневе, не рассчитывая силу, не сдерживая руку. Пряжкой по лицу попал, неумелая скотина. А если бы глаз выбил? Такое лазером не залечишь. Стах с юности не бесновался в пышущей огнем ярости. Злоба его холодила, подмораживала кончики нервов, делала мир четче, удары устремленней. Впрочем, раксаш своего отношения к рассказу не выдал. Неправильно оспаривать власть прежних ведущих, если они где-то ошибались, со временем это станет ясно само собой, без дополнительных объяснений. Наложник ему принадлежит не так давно. Никто не в силах изменить прошлое. Но настоящее и будущее вполне подвластно. В его руках временами будет больнее, но и куда безопасней. Он абсолютно точно хорошенького наложника не покалечит, по крайней мере, не из-за небрежности или отсутствия элементарного опыта.       - Значит линейка и розги, - он решил пропустить дикость с ремнем. – Нравилось?       - Нет, лэрт, - в ужасе отказался юноша, во вполне твердом ответе словно бы крылся изъян.       - Правда, - признал Стах. – Но не вся. Умалчивать нельзя, мой хороший. Постарайся для меня.       Шейл не говорил долго, к горлу подкатывали слезы, на этот раз вполне осознанные. Темный гладил его по голове, терпеливо выжидая. Воздух в комнате с каждой минутой становился гуще. Чужая воля медленно слой за слоем непомерной тяжестью ложилась на хрупкие плечи наложника. Стах ничего не делал. Ментальные фокусы моментально расстраивали тонкую психику лалов, можно управлять, только быстро получишь пустую куклу, мертвую и полую внутри. Можно изредка пользоваться только краткими приказами, заставить уснуть или остановиться, не больше. Лал противостоял только себе самому и скоро убедил себя, что не в силах противиться хозяину. Сложнее собраться и ответить нечто вразумительное, сам-то он старался все позабыть, не думать.       - Линейкой не нравилось никогда, лэрт. Розгами тоже, пока били. Потом…, - он облизал вконец пересохшие губы. – Обычно ночью, хотелось снять белье и трогать следы.       Наложник снова умолк. Стах подождал, не выдержав, подтолкнул:       - И что же ты делал, Шелли? – спросил с искренним интересом.       - Ничего, - выдохнул юноша, полуправдиво и как-то по-особому жалобно. – Чаще всего ничего. Только иногда через ткань надавливал на рубцы и…       Он сказал, все на что осмелился, подбородок задрожал, из глаз потекли горячие стыдные слезы.       - Ты ласкал себя, мой мальчик? – мягко продолжил раксаш и, добившись неуверенного кивка, заключил. - Мальчишки взрослеют одинаково. Ничего такого в этом нет, о чем стоило бы плакать. Еще воды? Он смотрел на жадно приникшего к краю стакана наложника. Понимал, что измотал его не столько физически, сколько эмоционально. Еще немного, и он его отпустит.       - Повернись ко мне попкой, - приказал сластолюбивый раксаш. - Ложись грудью на ковер, руки сложи и вытяни под собой, между коленями, раздвинь ноги. Чуть шире. Вот так. Можешь повернуть голову.       Стараясь дышать глубже, чтобы загнать слезы подальше внутрь измученной груди, юноша подчинялся. Он не суетился и не размышлял над приказами, действуя заучено покорно, но и не без врожденной грации. Развернулся к темнейшему спиной, прижался плечами к мягкому ковру. Он знал, что выставляется совершенно неприличным образом, знал, что, заставив его раздвинуть ноги, раксаш получает прекрасный вид на его гениталии. Больше беспокоило, что приходилось довольно неудобно и тяжело утыкаться лицом в пол. После хозяйского позволения лег на ковер щекой и затих, только ребра размеренно приподнимались и опускались в такт дыханию.       Никто на всем свете, пусть не имеющий вкуса к боли и контролю над другим разумным существом, не отказался бы от подобного зрелища. Стах упивался видом своего шелкового мальчика, поедал глазами гладкую подогретую попку, кожа уже начала бледнеть, через два часа и следа не останется. Шейл больше не был таким отчаянно худым, прислуге удалось немного откормить заморенного лала. Все равно всюду выступали косточки, можно проследить каждое тонкое ребро, крупные бусины позвонков под шеей и прямо над ягодицами, изысканный разлет бескрылых лопаток. Как же хорош. До поистине случайной встречи с ним, Стах не верил в удачу. Завладеть сокровищем в жалкой забегаловке, просто оказавшись в нужном месте и в нужное время, не прилагая значительных усилий. Такого с ним прежде не бывало.       - Я мог бы высечь тебя, - он продержал наложника не в слишком удобной позе больше десяти минут и понимал, что нужно заканчивать. – Ничего не говори. Просто подумай. Представь. Розга вещь легкая и незамысловатая в употреблении. Я умею. Так тебя поглажу, что еще захочется. Стоит только намекнуть.       Он встал с кресла и поднял наложника на ноги, того повело, словно пьяного, Стах аккуратно придержал, чтобы не упал. Помог одеться, хотя скорее сам одел, без спешки, тщательно расправляя ткань, завязывая шнур на штанах, продевая в петли каждую пуговицу на платье. Отвел в спальню. Там запрокинул голову и почти силой заставил посмотреть себе в глаза. Оттенки эмоций ухватить не удавалось, сначала остальные забивал страх, потом его перекрыло физическое удовольствие и стыд. Теперь мальчик выглядел потерянным, утратившим опору. Темнейший крепко его обнял, притиснул к груди, заставляя вжаться в свое твердое тело. Открыто демонстрируя привязанность и благосклонность.       У Шейла не было ни единого шанса ответить на объятья, он не мог ни шевелиться, ни глубоко вдохнуть. Он чувствовал то же самое, что почувствовал бы зверек, замерзающий насмерть от холода в ледяную зимнюю ночь, если бы его подхватили под тощий живот и засунули за пазуху. Одновременно лишив свободы и подарив взамен защиту. Он попался. Попался в руки, из которых не вырваться. Лэрт жесток, он верхний и не скрывал никогда своей натуры. Будет бить его, издеваться, кормить, баловать сладким, дарить подарки, пороть плетью, купать, смазывать синяки заживляющей мазью, ставить перед собой на колени, целовать в губы. Будет брать. Заберет без остатка. По телу расползалось предательское тепло, он и стоять не мог, ноги подкосились, словно бескостные. Он отдался на чужую волю. Стах мягко подхватил его под коленями, поднимая на руки. Подержал так некоторое время. Шейл совсем себя не контролировал, голова откинулась, открывая белую шею, руки безвольно повисли. Раксаш понес наложника к кровати, уложил поверх покрывала. Конечно, хотелось овладеть мальчиком, поэтому он его даже раздевать не стал. Заиграть нижнего легче легкого и так всегда бывает, если думать только о своих желаниях. Пока живет в доме, он не пропускал ни одного дня, владея своей собственностью самым приятным для себя образом. Все равно слишком мало для него и слишком много для болезненного наложника. Со временем влечение не только не ослабло, стало сильнее. Лала нужно беречь и от себя.       - Поспи, - взял с края кровати свернутый плед, расправил и укутал расслабленного невольника. – Велю тебя не будить.       Воспользовавшись тем, что рука раксаша лежит у него на плече, поверх пледа, Шейл потерся лицом о тыльную сторону его ладони. Выпрашивает ласку, в каком-то смысле, это даже дерзость. Стах обычно скуп на нежность, но не собирается отказывать своему послушному мальчику в такой малости, от него не убудет. Он садится рядом, опираясь на руку, нависает над наложником, второй рукой гладит по лицу, кончиком пальца прослеживает бровь, проведя вдоль роста волосков, спускается на скулу, касается щеки, губ.       - Белый зайчонок с мягкой шкуркой, вот ты кто, Шелли. Радость моя. Засыпай.       Лал глубоко вздыхает, потихоньку отходя от пережитого стресса, длинные ресницы медленно опускаются, иногда он все еще открывает глаза, каждый раз на все более короткое время. Стах наклоняется ниже и целует сначала в одно сомкнутое веко, потом в другое. Юноша спит. Темный Стах внимательно всматривается ему в лицо, изучает, навсегда впечатывает в разум каждую черточку. Его мальчик, его лал, он будет защищать всем, что у него есть. Никому не отдаст, не позволит насладиться белым телом, услышать сладкие крики, увидеть мольбу в глубоких глазах. Лучше другим хищникам поостеречься и не оспаривать его владения.