Моралист. Частные игры.

      Стах редко берет юного наложника в игровую, не чаще одного раза в неделю. Он почти ни во что с ним не играет, только вяжет, широкими не тугими петлями, не совсем так, как ему нравится, приучает мальчика к своим рукам и путам, старается показать, что бояться ему нечего. Раксаш находит особое удовольствие, обездвиживая любовника, располагая его в красивых позах, украшая нежное тело сложными узорами и лишая возможности шевелиться. Веревки могут причинять боль, плавно нарастающую до невыносимости, а могут подогревать возбуждение, с ноткой боли, как без этого. Настоящих узлов Шейл на себе еще не испытал, от него требовалось пока только привыкать. Он с видимым трудом переживал фиксацию, напрягал мышцы, незаметно пытался ослабить веревку, иногда краткими рывками пытался освободиться, вызывая раздражение раксаша.       После каждого посещения игровой юноша подолгу отходит, хотя Стах легко являет ему милость и щедр на похвалы, в игровой и за ее пределами. Он больше не тянется за объятьями, практически не поднимает глаз, сам не заговаривает, только отвечает. Лал чахнет. Птицам стоит большого труда заставить его поесть, к еде, самой разнообразной, он теперь одинаково равнодушен. Конечно, он рабски покорен. Оживает только в постели под раксашем, не в силах контролировать проснувшееся либидо, отдавался страстно и без остатка, в остальном же становится все более замкнутым. Мальчик не старается, и это огорчает. Чистокровный терпелив, однако терпение его начинает иссякать. Мальчик настолько ему нравится, что он готов отказаться от некоторых практик, которые будут ему особенно неприятны, но не от всех разом, ничего толком не попробовав. Стах уверен в сабмиссивности лала, он охотно слушается, хоть и робеет, его боль легко перетекает в удовольствие. Вообще у людок, а вместе с ними и лалов, центры удовольствия и боли соприкасаются, на некоторых гранях вовсе сливаются между собой. Несильные, постепенно возрастающие, ритмичные болевые импульсы, в итоге, как бы ни отрицали и ни сопротивлялись, нравятся им всем. На это легко подсадить, вызвать зависимость, переломать под себя. Но ломать не хочется, отдался бы сам, уступил, открылся. Уж Стах нашел бы способ особым образом о нем позаботиться. Темный понимал, им требуется время и беспрерывная череда оправданных ожиданий, только пока мальчик ничего от него не ждал, кроме лютой немотивированной жестокости, с которой постоянно сталкивался прежде.       Искусству связывания Стах придает особое, практически медитативное значение, он действительно умеет, перепробовал бессчетное количество плетений, делает с удовольствием. Сами по себе правильные путы редко причиняют вред, если не ставить себе такой цели. Существуют смертельные вязки, медленно удушающие или прекращающие кровоснабжение в отдельных частях тела. Правда, чаще всего нижние страдают в путах от небрежности или неумения верхнего. Нельзя бросать связанного нижнего, стягивать веревкой слишком сильно, держать в путах подолгу.       В один из дней раксаш забрал наложника из спальни в игровую. Лал опустился на колени, едва дойдя до середины комнаты, почему-то он никогда не дотягивал до ковра, вставал на гладкие доски пола и низко опускал голову. Верхний многажды его поправлял, настаивая, что хочет видеть лицо, наложник исправлялся и все равно через время сникал к полу подломленным цветочным венчиком. Скрадывая недовольство, не позволяя ему отразиться во взгляде, хотя ничем не рисковал, лал ему в глаза добровольно не смотрит с первого посещения игровой, раксаш велел наложнику раздеться и лечь на кровать на живот. Хотелось погладить мальчика, только он боязливо замирал под рукой, словно в любую секунду ожидал удара. Он решил попробовать вязку посложнее, хоть этим утешиться.       - Не шевелись, Шелли, - приказал отстраненно.       Принялся равномерно накладывать путы, обвивая одинарной веревкой шею, плечи и торс, постепенно спускаясь к ногам. В законченном виде путы не представляли никакой опасности для нижнего, как бы ни рвался, но в процессе связывания еще не зафиксированные красивыми, похожими на узор узлами, могли серьезно поранить, вздумай Стах с силой потянуть за веревку. Он никуда не тянул, сразу же накладывая с нужным натяжением, довольно свободно. Ложась в затейливый рисунок, веревка слегка смещалась, проходясь грубой шершавой поверхностью по нежной коже. Раксаш прежде не приказывал не двигаться, пока опутывает, вместе с нехотя скользящими царапающими кольцами джута, тяжкой атмосферой игровой и на редкость скупыми хозяйскими прикосновениями, это нагнетало страх. Лал боролся с эмоциями совсем недолго, сорвался в панику, забился в тесных веревках, один виток немедленно осаднил и впился в горло, другая поперечная петля сдавила грудь, выдавливая воздух. Мгновение и веревки вдруг ослабли все разом, выпуская из тесных немилосердных объятий. Только потом Шейл понял, что Стах их разрезал, но чем не уследил. Его грубо прижали к постели, ягодицы ожгли два крепких болезненных шлепка, такой силы, что ударенное место сразу онемело, потом рывком поставили на ноги.       - Не выполняешь простые приказы, - раздраженно выговаривал ему раксаш, пока голого тащил за руку в спальню, не обращая внимания на спотыкающийся, не поспевающий шаг наложника. - Не слушаешь, не покоряешься. Глупый. Избалованный. Я слишком много времени трачу на тебя.       Он буквально швырнул Шейла на руки птицам и сразу же ушел из комнаты. Машар быстро оценила следы на теле наложника, наливающиеся чернотой синяки на мягкой попке, ссадину усыпанную мелким бисером подсыхающих капелек крови на шее. Ничего опасного. Темные глаза до краев переполнены отчаяньем и страхом, они медленно срастаются друг с другом, чтобы превратиться в обычную для последних дней тоску. Старшая птица приложила обеззараживающую салфетку к ссадине, сама помогла наложнику одеться. Долго и тщательно вычесывала волосы, в надежде успокоить монотонными не лишенными приятности движениями. Уговаривала и уговаривала, пока лал не согласился выпить чашку чая и немного перекусить. Шейл не представлял, как хозяин его накажет за то, что он сегодня сотворил. Будет удачей, если обойдется только плетью. Впервые не было слез. Он устал, темный был прав, про себя упрекая его в том, что он не старается, у него просто не хватало сил. Страх жадным хищным грызуном выедал его изнутри, не прекращая грызню ни днем, ни ночью. Нужно стать такой вещью, которой его хочет видеть владелец.       Ничем, кроме вещи он ему никогда не станет!       Назвал его глупым. Он и правда, глупый. Просто круглый дурак. Только не избалованный, некому было баловать и в последнем доме нежили его не долго. Милость раксаша тоньше и призрачней легкой дымки над водой поутру. Наверное, он хочет слишком многого и слишком легко привык к хорошему. Он хотел бы… да кто знает чего именно? Какого отношения? Разве Стах плохо с ним обращается, вовсе нет. Гладит его, ласкает, целует. Он властный и строгий, но постоянно снисходит до него, просто так, не из-за его поступков. Когда еще ему так прислуживали? Его дорого одевают, заботятся о самых незначительных нуждах, готовы кормить с серебряной ложки изысканными яствами. Он живет в личной спальне хозяина, спит на его ложе. Не в ногах, как позволено любимчикам, на его подушках, порой в его объятьях, неслыханная милость.       Самому лэрту практически ничего не стоило расположить его у себя со всеми удобствами, но для раксаша странно, что он вообще озаботился таким пустяком. И за все, что сделано, он платит грубой неблагодарностью. Не имеет смысла владеть вещью, которую нельзя использовать по назначению. И на смену старым вещам всегда приходят новые, каждый день. Будет себя так вести, его просто заменят на другого. Только Стах не просто пользовался им, а принуждал довериться, душу ему наизнанку выворачивал. Он бы стерпел игры, даже проклятые веревки, хотя постоянно боялся, что хозяин бросит его связанным и абсолютно беспомощным в той ужасной комнате. Если бы темнейший лэрт не заставлял его в играх испытывать постыдное удовольствие, извращенное, и никак не избавиться ни от него самого, ни от памяти о нем. Он предпочел бы, чтобы служение хозяину стало его жертвой повелителю, а не странной, наверняка отравленной сластью.       Он с трепетом ждал наказания, прошло несколько дней, пока понял, в чем оно заключалось. Стах его больше не замечал, не дотрагивался, чаще всего не поднимал с колен, если заходил в комнаты. Они не спали на одной постели, раксаш практически не заходил в спальню, если оказывались за одним столом, лэрт не смотрел на него и к нему не обращался. Понять, что испытывал Шейл, смог бы только заядлый наркоман, резко и бесповоротно лишенный дурмана. Через короткую неделю мучений он был готов на животе к нему ползти, лишь бы поманил.       Темнейший лэрт собирался продержать его на расстоянии до самой зимы, чтобы хорошенько дошло, и неуклонно двигался к своей жестокой цели. Он не покупал лалов из питомника, инициированных им самим у него прежде не было, еще и закрепил наложника на себя, взяв в лихорадку. Выражение глаз у парнишки день ото дня становилось все страшнее. Смотрит загнанным зверьком, попавшим в ловушку, из тех по виду гуманных, что не ломают хребет или лапы, но крепко держат медленно умирающим в ней от жажды. Стах не выдержал, все-таки что-то оставалось в нем от сердца, присел на кровать, достаточно мягко велел:       - Иди ко мне, - юноша метнулся, будто боялся, что он передумает, раксаш протянул навстречу руки, прижал наложника к себе. – Несносный мальчишка.       Наложник вцепился ему в рубашку намертво, до побелевших кончиков пальцев. Сердце заходится бешеными скачками, тело то деревенеет в хозяйских объятиях, то льнет диким плющом, стараясь прорасти в чужую кожу.       - Ну, все, все, тише, не дрожи так, - негромко уговаривает Стах.       - Все что пожелаете, лэрт… - едва слышно клянется лал, конечно, он не о сиюминутном разговоре.       - В который раз обещаешь? – усмехается темный, он распустил одну из кос и перебирает густые пряди, слегка потягивая, заставляя лала ненадолго отрывать лицо от своей груди, внимательно его разглядывая. – Будь умницей и начни хотя бы нормально кушать, злосчастье.       Потом отстраняет юношу от себя, без раздражения, нарочито неторопясь, расцепляет каждый палец, освобождает от захвата гладкую ткань рубашки. Лал судорожно всхлипывает, но снова ухватиться не пытается. Раксаш не отказался от наказания полностью, просто позволил мальчику небольшую передышку. Стах поднимается с постели и идет к выходу из спальни, слышит слабый шорох одежды за спиной, нехотя оборачивается. Лал позади него стоит на коленях, прижимаясь лицом к полу, руки вытянуты вперед, ладони и пальцы сложены в трогательном молящем жесте. Некоторое время темный смотрит на него. Решает, что молчаливой мольбы для прощения явно недостаточно и уходит.       Ему хочется мальчика, наказаны оба. Справедливо и правильно, что верхний разделяет наказание с нижним. Оно разное, но тот, кто держит плеть, страдает не меньше того, кто под плетью. Не так уж сладко бить или мучить нижнего без отдачи, причиняя только боль, удовольствие быстро сменяется горечью и опустошением. А потом приходится терпеть, как наложник сжимается от ужаса перед ним, не смея лишний раз вздохнуть и медленно выманивать его из этого состояния, заново укладывая под себя. Он делал для Шелли все, что мог, но нижний должен двигаться ему на встречу, его часть пути раксашу за него не пройти.       Стах был твердо уверен, что нижний не случайная добыча, которую можно истязать и рвать, как хочешь, без желания понравиться, обезопасить от необратимых повреждений, сохранить жизнь. Нижний его пара, любовник, нежный и слабый, идеальный для него, потому что любую дерзость, своеволие, потуги на независимость, он в партнере совершенно не выносил. Большинство раксашев с ним бы не согласилось, вряд ли они всерьез отличали лалов от других рабов. Стах удивлялся и не принимал их беспечности. И все равно для большинства любовников его рука оказывалась слишком тяжелой. Он дарил и продавал своих лалов адресно, в хорошие руки, изредка, в знак особой немилости, отправлял на рынок. Шелли он легче убьет, чем выпустит из владения. Или его, или ничей, ни за что не отдаст. Мальчик должен отдаться на его волю, довериться ему. Может быть, стоит поговорить с ним? Они сильно различаются по опыту и мировоззрению, понять друг друга будет сложно. Он решил все-таки попробовать.       Раксаш вошел в спальню перед обычным пятичасовым чаем, раб как раз накрывал на маленький столик у окна. Вопреки обычному порядку, Стах оставался незамеченным, Машар и одна из ее младших сестер безучастно стояли возле стола, по другую сторону от лала. Шелли безотрывно смотрел в окно. Из всех находящихся в комнате двигался только раб, и делал он это практически впритирку к его наложнику. Не веря своим глазам, Стах смотрел, как раб ставит блюдце с чашкой перед лалом, одновременно нависая прямо над его головой и проводя свободной рукой по рукаву платья от локтя до открытой кожи запястья. Раб обнюхивает и лапает его мальчика, почти касается мерзкой мордой его затылка. Шелли делает вид, что не замечает, по сути, не возражает. Ревность накрывает чистокровного темным непроницаемым пологом. Он настигает парочку в несколько шагов, легко ломает рабу позвоночник в шейном отделе, сразу же выпускает из рук, тело с глухим стуком падает на ковер. Наложник поворачивает голову на звук, смотрит на раксаша странным сонным, понемногу проясняющимся взглядом. Глаза у темнейшего настолько хищные, что верх над разумом и воспитанием наложника берут инстинкты. Лал поднимается со стула, не отрывая взгляда от хищника и пятится от медленно надвигающегося на него хозяина. Ожидаемо спотыкается обеими ногами о кровать и падает на нее навзничь. Раксаш рядом, кладет пальцы ему на горло, вторую руку использовать ни к чему. Он не перекрывает воздух, но держит очень крепко. Хочется вцепиться раксашу в руку и попробовать разжать пальцы, мечущегося в панике сознания еще достаточно, чтобы ни в коем случае не пытаться это сделать. Их физическая сила несопоставима, тем более, когда он в таком гневе, любое сопротивление приведет к ужасающим последствиям. Отчетливо лал понимает, что жить ему осталось несколько минут, находит в себе силы на последнюю просьбу:       - Умоляю, лэрт, скажите, за что?       - Только собирался с ним потрахаться, Шелли? Или уже? – из-под спокойного и чистого желания безболезненно умертвить изменщика, на мгновение прорывается лютое бешенство, но холодное, все еще поддающееся контролю.       - Я … ни с кем кроме вас, лэрт, - заверяет лал, едва шевеля мгновенно пересохшими губами, вцепляясь в покрывало, чтобы не тянутся к руке, плотно обхватывающей шею.       Стах ни за что бы не поверил, но он слышит правду. Не хотел спать, просто решил поиграть в тайных возлюбленных, тискаться и целоваться. Не нарушать запретов, но мечтать об этом. Все равно измена, хоть и не такая явная. К скорой беде для мальчишки, раксаш склоняется к мысли, что следует заставить его заплатить за неверность. Коль скоро он чист телом, его можно оставить в живых, только выполоть сорняки вольности, позволяющие ему думать, что он может мечтать об иной участи, чем быть под ним.       - Сколько раз ты позволил ему себя коснуться?       - Кому? – заикается от ужаса Шейл.       В ответ раксаш перемещает руку ему с горла на лицо, больно сжимает щеки и грубо поворачивает голову в сторону сервированного к чаю стола, явно указывая на недвижимого раба.       - Этой твари.       - Он никогда меня не касался, лэрт, - ему еще удается говорить, что само по себе чудо.       - И сегодня тебя не трогал?       - Нет, утром Машар купала и делала массаж, потом вы обнимали меня, лэрт. Еще Машар расчесывала волосы, больше никто, лэрт, - путаясь, частил перепуганный мальчик.       - Посмотри мне в глаза, - велел темный зверь.       - Сжальтесь…       В ответ на беспомощную мольбу прилетела довольно слабая пощечина, мгновенно приводя омегу к покорности. Он смотрел в страшные, словно бы закручивающиеся двумя водоворотами черные зрачки раксаша, окруженные тончайшим свинцовым колечком райка. Менталисты не умеют читать мысли, но считывать память им по силам. Процедура болезненная и чем дальше лежат воспоминания, тем хуже и опасней. Раксаша интересовали события минутной давности и лал действительно не помнит рабского прикосновения, не осознавал раба рядом с собой вообще. В памяти лал находился в спальне только с птицами, попытка посмотреть, кто накрывает на стол провалилась, предметы появлялись на столе, но кто их расставлял не запомнилось. Стах отошел от наложника на пару шагов, снова озаботившись его безопасностью. Что за дичь творится в его доме?       Птицы смотрели на него совершенно пустыми, стеклянными глазами. Если лала можно было заподозрить в неверности, то птицы не могут быть ему неверны, алгоритм им не позволит. Стах подозвал к себе Машар, быстро перешерстил последние часы визуальных образов памяти, она тоже ничего не помнила о рабе. Раксаш взглянул на тело прислуги, навсегда лишен возможности двигаться, но не мертв, не мог же он просто так убить скотину, посмевшую покуситься на его любовника. Вещь из вновь купленных, впервые прислуживал им в бане, воду приносил. Внешне похож на людку, запаха почти нет, идеальный раб для службы в гареме. Что он вообще делал в его личных комнатах? Птиц вполне достаточно, чтобы полностью обслуживать наложника. Он не приказывал не впускать другую прислугу в свои комнаты, но управитель должна была понимать, что это не рационально. Разве что в особых случаях, в связи с починкой или сменой интерьера. Стах запросил управителя Елену, в его комнаты раба никто не отправлял.       В комнату входят вызванные им ментально лабораторные симбионты, аккуратно обвязывают тело раба щупальцами и выносят за дверь. Таких лал никогда не видел, симбионты омерзительны, двигаются бесшумно, текуче и быстро. Шейл представляет, что один из них возвращается, цепляет гадкими, липкими на вид отростками, уводит его тоже и содрогается всем телом. Он лежит навзничь на кровати, боится менять позу. Раксаш молча уходит вслед за симбионтами. Лал с осторожностью, как тяжело больной, поднимается с кровати, идет в ванную комнату, там его жестоко и долго рвет. Тенью следующая за ним Машар немедленно вызывает врача.       Лал не очень-то реагирует на Локуста, едва замечает, как тот берет у него кровь одним из своих странных блестящих инструментов. Юноша бледен до синевы, обесцвечены губы, язык, десны. Локуст не успевает получить анализ крови, когда наложник снова тащится к унитазу, второй раз его полощет в основном желудочным соком.       - Что он сделал? – негромко интересуется врач.       - Я не совсем поняла, - вполголоса отвечает птица. – На кровать его повалил, придушил, кажется.       - Только физическое воздействие?       - Точно нет, - уверенно отрицает прислуга.       - Я сниму спазм, через полчаса лучше бы ввести снотворное, но если лэрт пожелает его сегодня видеть, мне несдобровать. Остановимся на успокоительном. Из тех заварок, что у тебя в доступе, я бы посоветовал чашку третьего сбора.       Мистер Локуст разводит лекарство в стакане воды, отстраненно следит за ухищрениями птицы, пока лал, наконец, не соглашается выпить раствор. Шейл умывается и долго полощет рот перед раковиной, смотрит в зеркало. На шее четкие отпечатки хозяйских пальцев, наливающиеся черным, но на синяки следы не похожи, скорее на оттиски, детальные штампы, видно малейший завиток папиллярных линий. На щеках тоже синяки, вполне обычные и не слишком обширные, быстро сойдут. Он не знает, что сделал. Зато теперь точно знает, как умрет, когда Стах наиграется.       - Он меня задушит, - говорит лал сам себе, пристально глядя в глаза своему отражению.       - Коли снотворное, - решается Машар. – Под мою ответственность.       Локуст соглашается с легкостью, едва слышит, что спрашивать с него не будут. После инъекции лал отключается прямо в ванной, птица едва успевает его довести до лавки. Врач долго считает пульс, следя за тем, как постепенно стихает бешенное биение, наконец удовлетворенно кивает:       - Проспит не меньше двенадцати часов.       Хрупкая только на вид, а на самом деле костистая и жилистая Машар без труда доносит наложника до кровати, сама раздевает, не доверяя сестрам, успокаивается только подоткнув со всех сторон одеялом. Второе складывает в ногах, уже зная, что может понадобиться постоянно мерзнущему подопечному. Переживает она зря, раскаш не возвращается в комнаты, ближе к утру вовсе уезжает из поместья.