Моралист. Частные игры.

      Сполна насладившись близостью с мальчиком, раксаш поднял его с пола, недовольно цокнул, увидев розовые пятна на коленях, оставшиеся от стояния на мраморных плитах облицовки ванной комнаты. Протянул руку и помассировал, хотя скорее все же облапал, обе коленки.       - Надо сюда коврик постелить, - словно между прочим, заметил он. - Одевайся, пойдем ужинать.       Сам отошел от лавки, вытащил из специально предназначенного для легкой домашней одежды шкафа, шелковые штаны и халат, неторопливо облачился. Обернулся к наложнику, тот стоял возле лавки и смотрел на него, с немного растерянным и томным выражением лица. Беспомощный, ему такое нравилось. В пару шагов преодолел расстояние между ними.       - Не слушаешься?       Развернул наложника к себе спиной, поцеловал в затылок, ниже роста волос, захватил шею сзади рукой и довольно жестко надавливая, заставил согнуться в пояснице, позволив опереться руками о край деревянного сиденья.       - Стой так, - непререкаемо велел, ожог ягодицу легким шлепком.       Раксаш ушел, но в одиночестве Шейл оставался недолго, следующее, что почувствовал, как между ягодиц обрабатывают чем-то прохладным и влажным, неизбежно проникая глубже и даже проворачивая внутри пальцы. Болезненные ощущения медленно отступили, осталось только чувство растянутости и прохлады от заживляющего и обезболивающего крема. Второй раз повторять приказ Стах не стал, приняв как данность, что любовник едва ли способен должным образом реагировать. Одел сам, от белья до последней пуговички на свободной рубашке. Бесцеремонно и со вкусом ощупав с ног до головы, еще и так присваивая себе. Проводит пальцами по проступившим синякам на плече, без сожаления, наоборот любуясь своими метками на белой коже.       Оказалось, что после лечебной мази можно вполне удобно сидеть на мягкой подушке стула. За столом прислуживали только птицы, отныне в личные покои раксаша никому входить не разрешено, только с персонального разрешения и ведома темнейшего. Лэрт отметил небольшие погрешности в сервировке, которые Машар быстро поправила, исправляя за младшими сестрами. Лал, впервые за долгое время, неожиданно для себя увлекся едой, с аппетитом поглощая предложенные блюда. Сначала было непривычно постоянно сидеть за одним столом с хозяином, принимать услуги рабов. Стах несколько раз кормил его с рук, обычно особым лакомством, но и тогда не заставлял опускаться на пол, брал на колени или сажал рядом. Брать пищу из рук хозяина одновременно смущает и отзывается приятным теплом, чудится особой заботой. Их пища сильно различается. Он давно привык к запаху свежего кровавого мяса и к тому, что некоторые существа, особенно из морских обитателей, слегка шевелятся на хозяйской тарелке. Съесть бы не смог, но относился без отвращения. Вино ему так и не понравилось, из всех перепробованных сортов, пил без особой охоты только сухое шампанское, Стах его не принуждал. Шампанское, впрочем, подавали теперь к каждому ужину.       Судебный процесс закончился утром, половину дня лэрт провел в пути до поместья и сейчас вечер только начинался. После отлично приготовленного домашнего ужина, с которым не сравнится еда из самого дорогого ресторана, раксаш остался в гостиной, переместившись вместе с наложником на диван, благосклонно смотрел, как лал развязывает атласные банты из бледно-голубого и серого шелка на коробке с шоколадом. Приподнимает тонкий листок просвечивающей бумаги под крышкой, берет одну конфету и тут же откусывает кусочек. Дорогое лакомство стоит каждой монеты, лал прикрывает глаза от наслаждения и слизывает остаток конфеты с пальцев. Шейл смотрит на хозяина, собирается спуститься с диванных подушек на пол в позу почтения. Стах насмешливо приподнимая бровь, отрицательно качает головой, за сладости так благодарить явно не стоит.       - Спасибо, темнейший лэрт. Вкусно. Вы слишком балуете меня, - негромко произносит наложник.       - Это потому что ты хорошенький, Шелли, - уверенно заявляет Стах, с теплотой окидывая его взглядом. – Хорошеньких всегда балуют.       На щеках юноши проступает слабый румянец, он смущенно улыбается, скромно опускает ресницы, пряча глаза и пересаживается поближе, стараясь действовать не слишком заметно. Стах сгребает его в охапку, вместе с раскрытой коробкой и лентами, перетаскивает под бок.       - Хочешь, посмотрим голограмму, - расслабленно приобняв своего мальчика за плечи предлагает темный.       - Голограмму? – слегка запинаясь, удивленно переспрашивает Шейл.       - Ну да, ты наверняка видел такие в гареме, - продолжает Стах, впервые косвенно упоминая, что Шелли принадлежал ему не всегда, чего обычно старается избегать.       - Нет, то есть я однажды подсматривал через шторку, когда одну патриарх подарил своим наложницам, но ничего рассмотреть не успел, - вынужденный говорить правду признался, мучительно краснея, тонкая кожа легко наливается краской.       - Что, поймали тебя? – одновременно насмешливо и участливо интересуется раксаш, прекрасно зная, как устроены гаремы. - Наказали?       - Смеялись, - пожаловался лал.       Перед ними прямо в воздухе, от пола до потолка высыпала таблица ярких объемных ярлыков-картинок, с надписями по-раксашски внизу каждого. Лал вздрогнул от неожиданности, сильная рука одобряюще погладила его по спине.       - Высокорейтинговые, - спокойно пояснил Стах, скорректировал программу, названия под голограммами изменились на буквы, вполне доступные Шейлу для чтения. – Выбирай.       По всем канонам Стах необычно с ним обходится, жестко, а в некоторые моменты откровенно жестоко им овладел и должен был просто уйти, в лучшем случае, оставив птиц ухаживать за ним. Но ведет себя так, будто лал сильно угодил, порадовал. Шейл считает, что ничего не сделал ради милости хозяина, сущие крохи которой в других домах до него давались трудом, слезами и болью. По всему выходит, что его тешат просто так. Или… потому что он нравится хозяину. Странное предположение, он ничем не отличается от других, разве что в худшую сторону, не слишком привлекательный, не яркий, тихий, отвернешься – не вспомнишь.       - Большие надежды, - проговаривает вслух одно из названий лал, на время оставив лишние мысли. – Я книгу читал. Можно?       - Конечно, зайчик.       На окна из верхней части рам опускаются плотные металлические жалюзи, полностью перекрывая доступ в гостиную неяркому вечернему свету. Искусственное освещение медленно меркнет. Голограммы реалистичны до определенного предела. В комнате кроме них двоих никого нет, но весь принцип голограммы состоит в том, чтобы разубедить в этом участников зрелища. В основном голограммы воздействуют на зрение и слух, никак не затрагивают вкусовые рецепторы. В тактильном плане иногда создают движение воздуха, когда представляемая фигура проходит мимо зрителя или изменяют температуру в помещении. С обонянием работают тонко, раксаши не выносят большинство созданных запахов, только естественного происхождения. Например, лала невозможно перекрасить протравливающей стойкой краской в другую масть, потому что раксаши будут чувствовать запах краски, находя его отвратительным, пока она полностью не сойдет. Поэтому изредка от трехмерных изображений актеров веет дорогими эфирными маслами, доносится запах влажной земли или травы, цветов, мускуса, не более того.       Как и все остальное в доме лэрта, голографическая установка в комнате высочайшего качества, они получают полную иллюзию открытого пространства, если этого требует сюжет. В зависимости от необходимости, меняется обстановка в комнате, потолки становятся ниже, тканевые вышитые обои заменяют грубые беленые стены, мебель в комнате из плохо обработанного дерева. Настройки миража можно усилить до той степени, что лал бы не смог увидеть собственное тело, превратился в невидимого наблюдателя за происходящим. Стах не стал до этого доводить, лал потеряется в пространстве, перепугается и будет плакать, он запретил визуальным эффектам заходить за границы дивана. Шелли жался к нему всем телом, с любопытством широко раскрытыми глазами наблюдая за актерами. В голограмме полно сцен насилия. Первая часть посвящена совершенно не привлекательным для раксаша щенкам. Он осматривал на рынке нескольких не достигших половой зрелости лалов, в самом начале раксаши стремились сами выращивать наложников для себя. Ни один на него не произвел впечатления и точно не вызывал абсолютно никаких желаний, не хотелось даже накормить.       Шелли забавно прячется, когда между героями дело доходит до рукоприкладства, засовывает голову ему под мышку, прижимается лицом к боку, но искоса, уголком открытого глаза, продолжает смотреть. И он выдает буквально калейдоскоп эмоций, не таких глубоких, как от того, что происходит с ним самим, легких, просто десерт после основного блюда. Юный наложник всерьез захвачен историей, волнуется за главную пару. На глазах неминуемо выступают слезы, когда главная героиня отдается во власть другому, и он плачет от облегчения едва становится понятно, что не так уж она холодна. К концу Стаху хочется подмять лала под себя, рычать и скалиться на несуществующий раздражитель, вылизывать мальчика, пока тот не успокоится. Ожидаемо счастливый финал. Он ограничивается тем, что берет впечатлительного нижнего на колени. В гостиной загорается верхний свет.       - Понравилось? - вытирает слезы со щек, лал украдкой поворачивает голову, чтобы пальцы прошлись и по губам.       - Да, лэрт. Спасибо, - искренне отвечает Шейл.       Как-то так получается, что они целуются. Инициатива полностью в руках раксаша, но лал запрокидывает голову, приоткрывает рот, предлагает себя, насколько осмеливается. Абсолютно точно необходимо поберечь мальчика после того, что он с ним сделал несколько часов назад. Никакого секса, но целоваться можно. Губы от слез соленые на вкус, пахнут шоколадом, целуются они медленно, с длинными паузами между очередным прикосновением.       Они пьют чай и идут спать, ночью наступает зима. Стах спит долго, целых пять часов, сжимая любовника в объятьях. В зимний сезон раксаши редко покидают дома, он легок на подъем, но нехотя выпускает из рук сладко спящего лала. Через месяцы после инициации аромат его окончательно раскрылся и устоялся. Будут проблемы, потому что теперь его мальчик настоящий манок. Его сородичи станут западать на зайчика без разбега. Инстинкты требовали немедленно спрятать, запереть в совершенно изолированном помещении. Нет, он не сделает проклятьем для лала его собственную красоту. Свое нужно уметь защищать. Надо навестить раксов и приступить к проверке алгоритмов на рабах. До завтрака полно времени, многое можно успеть.       Шейл поднимается много позже, его сразу окружают птицы, моют, чешут. Лежа на массажном столе, он замечает новый светлый ковер с длинным ворсом рядом с лавкой и не сводит с него глаз. Мелочь, без всякого сомнения, только кто для него такое прежде делал. Опека может показаться чрезмерной и немного пугающей, но не для Шейла, ему нравится. Хозяин думает о нем, заботится о его удобстве. Вчера лэрт сделал ему больно, но все перекрывает полученная разрядка и остаток вечера, когда его нежили, как драгоценное дитя. Серьезного вреда Стах не причинил, несколько синяков на плече и бедрах, характерный и весьма болезненный в столь уязвимом месте синяк вокруг анального отверстия, никаких кровавых ран или разрывов.       Тем страшнее вспоминать сильные пальцы на горле, холодный безжалостный взгляд. До сих пор Шейл не понимал, за что… Он ни в чем в тот день не провинился, птицы настаивали, чтобы он поел, накрывали для него на стол… Вернее не они, а раб. Откровенно пожирающий его глазами, нависающий за спиной, жадно и тяжело дышащий в затылок. Откуда он вообще взялся? Он ведь…, он не трогал его? Холодные, липкие, мерзкие пальцы на шее, на голой коже запястий. И самое ужасное, не в тот день, в другой, раб роняет чайную ложку на пол, лезет за ней под стол и там алчно присасывается губами к его лодыжке, засовывает руку под широкую штанину, ощупывает почти до самого колена. Пропущенные раньше мимо сознания нежеланные прикосновения теперь горели на коже, словно химический ожог. Испачкал. Осквернил. Никогда не оттереться. Лэрт не пожелает иметь дело с таким. Удивительно, что он еще не выкинул его из дома. К завтраку лал был скорее мертв, чем жив. На колени перед хозяином рухнул, как подкошенный.       Раксаш довольно благосклонно его поднял, терпеливо снося волну практически животного ужаса исходящего от наложника. Жестокость не проходит даром, и мальчик долго будет припоминать ему несостоявшуюся кару за предательство. Ужас сытная ментальная подпитка, привычная, получить легче легкого, от кого угодно. Столь грубая пища Стаха больше не привлекает, мальчик способен на другие чувства.       - Все хорошо? – мягко спросил он, уверенный, что нет. – Смотри на меня, сокровище.       Лал поднял прекрасные глаза, испуганные и покорные. Да он белый, как мел и руки холодные, того гляди в обморок упадет. И действительно упал, только не в обморок, а снова на колени. Невежливо разорвав объятия, ткнулся головой под ноги.       - Простите… простите… я не хотел, не знал. Только не отдавайте меня, лэрт. Что угодно, любое наказание… только оставьте, - словно в бреду бормотал Шейл.       - Любое наказание, говоришь? – усмехнулся Стах, он вчера улучил момент и снял тонкие искажения памяти, сделанные осой и вот последствия. - Если бы ты еще исполнял обещания, дорогой. Подними-ка личико, прелесть, и скажи, чей ты.       - Ваш, - ужас перекрыло неподдельным удивлением, но только на мгновение. – Я ваш, лэрт? – дрожащим голосом переспросил он, неожиданно потеряв уверенность в самой основе своей жизни. Сомнения наложника вызвали закономерную злость, захотелось сделать что-нибудь основательное, чтобы впредь пресечь любые колебания. Выжечь ему клеймо над лобком с собственным знаком, например.       - Мой, - прорычал раксаш, стараясь успокоиться, ему помогло облегчение, отразившееся на лице и во всей позе нижнего, едва он услышал подтверждение. – Твоя жизнь и смерть часть моего владения, Шелли. Страшись, чего хочешь, но что отдам, не бойся. Не отдам. Всю жизнь моим проживешь и умрешь – моим. Та тварь никогда тебя не коснется и таких, как он, ты больше не встретишь в моем доме. Ты не виноват. А теперь, поцелуй мне руку и попроси прощения за глупую сцену, что здесь устроил.       С каждой фразой лал дышал легче и глубже, словно с груди спадали стягивающие ее веревочные путы. Почему и когда вдруг стало важным принадлежать именно Стаху? Он не знал. Из первого дома он ушел со страхом и едва ощутимой надеждой, а из второго с безразличием. Здесь он жил в невероятной роскоши, только какая разница, где рабу корчиться от боли - на голом полу или на дорогих коврах. И все-таки разница была, хозяин брал его для себя, но щедро делился с ним удовольствием. Шейл особенно не обманывался, прекрасно понимал, что Стах делает только то, что хочет. Лучше он, чем любой другой. Нет, не так, он один, никто кроме него.       - Я дурно поступил, лэрт, - послушно признал лал, трогая губами руку темного. – Порой я нуждаюсь в крепкой руке. Пожалуйста, помогите мне. Вы говорили розги, если я попрошу. Я прошу.       - Думаешь, розог достаточно? – не удержался от поддевки раксаш.       - Решите сами, лэрт, - скромно опустив ресницы, проговорил юноша.       - Какой вежливый мальчик, - иронично оценил Стах, вообще он не думал наказывать юношу, собирался принять извинения, но если его так ласково уговаривают. – Вставай, завтрак уже накрыт.       Они переместились за стол. Несмотря на эмоциональные качели, лал не утратил вновь обретенный аппетит. Густая каша на сливках с добавлением масла, кусочков орехов и целыми ягодами. Недавно испеченные, еще теплые булки, посыпанные мелкими солоно-сладковатыми семечками на поджаристой верхней корочке. Джем, мед, целая ваза с фруктами. Маленькие треугольные бутерброды из белого хлеба, с тщательно обрезанными корками, с сыром, ветчиной, тонко порезанными свежими огурчиками. Все на столе, конечно, выращено, произведено и приготовлено в поместье Стаха, кроме совсем уж экзотических фруктов или особых блюд. Лал как раз доедал кашу, когда раксаш задумчиво сообщил:       - Кстати, Локуст разрешил тебе прогулки после последнего осмотра.       - Вы, правда, мне позволите? – широко раскрыв глаза, быстро переспрашивает лал.       - Вместе погуляем, - милостиво обещает темный. – К озеру сходим. Хочешь?       - Да, - торопливо кивает лал. – Очень хочу.       На стол он и не смотрит, весь трепещущий, взволнованный, как молодой зверек, которого долго держали в запертом помещении и вот посулили приоткрыть клетку.       - Ешь, - спокойно напомнил Стах.       Не желая ничем раздражить хозяина, Шейл возвращается к еде. Благосклонность раксаша кажется сейчас величайшей ценностью, он легко может отменить свое решение. Хотя даже не говорил, когда найдет время. Шейл послушно кушает, теперь едва различая, что именно. После завтрака в спальне птицы его переодевают. Более плотное, но все равно мягкое к телу белье, тонкие носки. Теплые штаны, весьма тщательно облегающие попку и длинные ноги. Белую рубашку с длинным рукавом, шерстяную жилетку богато вышитую замысловатыми узорами в тон ткани. Наряд завершается изящными сафьяновыми полусапожками и темно-серой бархатной курточкой, обшитой коротким мехом по высокому воротнику и манжетам. Тонкая щеточка шерстинок слегка выступает по краям, мех подшит изнутри, при любом движении лаская запястья и шею, он так быстро вытрется, но практичность не самое важное в одежде для обожаемого мальчика. Головной убор и перчатки пока не нужны, еще достаточно тепло. Стах одевается сам и потом просто смотрит.       Маленькая процессия, состоящая из темнейшего лэрта, его наложника и птиц спускается на первый этаж, они идут не к парадному входу, а к дверям, ведущим в хозяйский двор, есть еще и черный двор, но там раксашу и тем более лалу делать нечего. Машар открывает двери, Стах выходит первым, Шейл следует за ним. Он давно не был на улице, дышится здесь совсем по-другому. Вдоль вымощенных дорожек пожухлая трава, усыпанная под деревьями опавшими листьями. Бездонное, холодновато-голубое, как бывает осенью и зимой, небо. Огромное пространство, без преград для взгляда. Страшно. Лал зацепился за рукав Стаха, сжимая тонкие пальцы изо всех сил. Раксаш недовольно поморщился, аккуратно, стараясь не причинить боли, что с ним почти никогда не случалось, отцепил от своей одежды крошечные полупрозрачные ноготки. Но отбрасывать не стал, оставил в руке мягкую теплую ладонь, немного повременил и переплел свои пальцы с пальцами любовника, даруя защиту, в которой тот явно нуждался. Со стороны могло показаться, что темный зверь схватил юного светловолосого мальчика, силой удерживая рядом с собой. Так держась за руки, они медленно дошли до озера, покрытого мелкой рябью от легкого ветерка, сияющего и переливающегося в ярких солнечных лучах. Широкая водяная гладь, далекий берег, кружится голова, слишком много, слишком… Стах притягивает его, обнимает, позволяет прижаться лицом к груди. Родной запах, укроет ото всех, сильный и властный, от любой беды убережет, если захочет. А себя лал чувствует невесомым тщедушным листком, если бы не хозяин, так бы и летел по воле жестокого ветра, куда понесет.       - Ты на моей земле, здесь чужих не бывает, - уверенно сказал раксаш, но сердечко лала колотилось заполошным зайцем, замеченным хищником и петляющим в надежде спастись. - Пойдем домой, хватит на сегодня.       - Ладно, - судорожно сглотнув, согласился наложник, он полуослеп от яркого солнца, в голове шумело.       Назад они шли так же не торопясь, темнейший лэрт обнимая ослабшего юношу за плечи, спокойно отвел его к дому. Отпустил лишь в спальне, стоило отойти, мальчика окружили птицы.       - Оставьте меня, - неуверенно попросил Шейл у птиц, отступил, сам расстегнул курточку и стащил с ног полусапожки. В остальном, как был, забрался на кровать. От одежды и от волос странно пахло – свежестью и волей. И великолепный дом Стаха, встретил его идеальным сплетением ароматов, как родного. Я живу тут, вот о чем думал лал, здесь мое место, рядом со Стахом. Вспомнился отрывок из книги, что заставляли заучивать в школе: судьба лала процвесть у ног хозяина. Теперь он, кажется, понимал лучше, только бы и Стах хотел, ну, хоть не так сильно, пусть совсем немного, но того же. Наиграется, шептал почти позабытый голос полный прошлого горького опыта, и бросит тебя, вот увидишь, подарит, а то и на рынке продаст. Шейл не стал слушать, ему повезло и надо служить хозяину, а не только принимать его милость. Нельзя вынуждать его брать силой принадлежащее по праву.