Моралист. Частные игры.

      В тот день обедали тоже вместе. Стах, видимо, не собирался никуда уезжать. Начало и середина зимы не время для поездок. Жутко хотелось есть, лал умял кусок пирога и сразу же согласился на второй.       - Умница, - оценил его рвение Стах, заканчивая обед, одобрительно погладил по голове, его немного беспокоило, что невольник временами отказывался от еды. Это не выходило за пределы, когда следовало вмешиваться, никто не позволит лалу всерьез голодать и тем портить здоровье и внешность.       Он оставил мальчика заботам птиц, собираясь до вечера проверить рабов, отмеченных по графику. Прошел в цивильный кабинет, созданный скорее для приема посетителей, а не работы. Тащить в лабораторию не имеет смысла, ничего требующего специальных средств он с ними делать не будет. Начал он с домашней прислуги. Челядь его до смешного сильно боится. Рабы едва встают на ноги, когда он приказывает. Впрочем, сомнительное развлечение ему довольно скоро наскучило, и с колен он их поднимать перестал. В доме служат обычно приятные для раксашских глаз особи, многие из них раньше использовались, как те самые оральные заменители. Не именно они, но тех же разновидностей. Наверное, о раксашских пристрастиях ходили слухи, он с сексуальным подтекстом и пальцем не прикоснулся к иномирцу, с тех пор, как впервые увидел людок. Не знает, как теперь все устроено в других домах, да ему и безразлично. Чужой грубый ужас настырно липнет к сознанию, вызывая естественную реакцию. Стах выпускает когти, плотоядно рассматривая очередного поваренка, вжавшегося в пол, чтобы казаться незаметней. Раб совсем мелкий, чтобы убить когти не пригодятся, одного тычка ногой хватит. Стах практически в трансе, свойственном хищникам и заставляющем резать скот без разбора, пользы и цели. Услужливый разум выстраивает схему, чтобы убить быстро и как можно больше, с каких комнат начать и где закончить. Временами подобные приступы случаются с лучшими из раксашев. Стах подбирается перед первым броском.       Устроить резню в доме, где живет нижний?       В самом деле?       Кровью все залить, чтобы мальчик месяцами потом в себя приходил, не подпускал его к себе, бился в истерике. Давай тогда только этого, пытается его соблазнить звериное начало. Одного, а остальных трогать не станем. Свежо предание…, он велся на такое по молодости. Стах подцепил поваренка носком туфли под живот и отшвырнул в сторону двери.       - Пошел вон, - сопроводил действие низким недовольным рыком.       Дверь бесшумно захлопнулась за чудом уцелевшим рабом. Без приказа никто не войдет. Стах запоздало понимает, что ему нужно делать перерывы по крайней мере, после каждого десятка, а он принял сразу две дюжины подряд, довольно плотно занимаясь рабами. Концентрированный ужас оставляет на сознании ментальные отпечатки, с тех пор как Шелли второй раз лег под него, темный лэрт совсем отвык от их влияния. Взаимодействие с лалом очищает разум от ментальной накипи, позволяя сохранять рассудок чистым, незамутненным агрессией. Еще и поэтому лал драгоценен, именно Шелли, с другими эффект стремился к нулю. Стах решает заняться бумагами в следующий час, потом заменить или поправить алгоритмы на оставшихся шестерых, запланированных на сегодня.       Чем Стах занимается и в какой части дома, Шейл не знает. После обеда Машар затеяла различные уходовые процедуры, включая маникюр и педикюр, закончившиеся как раз перед ужином. Волосы она ему расчесывала почти полчаса и в косы убирать не стала, подвязала лентой в низкий гладкий хвост. В распущенном состоянии волосы у него были длиной до выемок под коленями. Красивый, выглаженная притираниями кожа, крупный мягкий рот, шелковый ручей серебристых волос, он не осознавал, как выглядит, холеный домашний мальчик, и в этом крылась часть его очарования. Единственное, теперь он в руках ценителя, который не упустит ни малейшей детали. Стах откровенно любовался наложником, за ужином пить не стал, перед посещением игровой для него алкоголь явно лишнее, а нижнему позволено, поможет расслабиться. Ужин проходит в непринужденной обстановке, словно именно им раксаш собирается закончить вечер, и у него нет других планов. Лал не пытается как-то потянуть время, ему кажется, по крайней мере, сейчас, что он готов к тому, что случится дальше.       Они идут в игровую, Шейл не знает, меняется ли для Стаха что-то, когда они переступают порог, но для него самого раксаш становится недосягаемым строгим и властным господином, отчасти даже незнакомым. Он не смеет смотреть на него, не смеет заговаривать, ни говоря уже о том, чтобы попросить. Самое естественное положение перед ним – стоять на коленях. Он без сомнений опускается на пол, заводит руки за спину, впервые за долгое время твердо помнит, что голову опускать нельзя, но глаза, конечно, опущены в пол. Шейл почти уверен, что Стах выберет розги, как он и просил, только твердо ему ничего не обещали. А вдруг плеть? Страшно.       Темный раксаш проходит мимо него к креслу, садится и спокойно командует:       - Ко мне.       Подниматься ему не разрешали, и поэтому Шейл ползет к хозяину на четвереньках, останавливается на небольшом расстоянии от его колена, раксаш кладет руку ему на голову. Однозначно покровительственный жест, без унизительной презрительности, как если бы потрепал или незаслуженного пока одобрения, если бы гладил. Рука ощутимо тяжелая, не только и не столько в физическом плане, тяжесть ощущается ментально, заставляет прогнуться под хозяина. Шейлу давление не кажется необратимым и сламливающим, он и без того в воле Стаха, у его ног, никакого внутреннего противоречия его положение в нем не вызывает. Лэрт отнимает руку, вытягивает из стоящего рядом с креслом серебряного ведра, уже и выше, чем для шампанского, но во многом схожего с ним, загодя заготовленную, очищенную от шкурки, почек и сучков, хорошо пропаренную березовую розгу. Внимательно ощупывает по всей длине, довольный осмотром кладет поперек коленей, тянет следующую. Все свои игрушки, девайсы, плети и специфическую мебель Стах заказывает у одного и того же проверенного ювелира – артефактора. Розги покупал у него же, качество выше всяких похвал, из четырнадцати осмотренных забраковал только две, да и то придирался. Стах не смотрит на наложника, но знает, что тот следит за его руками и разглядывает розги с не меньшим тщанием, чем он сам. Выбрав дюжину, Стах уверенно сгреб прутья в пучок, велел:       - Встань и разденься.       Стаху всегда нравилось, чтобы подчинялись сразу и беспрекословно, ничего не обдумывая, именно так делает это его Шелли. Он знал, какими методами добиваются подобного послушания. Сам тоже умел и делал, ему доставало терпения и строгости направлять изо дня в день, иногда годами, чтобы получить в итоге шелкового мальчика, льнувшего к рукам каждым изгибом податливого тела. И все-таки есть разница между вынужденной тренированной покорностью и природной способностью уступать без особого труда, к взаимному удовольствию. Врожденную тягу Шелли к повиновению лишь развили и укрепили. Стах чувствовал и ясно видел это, как опытный ценитель видит разницу между действительно талантливо написанной картиной и старательной поделкой лишенного искры художника. С Шелли не следовало прибегать к излишней жестокости, вместо пользы она привела к тому, что мальчик боялся довериться его рукам. Нуждался в нем и не мог безоглядно отдаться, потому что слишком часто прежде злоупотребляли его слабостью, калечили, бросали без помощи, удовлетворив минутную похоть.       Он раздевается и складывает одежду рядом с собой, глаз не поднимает, не возбужден. Заканчивая с бельем, встает ровно, расправив плечи, опустив руки по бокам, трепещет перед ним, дрожит всем телом. Сладкий.       - Ближе, Шелли, - мелкий шажок, теперь чтобы прикоснуться и руку тянуть не надо. – На колени.       Ленту с головы мальчик тоже снял. Стах тянется к одной из коробок на полке под столиком, внутри полно простеньких золотых заколок для волос. Лэрт деловито заплетает наложнику волосы, укладывая и закрепляя вокруг головы, чтобы не мешали. На ласку его прикосновения совсем не похожи, слишком скупы и только по делу. Все равно Шейл млеет под бережными пальцами, тянет прижаться лицом к его ноге, потереться, но нельзя, не разрешал, рассердится. Расправившись с волосами, на несколько секунд темнейший кладет руку ему на затылок, довольно ощутимо сжимает, словно утверждая право на него.       - Вставай, - приказывает и убирает руку. - Пройдемся, здесь недалеко.       Отводит его к выдвинутой почти на середину комнаты простой лавке, выполненной из тяжелого и крепкого сорта красного дерева. Ложе лавки выточено из одной плахи, две крепкие сплошные ножки по узким сторонам, скрепленные для надежности толстой перекладиной, в нее же вделаны металлические кольца для крепежа.       - Связать тебя? – милостиво предлагает Стах.       - Я справлюсь, лэрт, - отказывается юноша, шумно сглатывая.       - Ложись на живот, Шелли, руки вытяни над головой, можешь взяться за край лавки, - спокойно распорядился Стах, дождался, пока исполнит. - Пятьдесят раз, мой хороший, вслух считать не нужно. Помнишь правила? Повтори.       - Нельзя прикрываться, нельзя менять позу без разрешения или приказа, нельзя как-то иначе избегать удара, нужно молчать, - заученной скороговоркой проговорил Шейл.       - В целом правильно, кроме последнего, можешь издавать любые звуки, дорогой, мне понравится. Инстинктивно ты все равно будешь уклоняться от розги, сосредоточься на том, чтобы не сдвигать с места ладони и лодыжки, тогда будет не критично, - ровным размеренным тоном наставлял Стах. – Начнем. Розга со свистом разрезала пространство, Шейл вздрогнул, но кожи коснулась лишь волна воздуха, следующего за прутом. Тонкая, гибкая лоза не толще шести миллиметров в поперечнике, мелькала над телом туда – сюда, следуя за уверенной рукой. Стах редко держал в руках такие безобидные девайсы и, играя, словно вспоминал, как именно лучше всего его использовать. Розгой очень трудно причинить настоящий вред, все, что нужно сделать новичку, выбрать не слишком длинные и толстые прутья, хорошо обработать и вымочить перед употреблением в воде. Ударишь слишком сильно, прут просто переломится. Новичком раксаш не был. И цель его не в обычной порке, он хотел взять своего мальчика, доказать ему наглядно, что порой боль сладка.       - Постарайся расслабиться, чем сильнее сожмешься, тем больнее.       Последний совет всегда пропадал напрасно. Первый удар, посланный без замаха, одним только движением кисти, лег сразу на обе половинки. Шейл ахнул и вытянулся в струнку. Второй и следующие в десятке посланы через равный промежуток времени, в аккурат, чтобы подцепить самым краем не сразу накатывающую боль от предыдущего. В начале порки розгами проступающие на коже полосами следы замечательно красивы, потом кожа не только на месте удара, но и вокруг, наливается цветом, удары на небольшой площади заходят один на другой, и отдельный четкий след уже не проследишь. Стах знает, на что и когда смотреть, ничего не упускает, продолжая мерно сечь. Двадцать ударов для разогрева. Пощекотал и только. Тем не менее, время от времени Шейл подавал голос. Он цепляется за края лавки изо всех сил, пока удавалось не вилять задом под розгами, лишь сильнее вжимаясь в твердую доску лавки животом. Стах в очередной раз меняет прут, он не делает промежутков между десятками, отмеряя время между ударами с точностью метронома. Обычно розги хватает на дюжину воздействий, но темный меняет чаще, отмечая любое изменение, лишнюю хрусткость, намечающийся излом. Сегодня никаких заноз и впивающихся осколков. С числом ударов увеличивается их сила, и пятый десяток приходит с короткого замаха. Юноша вскрикивает и дергается, пытается отодвинуть попку от Стаха, но в промежутке между ударами всегда умудряется вернуться на прежнее место. Очень послушный. Стах не в силах себе отказать, и последний удар выполняет с просечкой, оставляя мгновенно наливающийся кровью и синевой заметный среди других рубец. Шейл кричит и тянется к ягодицам рукой, опомнившись на середине пути, возвращает ладонь на место. Стах отмечает его ошибку и то, как сразу поправился, решает оставить без последствий, формально правил он не нарушил.       - Все, зайчик, поднимайся, - следит, как наложник привстает, опираясь на разъезжающиеся от слабости руки и колени, пытается слезть с лавки. - Помогу тебе, умница мой.       Подхватив за локти, ставит на ноги, внимательно оглядывает. Взгляд плывущий, отсутствующий, плакал, конечно, лицо мокрое от слез. Член больше не лежит бело-розовым расслабленным завитком, приподнялся, головка выглядывает из крайней плоти. Шатает, как пьяного. В целом Стах еще не сделал всего, что хотел, но результат хороший, правильный. Позволяя опереться на себя, доводит наложника до кровати, у того заплетаются ноги, он буквально виснет на хозяине. Укладывает на белые простыни, идет к шкафу, приносит плед, заботливо укрывает. Сам, не снимая одежды, растянулся рядом, но не трогает, его время будет, а сейчас пусть полетает, отойдет.       Лал не спит, завис между реальностью и навью, сознание совершенно чистое, без единой мысли, остались только физические ощущения и они приятны: шелковистая гладкость простыней, мягкость пледа, тепло, мышцы расслаблены. Он чувствует слабое возбуждение, но оно не перерастает в болезненную потребность, не хочется ничего сделать с этим или чтобы Стах сделал. В пугающей комнате тоже пахнет домом, свежим бельем, совсем немного цветами, и феромон лэрта, как первооснова над всем остальным. Боль ему не докучает, он вообще не уверен, что больно, от ягодиц по телу расплывается жар. Пока он не способен осознать ту степень зависимости, в которую его искусно затягивает Стах. Темный не собирается позволять ему опомниться, пока не будет слишком поздно.       Через некоторое время наложник стягивает плед с головы и сразу же натыкается взглядом на вальяжно раскинувшегося на кровати раксаша. Тут же отводит глаза и почему-то краснеет.       - Попьешь? – предлагает Стах.       - Да, лэрт, - тихо соглашается юноша, автоматически облизывая пересохшие губы.       Для того чтобы напиться, лал садится на кровати, пристроившись так, чтобы опираться на ноги, а не на пострадавшие ягодицы. Любовник забирает у него пустой стакан и уносит. Вернувшись, начинает не торопясь раздеваться. Шейл не смотрит на него прямо, но подглядывает сквозь ресницы. С одеждой лэрт аристократически небрежен, сняв с себя все, забирается на постель.       - Что там полагается дальше делать? – завлекающе бархатным низким голосом переспрашивает. – Трогать через ткань?       До Шейла доходит не сразу, он теряет несколько секунд, потом закутывает плечи в плед, переворачивается на живот и пытается уползти. Стах легко его настигает, придавливает к матрасу, предостерегающе ворча. Проводит кончиками пальцев по горящему заду, моментально усиливая ощущения.       - Нет, нет, не надо, - причитает Шейл, подбирая колени к груди, все еще в попытках выбраться, пытается оттолкнуться и продвинуться вперед и лишь подставляет попку под ощупывающую руку хозяина.       - Хочу посмотреть, мой мальчик, - с удовольствием терпя беспомощные трепыхания нижнего под собой, уговаривает Стах. – Ну же, отпусти эту глупую тряпку.       Отнимает плед и сбрасывает его на пол. Просовывает руку между ног, ладонь касается живота, ставит наложника на колени, водит губами по раздраженной коже. Юноша всхлипывает, уткнувшись лбом в простыни, но уже никуда не рвется. Он будто вернулся в старшие классы школы, когда взросление сводило его с ума, изменяющееся тело диктовало новые правила, он пытался изучать себя, пытался… Но никогда в фантазиях не доходил до того, что делает с ним раксаш. Стах целует ягодицы, присасываясь к расцвеченной розгами коже, втягивая ее в рот, зубами не касается и это пока единственная милость. Наложник плачет, вздрагивая от каждого нового поцелуя, уколы боли извращённым образом отзываются в нем все более сильным возбуждением. Еще один поцелуй, совсем не болезненный, между ягодицами, прямо в… Шейл снова пытается сбежать, падает на кровать, очень неприятно зажав собственный стоящий член между животом и матрасом. Недовольно ворча, темный возвращает его в прежнюю позу.       - Стой так, Шелли, еще раз дернешься, накажу, - властно требует от нижнего. – Понял меня, сладкий?       - Да, лэрт, - покорно отвечает лал и больше никак защититься не пытается, только бесконечно повторяет. – Нет…, нельзя так…, нельзя…, не правильно…, пожалуйста…, не надо, пожалуйста…       Увы, в его словах не слышно правды и даже простой уверенности. Широкий язык нежно вылизывает левую ягодицу, и снова проникает к скромно сжатой дырочке, обводит по кругу, а потом поцелуй, настоящий втягивающий, словно целует в губы, кончик языка настойчиво толкается внутрь. Лал сбивается со своего речитатива, протестующе стонет и зажимается намертво. Со Стахом ему не сравниться в настойчивости и довольно скоро они выясняют, что треугольный раксашский язык легко дотягивается до простаты. Темный специально дразнит, прикосновения к тайному местечку едва ощутимы, они ни к чему не приводят, кроме того, что Шейл теперь готов на все, лишь бы хозяин взял его. Он полностью вытаскивает, когда поверхность языка становится по-кошачьи цепкой и это невозможно вынести, язык проходится по промежности снизу от яичек вверх до самого ануса. Шейл скулит, его колотит, язык ввинчивается в отверстие, безжалостно цепляя нежные складки. Просто чудом ему удается оставаться в том положении, в котором хочет хозяин, но не долго. Так и не доведя до оргазма, Стах переворачивает его на спину. Целует выставленные вперед коленки, раздвигает ноги, покрывая поцелуями внутреннюю поверхность бедер, иногда оставляя розовые следы от засосов. Помещается между раздвинутых ног, укладывает попкой себе на колени и обстоятельно растягивает на пальцах немного расслабленный языком нежный анус. Зрачки у раксаша переливаются хищными отблесками, но он не торопится и кажется, может продолжать бесконечно, его ласки все больше воспринимаются, как изощрённые пытки.       - Не могу больше, не могу, - лепечет Шейл, срываясь то и дело на стоны. – Умоляю, сжальтесь, темнейший лэрт, возьмите меня. Я дольше не выдержу.       - Хорошо просишь, сладкий, - одобрительно рычит Стах.       Поднимает ноги наложника себе на плечи, поворачивает голову вправо и длинно облизывает лодыжку, прикусывая косточку. Направляет член в пульсирующее нутро, надавливает пока не входит до трети длины. Ничуть не жалея, всей поверхностью ладоней и пальцев подхватывает под обе ягодицы, одновременно крепко сжимая и разводя в стороны. Шейла под ним буквально выгибает, он приподнимается, опираясь на лопатки. Боль отчетливо различима на фоне возбуждения, словно тонкий ободок пены на гребне высокой волны. Его неумолимый властитель наконец-то двигается, с каждым толчком все более размашисто и глубоко. Стах убирает руки с многострадальной поротой попки, наклоняется над наложником, сгибая его практически пополам, гладит и придерживает ноги. Ловит и словно захватывает взгляд, лал смотрит с изнемогающей покорностью, с глаз, глубоких и ярких, как ночные небеса, катятся редкие, крупные слезы. Все его пять чувств сосредоточены только на хозяине, за пределами его жестоких объятий не существует вообще ничего. Оргазм сродни дыбе, вздёргивает, вытягивает каждую жилку, и пока он кричит и бьется под Стахом, тот продолжает брать его, с такой силой, что при толчках слегка протаскивает спиной по слишком гладким простыням, пока на пределе не срывается в свое удовольствие.       Стах скатывается с наложника. Мальчик слепым детенышем тычется руками и лицом ему в бок, пока раксаш не обнимает его, притискивая к себе, позволяя прижаться лбом к плечу, наложник затихает, начинает дышать ровнее. Белое гибкое тело время от времени прошивает послеоргазменной дрожью. Потихоньку лал приходит в себя, глаза у него закрыты, он лежит в крепких руках хозяина. Наверное, темнейший лэрт Стах провел его через сессию. Он раньше участвовал в сессиях, вернее, он так думал. Теперь, с новым опытом, получалось, что прежде его просто беспорядочно избивали, без всякой цели. Он никогда в жизни так не кончал, все его оргазмы принадлежат Стаху, но даже с ним, так еще не было. Первое удовольствие он доставил себе сам, но не сравнивал, никому бы не пришло в голову сравнивать бледного мотылька и красноперую райскую птицу.       Если сессия, тогда он должен отблагодарить:       - Спасибо, лэрт.       - Пожалуйста, Шелли, - охотно отзывается Стах, перехватывая его поперек спины и прижимая еще ближе.