Моралист. Частные игры.

      Увлеченный своими чернейшими развлечениями, темнейший немного опоздал на завтрак. Шейл уже сидел за столом, по левую руку от хозяйского стула, на месте, выделенном ему с первого дня. Увидев любовника, которого он, конечно же, ждал каждую минуту, Шейл сделал попытку встать из-за стола, чтобы поприветствовать лэрта с должным почтением. Стах остановил его, усаживая обратно, нажав на плечи, и поцеловал в макушку.       - Хорошо спал, сокровище? – расслаблено поинтересовался раксаш.       - Да, лэрт, спасибо, - запрокидывая голову, заглядывая ему в глаза, несмело улыбаясь и тут же смущенно теплея щеками, ответил юноша.       Ах, как Стаху нравились эти его улыбки, его маленький пленник, накрепко повязанный воспитанием и обстоятельствами, рад находиться рядом с ним, такая редкость, почти диковинка. Не ощущая на нем своего запаха, мальчик к концу завтрака разнервничался, сам не зная почему. Именно поэтому Стах в последние годы предпочитал моногамные связи. За особую привязчивость друг к другу, самым естественным из путей, путем феромонов.       Дорвавшись до людок, он держал одновременно пять наложников, с людками наверное по-другому не получилось бы, им требовалось много времени, чтобы восстановиться. Людку легко травмировать. Шелли, например, обладал весьма эластичным анусом и, после должной тренировки, принимал его без вреда для себя. Людок же приходилось беречь, неминуемо лечить и давать длительные, иногда многонедельные передышки. Феромон дурманил людок, немного сглаживая, по их меркам, чудовищную необходимость спать с раксашем, но так, как на лалов никогда не действовал. С ними было трудно, строптивые, плохо усваивающие уроки, пока не применишь силу и одновременно хрупкие, слабые, тяжело и подолгу оправляющиеся от повреждений. И все равно само существование людок невероятный по щедрости дар для расы раксашев. Стах выучился наказывать, практически не применяя физическую силу, впервые в жизни четко осознавая ценность партнера, с которым можно попробовать выстроить подобие отношений. Иногда он сожалел, что Ник был у него первым, что он учился с ним, на нем. А в первые ночи были даже когти…, чтобы удержать отчаянно сопротивляющегося саба, впиться поглубже. Сначала казалось, достаточно продемонстрировать превосходство в силе, грубо усмирить, раб поймет и сдастся на его волю. Тогда лэрту в голову не приходило являть милость нижнему, гладить, хвалить, кормить вкусным. Справедливости ради нужно сказать, что Ник от него это вряд ли бы принял. Довольно быстро выяснилось, что раксаш заинтересован в относительной сохранности людки гораздо больше, чем сам Ник. По крайней мере, в пылу борьбы, он забывал о себе, бился до полного изнеможения под четкими и весьма болезненными ударами Стаха. Взяв силой, лаской от него темный уже ничего не мог бы добиться. Конечно, Ник проиграл и в итоге подчинился. Только что выиграл Стах? В любом случае понять, что некоторые людки просто не предназначены принимать его член, он был не в силах.       Потеряв Ника, Стах отчаялся, умертвил остальных при помощи очень мягкого, основанного на наркотике яда, долго никем не владел. Вообще больше к людкам не прикасался, решив, что они ему явно не подходят в качестве пары и ничего, кроме страданий нижним его владение не несет. Перекошенное восприятие людок, как нижних, которые ими совсем не являлись, делало их дороже, чем они были на самом деле. Стах дольше разумного сожалел об их утрате, на самом деле потеряв только одного, не особо задумываясь о судьбе остальных четверых. Покончив с людками раз и навсегда, к прежним привычкам Стах не вернулся, он буквально заледенел, полностью сосредоточившись на порученной семьей работе. Стоило признать, он ничего не приобрел от Ника, кроме опыта, но собирался использовать полученное в дальнейшем.       Лалы поразили его восприятие, сладко пахнущие, манящие, все они казались безусловным сокровищем. Сначала он не знал, насколько приторным может быть аромат неправильно выбранного наложника, не имел никаких предпочтений насчет сложения, характера и пола. Особенно характера, он, как прежде, жестоко подавлял любое неповиновение, находя его невыносимым. С ним идеально срабатывал принцип, чем меньше трепыхаешься, тем мягче хватка. Он держал одновременно не больше троих, но запахи путались, ощущения притуплялись, не позволяя сформироваться связи. Постепенно пришел к выводу, что нижний может быть только один. Он не брал из питомника, потому что не было никакой разницы, кому лал принадлежал до него, а запаховый слепок это один и не самый значительный из параметров выбора.       Никогда холодный по натуре Стах не западал на несколько едва уловимых нот аромата в общей запаховой какофонии, никогда не нарушал чужого владения, да еще так грубо, убив предыдущего владельца. Что бы было, сохрани лиловый самообладание? Просто бы ушел и забрал с собой мальчика. Скорее всего, Стах позволил бы им выйти из ресторана, а потом похитил Шелли. Заплатил бы виру и цену, какую назначили, но законное, неоспариваемое, чистое владение, многим лучше.       Он затянул свою безраздельную собственность на диван в гостиной, дождался, пока прислуга разберет стол и уйдет из комнаты. Распустил ему косы и, как бы между прочим, шнур на штанах.       - Как там твоя попка, мой мальчик? - приподнял наложника с сиденья, перевернул и поставил на колени, проделав с легкостью.       Шейл выгнул спину, под давлением уверенной руки опустился на локти, спрятав пылающее лицо в изгибе руки. Сжался не от страха или боли, а от смущения, сейчас утро, в окна светит солнце и, кажется, в комнату может войти кто угодно. Не особенно торопясь, Стах тянет с него штаны и отдельно трусы, находя в этом своеобразное удовольствие, будто медленно разворачивал долгожданный подарок. До конца не снимает, приспускает до колен. Неожиданно частичное обнажение тревожит больше, чем полная нагота. Раксаш гладит открывшиеся ягодицы, след от просечки яркий, но остальные практически сошли. Раздвинул половинки, чтобы полюбоваться на дырочку, здесь синяк после игровой только закрепился, такого допускать нельзя. Жесткий секс это прекрасно, но не на постоянной основе. Погладил кончиками пальцев и там, обведя по краю сжатое мышечное колечко. Он усаживает лала себе на колени и тискает мальчика, бесцеремонно, довольно ощутимо тянет за волосы, ощупывает бедра и колени, стягивая одежду еще ниже, до лодыжек. Шейл не сопротивляется и четко понимает, что не смог бы вырваться, даже если бы хотел по-настоящему, чтобы усмирить любой его протест Стаху не потребуется помощь. Он беззащитен перед хозяином. Его тормошат и конфузят, как хорошенького зверька, взятого в дом из умиления. На глаза наворачиваются слезы, однако неясное чувство тревожности уходит. Стах попросту выкатался в его запахе. Раксаш поправляет ему одежду, игнорируя полувставший член, поддернул бедра поближе к паху, позволяя почувствовать собственную вполне бодрую заинтересованность.       - Растрепа, - укоризненно рычит на ушко, ставит на ноги. – Переодевайся, в парке погуляем.       Пока Машар заново расчесывает и заплетает ему волосы, возбуждение успевает схлынуть. Вертя в голове так и эдак, услышанное от хозяина ругательное слово, лал едва удерживается от слез. За что? Он ведь косы сам ему распустил и с одеждой тоже сам. Несмотря на низкую самооценку, Шейл понимает, что Стах не злится, а скорее дразнит его. Любое поддразнивание в его абсолютно зависимом положении воспринимается болезненно. Открытое недовольство, оно не лучше - понятнее, не оставляет недосказанности, надежды. Шейл пока боялся думать о том, что произошло ночью, словно не с ним происходило, или с ним, но почудилось, поманило невероятной фантазией, сладким сном. Нет никакой причины, по которой Стах мог бы так обласкать его словами и прикосновениями наяву. В груди блаженно заходилось, щемило, стоило вспомнить мягкие прикосновения губ, обволакивающий негромкий голос, уверяющий, что он по душе хозяину.       На улице Шейл несмело тянется ладошкой к Стаху, тут же его рука тонет в тепле ответного пожатия. К озеру они не идут, взгляд всюду натыкается на деревья и фигурно обстриженные кусты. Шейл чувствует себя в безопасности и несколько свободней, чем в первый раз.       - Вся эта земля ваша, лэрт? – с восхищением спрашивает Шейл, имея в виду только сравнительно небольшой парк, который с непривычки кажется ему бесконечным.       - Да и ее не так уж много, всего полторы тысячи квадратных километров, - удовлетворённо отвечает Стах, гордо добавляя. – Чтобы держать стаю раксов, нужны охотничьи угодья.       - Я раньше думал, что все господа живут в небоскребах, - бесхитростно признался лал.       - Ты не так уж ошибался, высшие касты живут в столице, земельные владения незначительны, в поместьях обитают кланы младших каст, из тех, что ведут традиционное хозяйство, - спокойно объяснил раксаш. – Земля их главное достояние. Но у меня есть квартира в столице, съездим туда в следующем году.       В обещании Шейлу послышалась угроза, хотя темный подразумевал только, что позволит ему походить по магазинам. Наложник осознавал ценность нынешнего уединения, по сравнению с разгулом публичной жизни при неблагосклонном хозяине. По увеселительным заведениям Стах его не водил и Шейл надеялся, что хозяин считает его домашним лалом.       - Мне нравится жить здесь, лэрт, - тихо признается он.       - Вот и хорошо, мой зайчик, - в который раз с удовольствием Стах сталкивается с мягкой и искренней уступчивостью наложника, особенно привлекательной верхнему в нижнем. – Не замерз?       - Нет, только голова немного кружится, - признается наложник, по уже сформировавшейся традиции, Стах притягивает его к себе, в последнее время стоит почувствовать пустоту, неуверенность, одиночество, растерянность, он неизменно оказывается в крепких объятиях, под властной безапелляционной защитой. По телу пробегает дрожь, он сам льнет поближе.       - Привыкнешь, - уверенно говорит Стах. – Еще по дорожкам будешь бегать, летом в парке полно цветов, велю для тебя беседки поставить. * * *       Зима особое время, темнейший лэрт практически перестает выезжать, много времени проводит с лалом, учит плавать, каждый день водит на прогулки. Дважды в неделю позволяет отдыхать, а в остальные берет достаточно мягко, обычно уложив на спину и умело доводя до умопомрачения. Он бережет мальчика, как и должно, не позволяя себе лишнего. Близится течка, она еще не слышна в аромате, но Шейл становится особенно ранимым, немного по-другому реагирует на прикосновения и приказы. Он остро нуждается во внимании и одобрении темного раксаша. Однажды ему кажется, что косы плохо заплетены, ему теперь везде мерещится неаккуратность, дальним отголоском на шутливый упрек хозяина. Вместо того чтобы сообщить об этом прислуге, он тихонько, но горько плачет, пока пришедшему в спальню Стаху не удается выяснить причину. Темнейший лэрт сам его переплетает, велев принести другие ленты, возится с ним, не выказывая ни малейшего раздражения и не скрывая восхищения, потому что волосы лала настоящее богатство. Птиц, конечно, выпороли, но наложник об этом не узнал. Машар прекрасно понимает, что его вины в этом нет. И все же Стах допускает ошибку в обращении с ним. Началось вполне невинно, на прогулке лал осмелился отойти от него на пару шагов, подбирая яркие желтые, оранжевые и красные листья и собирая их в букет. Нежный Шелли весьма оживлен, глаза блестят, поворачивается к нему, прикладывает один из листьев к щеке, спрашивает:       - Красивый?       - Да, - соглашается Стах, пристально глядя ему в глаза и не обращая никакого внимания ни на что другое.       Черный приревновал любовника к кажущейся свободе, едва зашли в дом, прижал грудью к стене и грубо овладел, не раздевая, приспустив ему брюки и расстегнув ширинку на своих. Они одновременно пришли к короткой и не слишком насыщенной разрядке. После ему сразу не понравилась странная заторможенность лала. Они вместе сходили в душ, на его заботы юноша никак не реагировал, покорный и безучастный. Шелли внешне чувств не проявлял, не дул губки, в кои-то веки не плакал, замкнулся в себе.       Казалось бы, ничего страшного он ему не сделал, обычный секс. Обидел мальчика. Подпортил ему парадный вид, листья из букета рассыпались по полу в прихожей. Стах и сам не имел вкуса к быстрым жадным случкам. Он колебался оставить ли лала в покое на время, позволить самому прийти в себя или попытаться вывести на разговор. Да, им не мешало поговорить, он давно хотел, еще до случая с рабом. Увел его в спальню, посадил в кресло у окна, придвинул второе ближе, чтобы их не разделял стол.       - Шелли, - наложник смотрел себе на руки. – Ты никогда меня ни о чем не просил, попробуешь сейчас?       Юноша недоверчиво вскинулся, в глазах мелькнула боль и особая потаенная горечь, вынырнул из своего состояния лишь на мгновение.       - Ваша воля выше моих желаний, - произнес на автомате тусклую заученную фразу.       - Ты прав, - легко подтверждает Стах. – И я не обещаю тебе исполнить любую просьбу, но обещаю, что услышу. Ты мог бы попросить меня чего-то не делать, например, сегодня. Хотя мне бы больше понравилось сделать что-нибудь для тебя.       - Нет, - почти в священном ужасе, окончательно выходя из стопора, отказался лал. – Владейте мной, как пожелаете, я ничем вам не буду мешать.       - Ты и не сможешь, маленький, - мягко уверяет его раксаш, его зверь упивается глубокой, исходящей из самой сердцевины, покорностью юноши. – Но ведь чего-то ты хочешь, скажи?       - Я мечтаю нравиться вам, лэрт, - не слишком красноречивый Шейл, еще и стреноженный обязанностью говорить только правду, с трудом подбирал слова, осознал, что дрожит, когда раксаш пододвинулся к нему и зажал его колени между своими в молчаливой поддержке. – Мне так повезло, когда я случайно споткнулся возле вашего стола, и вы заметили меня.       Темнейший лэрт с самого начала расценивал их встречу, как невероятную удачу. Удивительно, что и его наложник так думал. Вместе с тем выкручивая обстоятельства наизнанку в свойственной нижнему манере.       - И что было потом? – насторожившись, поинтересовался он.       - Вы пожалели меня, - всхлипывая, продолжил наложник. – Из-за укусов на шее. Да? Знал, что у чужих ничего нельзя брать, но решил, что ненадолго представлю, будто я ваш. А вы забрали меня. Что мне дать в ответ? Я обычный, не красивый даже, но могу быть очень, очень послушным, меня хвалили за это в школе. Все, что пожелаете, лэрт.       - Я забыл, какой ты у меня совсем юный мальчик, - выслушав его, медленно начал раксаш, сверкая хищными глазами. – Я тебя учуял еще на входе, на запах в ту забегаловку зашел, выслеживал битых два часа. А когда подобрался, ты, конечно, упал рядом со мной. Случайно. Ты нравишься мне, Шелли, я хотел тебя прежде, чем увидел. Пожалел? Серьезно? Я силой тебя отнял. И ты красивый, впредь не смей мне перечить, мой глупый маленький фаворит.       Наложник смотрит на него темными, широко раскрытыми глазами, по щекам совершенно беззвучно катятся слезы. Стах понимает, что жестоко с ним обошелся, и мальчик не обиделся на него, собирался принять, как должное то, что он с ним сделал. Сам себе душу переломает, если не уследить. Глубоко уверенный в собственной незначительности, не так давно и не на много переубежденный отношением Стаха, деперсонализация ему хуже отравы. Что бы Стах с ним ни делал, пока лал уверен, что хозяин выражает свое отношение именно к нему, неисправимого вреда не будет. За свою бесконечную жизнь Стах перепробовал множество техник. Игры в питомцев и предметы обихода, во всякие скамеечки для ног, столики, пепельницы и подсвечники его не слишком занимали. Быстрый, жесткий секс не беда, а вот обращение, как со строго функциональной вещью, дорогой, но легко заменимой, с целью удовлетворения похоти, как обычной нужды, недопустимо. Надо же было перед течкой поранить зайчика, на пустом месте оступиться. К чему ревновал? К тому, что мальчик от него на два метра посмел отойти, поминутно оборачиваясь и в глаза ему заглядывая? Потянулся, пересадил к себе на колени, откидываясь на спинку кресла и практически укладывая на себя. Все еще напряженный, но быстро оттаявший лал обнял его под мышками, уткнулся лицом в грудь и разрыдался взахлеб, как обычно бывает при первых же признаках участия.       - Не плачь, Шелли, - уговаривал его Стах. - Не возьму так больше никогда.       - А букет? – немного успокоившись, неожиданно вспомнил Шейл.       - Машар, - требовательно позвал раксаш и добавил, когда птица явилась. - Букет принеси.       К тому времени листья прислуга аккуратно смела и выкинула, приняв за обычный мусор. Вытащив из ведра не больше трети от прошлого объема, она попыталась собрать их в более - менее удобоваримый пучок, по дороге к спальне. Остальные просто превратились в труху. Увидев измочаленный, ободранный ворох мятых и обломанных листьев, Шейл залился слезами по новой. Стах одарил Машар тяжелым взглядом, мысленно приказав убираться, и ту буквально вынесло из комнаты.       - Завтра еще соберем, - обещал раксаш, капризному, как больной ребенок, лалу. – Вместе самые лучшие выберем. Успокойся, мальчик мой сладкий.       Остаток дня и весь вечер Стах не спускает наложника с рук, стараясь восполнить допущенную небрежность. Сам юноша льнет к нему тонкой шелковой лентой, к ночи с удовольствием подставляется под снимающие с него одежду пальцы. Темнейший лэрт редко занимается ванильным сексом, отдаленно похожим на него между ними был первый раз в бассейне. Жесткие поцелуи, подчиняющие, фиксирующие прикосновения. Он выбирает позу, управляет любовником, тем не менее, удовлетворенно отмечает, что стонущий юноша под ним подается навстречу, насаживается покрепче. Стаху удается передать собственное влечение именно к Шелли без слов, только телом. Ему и раньше это не составляло труда.       На следующий день, когда они идут на прогулку, Стах действительно помогает собирать листы. Такому существу, как раксаш невозможно понять ценность жухлой листвы. Не находя другой разницы, он старается выбирать те, что целее и ярче, играет с нижним в довольно скучную, по его мнению, но выбранную его мальчиком игру, любуется им. Вслед за ним Шейл впервые сходит с тропинки. С совершенно восторженным выражением лица ступает по шуршащему пологу, укрывающему землю, словно нарушает правила. Они набирают огромный ворох, у Шелли полны руки. Он торжественно доносит свои трофеи до стола в гостиной. Объясняет Машар, что ему нужно, чтобы собрать букет окончательно.       Стах располагается на диване, продолжает следить за лалом и читает отчеты последних испытаний алгоритма на котах. Птица приносит плоскую ароматическую лампу на невысоком треножнике, зажигает в основании свечу, в чашу лампы складывает куски чистого воска. Раскладывает на краю стола полотенце. Дождавшись пока воск полностью подтает, Шейл начал аккуратно макать заранее выбранные листья в чашу, придерживая за черенок. Сначала одной стороной, потом другой, потом слегка повертеть в пальцах, подсушивая и отправить досыхать на полотенце. До предела напряженная Машар, замерла у него за спиной, она с трудом представляет, что сделает Стах, если ее подопечный опрокинет на себя горячий воск. Шейл сосредоточен и не суетлив, ничего не роняет. Обрабатывает часть растений, остальные со вздохом разрешает унести. Старательно группируя, собирает листья в простую, но привлекательную конструкцию, перевязывает хвостики красной шерстяной ниткой. Машар успевает все убрать и принести невысокую вазу с узким горлышком. Шейл поправляет отдельные листки, наконец, его все устраивает. Со спины к нему подходит Стах, кладет руку на плечо, наклоняется и целует в затылок.       - Наигрался?       - Спасибо, лэрт, - прилащивается щекой к руке хозяина и сильно рискуя, спрашивает. - Вам нравится?       Стах смотрит на хрупкую конструкцию, воспринимать листья иначе, чем художественно расположенный мусор крайне тяжело, находит практически единственное, что может сказать хорошего:       - Пахнет приятно, - он не солгал, тлен осенних листьев, упрятанный под летнюю сладость воска, с тонкой ноткой шерстинки и добавлением аромата от рук лала напоминали о ранней, еще до снега, зимней охоте за весьма лакомой добычей.       Мироощущение Шейла медленно меняется, теперь он знает, что Стах его не подобрал, а выбрал. Именно его - из всех, да даже если бы из двух. Сам факт, что он может быть желанней другого для Стаха, переворачивает мир с ног на голову. Когда первые ужасы нового владения схлынули, он решил, что темнейший лэрт пожалел его, такого жалкого и слабого, пригрел искалеченного, голодного зверька. А он увлекся им и поэтому забрал. Отбил у изверга - хозяина. Он еще сильно в себе не уверен, как бы хотелось не знать ничьих рук, кроме Стаха. Никогда не соприкасаться с ужасами гарема и зверской жестокостью хозяев, которым в принципе он был не нужен. Жить только для Стаха, под защитой его тени, у его ног.