Моралист. Частные игры.

      На исходе первого месяца зимы аромат Шейла снова меняется, влечет к себе, предвещая скорую течку. Держаться от него на расстоянии практически невозможно, хочется зажать мальчишку у ближайшей стенки, зацеловать и искусать до полной потери ориентации во времени и пространстве, а потом трахать, по возможности вообще член из него не вытаскивая. Вопреки натуре, он старался обращаться с юношей особенно бережно. Под жутким переламывающим давлением гормонов, наложник страдал от резких перепадов настроения, обострившегося восприятия, тревожили запахи, которых он прежде не замечал, яркий свет раздражал глаза. По неясной для него самого причине, он не хотел выходить из спальни, забивался на кровать, кутался в пледы и одеяла, случалось, и плакал в своем импровизированном коконе. Течка до инициации и после разнилась больше, чем те, что проходили на Обетованной и Кашаре. По приказу Стаха, птицы усиленно его откармливали перед испытанием. Шейлу казалось, что стоило проснуться и открыть глаза, как Машар тут же пытается засунуть в него пару ложек каши, очередное пирожное, булочку, кекс. Челядь знала, что происходит, дом подготовили, поверхности обработали специальным составом, снимающим любые запаховые следы. Никто не хотел случайно зацепить Стаха, чтобы поубивать прислугу ему и из комнаты выходить не придется, достаточно закоротить алгоритмы и им просто мозги выжжет.       Стравливая нарастающее напряжение, Стах начал каждое утро ездить на охоту. На Кашаре существовали публичные охотничьи угодья, достаточно было приобрести охотничий билет и ни в чем себе не отказывать. Стах владел достаточным куском земли, чтобы не обременять корону своими развлечениями. Впрочем, на общих угодьях проводили масштабные осенние мероприятия, зиму раксаши предпочитали проводить в узком семейном кругу или в заранее оговоренном обществе.       Кальясы, верховые животные раксашев, тоже хищной породы, умны, но лишь по сравнению с другими неразумными. Раксы их намного превосходили по развитию. Раксаши приручили лишь три вида животных, используя их для охраны и охоты. Стах знал имена некоторых раксов, обычно тех из стаи, что входил в его охотничью свору или бойцов, участвующих в играх на арене. Кальясов именами не награждали, их гладкая, всех оттенков шоколада, от молочного до темного, шкура, усыпана круглыми черными пятнами, именно по рисунку пятен на шкуре раксаш их и различал. Ход у кальясов своеобразен, практически неощутим на небольшой скорости, шевелятся только лопатки, а спина совершенно неподвижна или же они передвигаются длинными прыжками, далеко выбрасывая парами передние и задние лапы и тогда нужна сноровка, чтобы удержаться верхом, да еще умудриться поразить цель в движении. Раксаши не охотились на расстоянии и не использовали оружие на дистанции. Чужая жизнь должна дрожать на когтях или, в крайнем случае, на острие короткого копья.       Двигались медленно они только по обжитым территориям. Стоило зайти в лес, как один из раксов негромко рявкнул, сообщая о взятом следе. Стах на кальясе, сорвавшемся в бег, воспарил над увядшей травой и оголившимся от листвы подлеском. Со всех сторон окруженный раксами, следовал за добычей с целеустремлённостью нити, следующей за иглой. Благоприятная природная среда на Кашаре отчего-то привела к вершинам эволюции на редкость агрессивные виды. Леса умеренной полосы полны существ ядовитых, сильных, быстрых и изворотливых. Они вывернули на небольшое семейство баратов, храня поголовье, Стах охотился только на самцов. Раксам не пришлось отбивать его от остальных, барат выступил вперед сам, выставляя массивные рога, позволяя семье уйти. Стах взял зверя с наскока, загоняющий ракс вцепился ему в бороду, заставив остервенело замотать крутолобой головой. Черный, на завершении прыжка кальяса, вонзил копье в раскрытую зубастую пасть, пробивая мягкое нёбо и погружая листовидное лезвие в мозг. Повинуясь властной руке, кальяс, не успев коснуться передними лапами земли, развернулся на задних и отпрыгнул в сторону, уводя их обоих из-под удара рогов и копыт заливающегося кровью животного. Загоняющий разжал зубы, кубарем отлетев в кусты.       Примитивные эмоции неразумного слабыми электрическими разрядами продергивали сознание темнейшего лэрта. Воздух сочился запахом крови. Стах не травил подолгу зверя, предпочитая сразу пережить азарт лишения жизни. Подкравшиеся раксы быстро освежевали барата, поднося хозяину еще теплую печень. Стах отрезал и съел небольшой кусок, не без удовольствия разрывая зубами плотную темно-багровую плоть, еще насыщенную предсмертным ужасом. Смотреть, как разделывают тушу, не стал, развернул кальяса в сторону поместья, за ним поплелись пара раксов-защитников.       В этот раз они забрались в лес довольно далеко, вернувшись с охоты позже обычного, раксаш тщательно вымылся в бане и пошел в дом. Лала он обнаружил в спальне, сидящим в кресле. Нетерпеливо прогнал от него птиц. Шелли выглядел смирным опрятно одетым послушником, сложил руки на коленях. Старался не шевелиться, нервозность выдавала только слегка колеблющаяся от дрожи ткань широкого рукава у локтя. Его время пришло. Потек. Юноша настороженно посмотрел на него как на чужого, совершенно не узнающим взглядом.       - Где мой воспитанный мальчик? – строго спросил раксаш и тут же приказал. – На колени.       Проснувшаяся в нем истеричная от прошлого дурного обращения омега не смогла совладать с выучкой. Он встал, шатаясь, прошел положенные шаги и упал перед хозяином, скрестив руки на груди и коснувшись лбом ковра, вздрагивая, сжимаясь, теряя безупречную красоту позы почтения.       - Хороший мой, умница, - оценил его несколько запоздалое послушание Стах, ступил ближе, поднял, заключая в объятья.       - Нет, - юноша уперся ладонями ему в грудь, пытаясь сохранить расстояние между ними. – Нет, нет.       Омега выбирает и если не выберет Стаха, то течка, конечно, смирит и подчинит мальчика, только время от времени он все равно будет рваться и, может быть, даже попытается сбежать в самый неподходящий момент. Раксаш знал, что в этом случае не сможет удержать зверя, лалу сильно достанется. Не выпуская его из рук, но и не прижимая ближе, хотя перебороть слабое сопротивление можно без особого труда, он слегка распускает феромон и просто ждет. Оставляя между ними ненадежную преграду из собственных тонких дрожащих рук, лал вытягивает шею в сторону хозяина и принюхивается. Глаза затягивает томная поволока, он почти опускается в приглашающе подставленные руки темного, но в последнюю секунду вырывается, бросается прочь, почему-то не на выход, а жмется к стене рядом с входом в ванну. Стаху приходится буквально удушить зверя в петле собственной воли, чтобы отпустить, не кинуться следом. Если подчинился повелению, значит все в порядке и нужно потерпеть. Нарочито спокойно, Стах сел в недавно освобожденное лалом кресло у окна, он смотрел на наложника безотрывно, непомерным усилием скрадывая жадность в зрачках. Шейл забился к стене, в предчувствии немедленного возмездия за то, что посмел без позволения отойти от хозяина. Он часто хватает воздух ртом, обнимает себя за плечи, соскальзывает по стене, коснувшись пола задом, подтягивает колени поближе к груди. Он старается подобраться, занимать как можно меньше места, но только выставляет на обозрение бедра, потому что в этом положении их линии практически безупречны. Видя его таким слабым, Стах с трудом удерживает себя на месте. Омега должна выбрать, он сейчас ничем ему не сможет помочь.       На самом деле никакого выбора у Шелли нет, можно выбрать Стаха или не выбирать, все одно окажешься в итоге под ним. Не вставая с пола, лал перемещается к креслу рваными, постоянно замирающими движениями. Омега скулит и воет в нем, мечется, как безумная. Будет больно, она точно знает, кровь, ужас и страдания, вот что такое раксаш. Это – Стах, это ведь Стах, он позаботится и защитит, пытается уверить взбунтовавшуюся омегу Шейл. Его словно засунули в один мешок с дикой перепуганной кошкой и крепко завязали горловину. С длинными паузами он все-таки добирается до ног лэрта, хватает его за штанину и, всхлипывая на каждом вдохе, приподнявшись, прижимается лицом к его колену. Краем глаза улавливает движение тяжелой хозяйской руки, сгорбившись, припадает к полу, ожидая удара. Дергается, будто действительно ударили, когда рука опускается ему на голову, пальцы требовательно и властно зарываются в волосы.       - Тихо, - велит раксаш и сначала жмет его головой к ковру, демонстрируя несомненную силу, а потом неожиданно другой рукой ловко подхватывает за талию и сажает к себе на колени.       Шейл взвизгивает от ужаса, пробует сползти обратно на пол, на поясе словно замкнулся стальной обруч, сцепляя намертво. Стах его не пускает, но больше ничего не делает. Заячье сердце рвется в бега из грудной клетки. Шейл впадает в оцепенение, свойственное жертве, что уже оказалась в пасти у хищника, беспомощно опадает на грудь раксаша, дыша через раз крохотными глотками. Ничего не случается, метафорические челюсти не смыкаются на его хрупкой шее, его никто не терзает. Темный лэрт неспешно водит теплой ладонью ему по спине, начиная от шейных позвонков и спускаясь до поясницы, отнимает руку, чтобы повторить движение сначала. Прикосновение неожиданно возвращает в первую ночь, когда он так же гладил его после стыдного врачебного осмотра.       - Мое сокровище, - негромко увещевает, едва касаясь губами края ушной раковины. – Маленький Шелли. Пахнешь так сладко, драгоценный. Снимем платье? – медленно, чтобы не запаниковал, запускает ладонь под подол, другой рукой продолжая поглаживать по спине, в любое мгновение готовый обхватить, удержать.       - Нет, не надо, - немедленно протестует лал.       - Почему? – удивляется раксаш.       Сдвигая брови, Шейл пытается понять: действительно, почему? Отчаявшись, шепчет:       - Нельзя.       - А поцеловать можно? – раксаш сговорчиво высвобождает руку из-под платья.       Шейл раздумывает дольше, потом замирая сердцем, выдыхает:       - Да.       Его сразу же целуют в губы, примерно тогда Шейл лишается домашних туфель и носочков, но не замечает этого. Получив разрешение, Стах берет гораздо больше обещанного, владеет его ртом, пьет дыхание, отчего кружится голова, выплясывает кончиком языка по небу и зубам. Поднимает лала на ноги и, не прекращая целовать, медленно ведет к кровати, удерживая обманчиво слабой хваткой. Темному хочется подхватить на руки, но он знает: оказавшись в таком положении, омега сейчас же сочтет себя плененной. Мягкий край матраса ненавязчиво подбивает ноги и лал падает на спину.       - Пожалуйста, не надо, - верещит наложник.       Не обращая внимания на протесты, навернувшиеся на глаза слезы и плотно сдвинутые, но все равно дрожащие и тем выдающие слабость коленки, Стах протягивает ему руку, поднимает и усаживает на попку, никак не пытаясь воспользоваться его положением. Опускается перед наложником на одно колено, чтобы быть с ним примерно на одном уровне, лишь слегка возвышаясь из-за роста.       - Мне жарко, Шелли, - доверительно сообщает. – Помоги мне раздеться, не хочу звать слуг.       Шейл и сам понимает, что сейчас не до слуг. Юноша чувствует в просьбе какой-то подвох, но в своем горячечном состоянии не способен понять, в чем именно он заключается. С другой стороны, он не может отказать в такой малости. Стах одевается щеголевато, сегодня не в официальный костюм, без галстука, однако с пиджаком. Лал несмело заводит руки под пиджак, разводя полы, скользит по глади рубашки, раксаш слегка поводит плечом, помогая избавиться от первого предмета одежды. Закусив нижнюю губу, чего обычно не делает, наложник начинает расстегивать пуговицы, несмотря на не слушающиеся пальцы, выходит необычно легко, вроде бы продевает в петельку одну, а оказывается, что расстегнул две, а то и три, он сильно сосредоточен на каждой пуговице и совсем не следит за руками раксаша. Вытягивает края, заправленные в брюки, касается живота, к раздеванию это не имеет никакого отношения, отчего-то хочется, ему редко выпадает возможность тронуть лэрта именно рукой. Плечи, да, можно, он разрешает обнимать. Иногда получается дотронуться до полоски гладкой шерсти на шее. В общем, что касается прикосновений, раксаш держит его на голодном пайке. Кожа у темного зверя гладкая и совсем не такая, как у него, более плотная что-ли, нужно усилие, чтобы почувствовать упругость, надо надавить. И сразу под кожей чувствуются мышцы, литые, крепко приращенные к костям и коже. Пока наложник увлеченно лапает его пресс слегка повлажневшими от волнения ладошками и не отрываясь следит за своими руками, раксаш не сводит глаз с его склонённой головы, участка на шее, на котором, если прижать пальцы, сразу же почувствуешь биение. И заставляет себя терпеть, не трогать текущего мальчика, хотя завалить его под себя дело одной секунды и пары движений. Чем больше и дольше он его касается, тем больше феромона поступает в кровь. Никуда мальчику не деться, появись здесь другой раксаш (что в принципе невозможно, успокаивает себя Стах, шерсть на загривке становится дыбом), одурманенный его феромоном мальчик воспримет соперника как врага. Наконец его медлительное сладострастие вспоминает, что собирался помочь с одеждой, тянет рубашку с плеч, он не мешает, тихо советует, наклоняя голову поближе:       - Вынь сначала запонки, дорогой, а то запутаемся.       Шейл беспомощно теребит рукав, украшение двустороннее, с обеих сторон круглые резные камни в простой платиновой оправе, через петли не продеваются, слишком крупные.       - Нажми на камни до щелчка, потом поверни один по часовой стрелке, другой наоборот, - наложник попробовал, и получилось настолько быстро, что одна половинка запонки, как живая порскнула под кровать.       - Простите, - пристыженно пробормотал Шейл с беспокойством силясь разглядеть украшение на полу.       - Ничего, - раксаш забрал оставшийся камень и небрежно бросил на пиджак. – Продолжай.       Вместе они избавились от рубашки, Стах поднялся на ноги, Шейл сидит на постели, но создается впечатление, что он перед хозяином на коленях, расстояние почти тоже и взгляд сверху – вниз, спокойный, властный, владеющий. Темный лэрт любуется своей заново оробевшей омегой, берет его руки в свои, гладит пальцы, кисти, запястья, кладет на пряжку ремня.       - Расстегни.       Шейл хочет отказаться, правда хочет, не смеет только, даже просто отдернуть руки не получается. Хозяин его не торопит, никогда на его памяти Стах не приказывает дважды и, хотя ему заметно нравится бездумное выполнение приказов, каждый раз, когда действительно требовалось, у него появлялось время, чтобы решиться или смириться. И он похвалит, обязательно похвалит, может быть погладит по голове, назовет ласково. Шейл потянул широкое полотно ремня из шлевок, вытащил язычок из пробитого на толстой коже отверстия, развел концы в стороны, расстегнул пуговицу и молнию. Дальше раксаш справился сам, остался в одних трусах, едва скрывающих возбуждение, мягко подхватил под подбородок, заставляя смотреть себе в лицо, а не на вздымающуюся парусом ткань.       - Зайчик беленький, - подхватывает под мышками и пересаживает глубже, ставит колено между его ногами на край кровати, целует. – С ума меня сводишь. Красивый.       Придвигается ближе, склоняется и снова касается губ. Для удобства приходится подобрать ноги и еще пересесть к центру кровати. Он сильно отклоняется назад, подставляясь под поцелуи. Вдруг замечает, что Стах буквально нависает над ним, жалобно и почему-то с вопросительными интонациями шепчет:       - Нет?       - Нельзя целовать? – уточняет Стах.       - Можно, - сдается лал.       Следующий поцелуй становится просто бесконечным, раксаш едва отнимает губы, позволяя перехватить немного воздуха, и завладевает его ртом снова. Естественным образом наложник сам опускается на лопатки. Он одет, но пальцы темного всюду, скользят под широкими рукавами до локтей, выглаживают шею и ключицы, отодвигая края распахнутого ворота, гладят подвздошные косточки, дразня, пробираются под пояс домашних штанов. Зацелованный, он не заметил, как лишился нижней части одеяния. Только почувствовал головку слегка надавливающую на пульсирующий мокрый анус. Они соприкасались естеством и губами, больше ничем, темный умудрялся держать тело на весу, давил на нижнего лишь до определенного предела.       Откуда у него столько выдержки? Разве раксаш не должен рвать его, как добычу, насаживать на член до разрывов, не обращая внимания на жалкое сопротивление. Он был благодарен хозяину за пощаду. Но одновременно и страдал от нее, потому что нуждался в альфе, в его силе и свирепости. Он меня не хочет, в приступе абсолютной алогичности решил лал, с тревогой заглядывая в откровенно хищные светлые глаза и чувствуя задом великолепнейший стояк.       - Стах, - едва слышно, сокровенной тайной, передающейся из уст в уста, вымолвил имя своего персонального божества.       Потянулся всем телом, обнял за шею, прижался. Омега признала хозяина. Лэрт подхватил покорившегося мальчика, стискивая покрепче, опустился вместе с ним на кровать и вошел в давно готовое для него отверстие, сначала пальцами, а потом членом. Нервные окончания, обычно отзывающиеся болью на сильную растяжку, теперь посылали теплые всполохи удовольствия по всему существу. Лал надорвано застонал, задрал колени повыше и обвил самца ногами, утыкаясь пятками в поясницу.       - Пожалуйста, сильнее, - всхлипывая, умоляет наложник. – Возьмите меня. Я ваш, только ваш, лэрт.       - Мой, - удовлетворенно подтверждает Стах, он омегу не слушает, берет аккуратно, наращивает темп медленно, вся течка впереди и к настоящим скачкам он еще не готов. - Только мой, маленький строптивец.       Наложник быстро кончает, изливаясь им обоим на животы, раксаш догоняет его в пару завершающих толчков, порыкивая и прикусывая шею за ухом. Шейлу очень хорошо, истерическая неопределенность последних дней бесследно исчезла, в крови эндорфины и дофамины водят томные хороводы.       - Сладкий мальчик, - прекрасно поставленным голосом говорит раксаш. - Чувственный, нежный. Умничка.       Наложник не совсем понимает, но получается, что хвалят его за оргазм. Это он может легко повторить для хозяина, много, много раз, не без нотки самодовольства решает лал. С течным омегой можно творить что угодно, любое слово, жест, касание, лягут на него несмываемой печатью, клеймом. Ори и бей, смотри, как побитый все равно ползет к тебе, согласный на любое унижение, чтобы только покрыли, не бросали одного. В ментальном смысле мальчик словно без кожи, любая, самая мелкая небрежность, обида, достают до самой сердцевины. С другой стороны, умеючи в течку можно и сломанного починить, скорректировать привязанность, заслужить безраздельную преданность. Стах фиксирует наложника на свое одобрение, в полной мере сознавая влияние, которое приобретает. Особенно в первую инициированную течку, его лал никогда не будет таким уязвимым и зависимым, как сейчас. О, благороднорожденный темнейший лэрт Стах находит власть над ним упоительной и своего не упустит.       Раксаш приподнимается, ложится на бок, собирает указательным и средним пальцами немного спермы с живота юноши и слизывает. Наложник смущенно жмурится. Течка развивается пиками и сейчас он на спаде. Клонит в сон, но заснуть страшно, вдруг он проснется в пустой комнате, может быть, привязанный к постели, как случалось прежде.       - Не знаю, что со мной было, я не хотел убегать от вас, лэрт, - доверительно сообщает наложник, просительно заглядывая в глаза. – Простите меня.       - Прощаю, - легко и сразу отвечает Стах, подбирается ближе, заводит руку ему за спину и вводит в нутро сразу два пальца, бедра лала мелко сокращаются в разрядах удовольствия от проникновения, которое в другое время показалось бы болезненным и грубым, по членам растекается ощущение полной принадлежности хозяину. – Теперь ты никуда не убежишь.       - Вы не уйдете? – замирая, спрашивает лал и, не дожидаясь ответа, сразу просит. – Пожалуйста, не уходите.       - Не уйду, не выдумывай, глупенький, - ворчит раксаш, не скрываясь обнюхивает его, вынимает пальцы и тянет к себе, устраивает поудобней в своих руках. – Поспи, сокровище.       - Не обижайте, лэрт, сжальтесь, - тихо-тихо шепчет наложник, голос его не бывает громким, а сейчас и вовсе скорее угадывается, чем действительно звучит.       Впрочем, Стах все отлично слышит, он не отвечает, сложно предугадать, что примет за обиду диковатая неприрученная омега, но себе обещает проследить за этим с особым тщанием и проявить милость, на которую только способен. Подцепляет лежащее свернутым где-то у края запасное одеяло и накрывает их обоих.