Моралист. Частные игры.

      Проснувшись, Шейл обнаружил себя рядом с раксашем, как это ни парадоксально, но он по-прежнему одет в платье, оно даже застегнуто на две пуговицы, в районе пупка и чуть выше. Больше из одежды на нем нет ничего, Стах неизвестным способом умудрился снять с него сорочку, оставив платье нетронутым. Под спокойным и внимательным взглядом Стаха, лал садится, избавляется от платья. Прямо на постели встает на колени, подается корпусом вперед и вниз, укладывается на согнутые в локтях руки, лишь немного приподнимаясь на руках, изящно прогибается, поднимая попку с пяток и высоко задирает вверх заманчивый задок. Рекомендованная поза для течки из учебника по половому воспитанию и последовательность движений выполнена, как показано на картинках, сопровождающих параграф. Изрядно позабавленный, темный лэрт охотно отзывается на более чем лаконичное предложение. Не оставлять же мальчика так, в самом деле. Он скрадывает веселье, заметив насколько наложник напряжен. Просто жертва, отданная на заклание.       - Какая все-таки хорошенькая попка, - без тени сомнения комментирует раксаш. – Ты немного обещаешь, когда стоишь, из-за узких бедер кажется, на зад не хватило мясца. Но, стоит выбрать правильный ракурс, сразу ясно, какое это наливное яблочко. И я никогда не видел более светлой дырочки, у светлокожих мальчиков она тоже обычно темнее основной масти. Она чуть розоватая в самом центре, но, если взять тебя, Шелли, станет натертой и красной, по цвету всегда можно понять, что ты недавно был подо мной, даже когда она уже сомкнулась, даже через несколько часов. Ты нежный, на тебе до смешного легко оставить следы. Шейл часто дышит, слушая откровенные пошлости, чувствуя руки, безжалостно сминающие его маленькие ягодицы, оглаживающие ребра. Стах не очень-то ласков, его слова сложно воспринять однозначной похвалой или комплиментом. Становится понятно, что его не просто пользуют в свое удовольствие, а еще и рассматривают, сравнивают в его пользу, отличают. Так с обычными вещами не поступают, только с редкими, драгоценными камнями, например.       - Узенькая дырочка, - продолжает Стах, проникая в него одним указательным пальцем и проходясь по стенкам вкруговую. – Столько месяцев тружусь над тобой и все равно разминаю каждый раз, словно девственника.       Малыш в тонусе, должным образом разработанные и натренированные мышцы, тугие и одновременно эластичные, плотно обхватывали любой более - менее крупный предмет, приятно облегая, тем не менее, поддавались не слишком интенсивному давлению. Потом можно было ускориться. Стах не понимал, зачем рвать зад наложнику, лишая себя удовольствия от этой кажущейся тесноты, превращая изысканное переплетение мышц в изношенные нити старого растянутого носка. - Я обычный…, это вы… слишком… большой, - пожаловался лал, постоянно прерываясь под напором ощущений от орудующих в нем уже двух пальцев. О, у них будет диалог? Раксаш удивленно приподнял брови, на такое он не рассчитывал, мальчик порадовал его. - Выражайся яснее, маленький. Тебя не устраивает длина? Или обхват? – он согнул пальцы прямо внутри мальчика и слегка приподнял над постелью, как на импровизированном крюке. В другое время Шейлу бы стало больно, сейчас словно простреливало слабыми разрядами тока, усиливая возбуждение, он обильно тек. - Меня все устраиваааа…, - попытался откреститься юноша. – Лэрт. - Да, мой сладкий, - отозвался раксаш, он отлично знал, что строг, но еще в пределах допустимого. – Ты шикарно прогибаешься, но я уверен, что сможешь еще лучше. Обернул до половины распущенную косу вокруг ладони и сжал пальцы в кулак, потянул на себя, жестко взнуздывая, практически переламывая в талии. Вошел и давил, пока белые ягодицы не коснулись лобка. На таком количестве природной смазки, по ощущениям было, словно погружаешься в узкую лайковую перчатку, перепутав правую с левой и протискивая большой палец в отверстие для мизинца, только еще и наполненное свежим тягучим нектаром. Брал с размахом, выходя почти до середины и вставляя до конца. Оберегая от себя, попустил волосы, как поводья, даруя эфемерную свободу. Навалился грудью ему на спину, заставляя ощутить свою тяжесть и силу, насколько потребно, не в полной мере. Шейл уже некоторое время терпел от него такое, но только сейчас оценил, распробовал. Дрожа в изнеможении, едва выдерживая чтобы не упасть на кровать, стараясь послушно держать попку вздернутой так, как его темному зверю слаще всего, он в первый раз понял, что значит, когда старший партнер, куда более могущественный, чем ты сам, снисходит до тебя, сливается с тобой в одно целое, покрывая собой от всего мира. Мысли и ощущения, способные прельстить только нижнего, отдавшегося во власть всецело подходящему ему доминанту. Все время, пока раксаш сношал его, балансируя на тонкой грани между строгостью и жестокостью, свободной рукой мягко гладил ему член. Казалось, с ним занимаются сексом два разных существа, одно властное до грубости, другое нестерпимо нежное. Шейл зашелся в продолжительном оргазме. Перестроившийся на течку, раксаш буквально утопил его в сперме. Они с успехом преодолели еще один пик. Немного придя в себя, осознав, как с ним обошлись, наложник тихонечко захныкал, роняя на кожу Стаха редкие слезинки. - О чем плачешь, дорогой? – поинтересовался раксаш, перебирая ему волосы на затылке. – Тебе было больно? Не понравилось? - Вы жестокий, - обвинил лал.       - Не с тобой, зайчик, - не стал отрицать очевидное темный лэрт, поправляя лишь в частности. - Как я могу? Ты так сладко кончаешь, услада, у самого края стонешь или кричишь, с особенным придыханием.       Плакать больше не хотелось, лал прильнул к верхнему поближе, повернувшись спиной и провокационно отираясь задницей об временно опавший член. Ему не было больно и понравилось, плакал он скорее по привычке, реагируя на слишком острые ощущения и прошлый опыт утверждающий, что непременно должно быть страшно и мучительно.       - Нет, - уяснив, что лал снова собирается спать, лэрт довольно энергично выпрыгнул из постели, вытягивая следом наложника. – Сейчас купаться и есть, поспишь потом.       Стах плотно прикрыл двери в ванну, позволяя прислуге убрать спальню, пока ему хватало выдержки терпеть посторонних в соседней комнате. Рабы, впрочем, сильно рисковали, достаточно уронить что-то, издать шум, промедлить и раксаш кинется, выжить никому не удастся.       Испокон веков течными омегами владели три ужаса. Первый - что выбранный самец побалуется и бросит в середине течки. Второй – будет терзать и рвать, путая с добычей на охоте. Третий - что придет другой и отнимет. Больше всего Шейл боялся первого, сильнее Стаха за свою жизнь он никого не встречал и не представлял, кто бы мог его забрать у темного лэрта без его позволения. Что станет дурно обращаться тоже пугало, но несоизмеримо меньше, что бросит, в какой-то мере Шейл был готов к насилию и ждал его. Впечатлительный нижний неизменно влиял на поведение своего верхнего, и Стаху совсем не хотелось убивать челядь, но он чувствовал необходимость все время поддерживать тактильный контакт, из рук не выпускать.       Он вымыл юношу, помог ему рукой, выговаривая на ушко, что он красивый и сладкий. У бедняги вставало от любого дуновения воздуха, а брать его между пиками можно и даже к взаимному удовольствию, однако течка длинная и не следует без толку трудить лала.       Одеться после душа не дал, довольно небрежно отнял штаны, толку от одежды сейчас немного, она мокнет, трет и раздражает, бесконечные одевания – раздевания отнимают время и терпение. Уже в спальне, сев в кресло у стола, увидел, что у лала дрожат губки, глаза переполнены водой, готовой пролиться с минуты на минуту.       - Неужели стесняешься меня, Шелли? – спросил раксаш, обнимая за талию и притягивая поближе. – Я твое тело знаю, как свое, каждую родинку. У тебя их, кстати, всего двенадцать. Хочешь покажу где именно?       И действительно показал, сначала там, где лал мог видеть, притрагивался кончиком пальца и целовал, потом на спине, ягодице, под коленкой, используя тот же метод - прикосновение и следом поцелуй. К концу необычного исследования Шейл совсем размяк, повис на шее у раксаша, тыкаясь губами в ответных неловких поцелуях куда придется, лицо целовать не смел, большая часть пришлась на плечи. Оглаживая шального мальчишку по спине и бокам, темный с трудом вернулся к мысли, что его нужно покормить. Ел лал крайне неохотно, только с рук, больше заинтересованный в том, чтобы как следует облизать хозяину пальцы, забрать в рот поглубже и тщательно обсосать. В итоге добился того, что Стах взял его прямо в кресле, усадив себе на член и полностью управляя каждым движением. Доведя его до точки невозврата, сам не кончил, засадил на полную, и снова начал кормить. Лал попытался пошевелить попкой, цеплялся за него в поисках дополнительной опоры, пока раксаш не забрал оба его запястья в одну руку и не рыкнул грозно:       - Будешь делать все, что я захочу.       Мигом оробевший наложник покорился, выпил стакан сока, доел мякоть плода хлебного дерева, мучнистую и сладкую. В награду его поставили на четвереньки на край кровати и мягко, неглубоко, в полствола трахнули, слегка проходясь головкой по простате при каждом поступательном движении. Как хозяин обтирает его зад и чресла, он чувствовал уже в полусне.       В течку лал себя не контролирует, вынужденный собственной измененной природой полностью полагаться на любовника. Облегчением было бы забыть происходящее, оставив память своей животной части, не затрагивая душу. Но запомнит он все до мельчайших деталей, совершенно безвольный, следующий любому слову и желанию темного господина. Иногда он просыпался уже с членом внутри. Он ничего не знал об отливах и приливах при течке, о пиковых ее состояниях, на телесном же уровне чувствовал, что опытный хозяин обращается с ним правильно. После нескольких первых заходов Стаху больше не приходилось его растягивать, он был готов для него в любой момент, сам подставлялся. Лэрт не заставлял его умолять, Шейл постоянно чувствовал ровную заинтересованность в себе, охотное ответное желание. Раксаш неизменно его хвалил, упивался его телом, отзывчивостью, облизал с ног до головы. С другой стороны, был абсолютно непреклонен в любых своих пожеланиях, лал безропотно ел, иногда глотая кусочки вместе со слезами, смирно лежал возле хозяина, мучаясь от неудовлетворённости, когда тот велел не шевелиться, пережидая между пиками. Они не расставались, и лалу приходилось терпеть ухаживания раксаша после туалета. Он попробовал возразить только один раз. Хозяин жестко подчинил его одним взглядом и парой слов, этого оказалось достаточно, чтобы обнаружить себя у ног властелина сжатым в комочек и унижено шепчущим извинения. Он принадлежит чистокровному лэрту Стаху и ничего не может от него скрывать. Приватность – это привилегия, один из даров, который Стах пожалует ему, если захочет. Во время течки Стах явно не хотел. Под большим вопросом оставалось, смог бы Шейл действительно расстаться с любовником даже на то краткое время, что нужно для оправления потребностей, он бы принуждал себя попробовать, не трудно угадать, что кончилось бы истерическим припадком.       Стах наслаждался отдавшейся омегой, его податливостью, полной зависимостью от его расположения. Лал откровенно нуждался в нем и не мог это скрыть. Впервые их влечение сравнялось. Твердо настроенный на то, чтобы полностью завладеть им, но ни в коем случае не сломать паренька, он обращался с наложником почти ласково. Укусил считанные разы.       Заранее обреченный юноша все же сумел его удивить. В течку случаются белые пятна, когда перегруженный впечатлениями мозг лала на короткое время полностью отключает действие феромона и глушит гормоны. При неизбежных истериках в такие минуты, раксаш должен полностью себя контролировать, не позволить лалу повредить себе и самому его не тронуть. Шейл реагировал странно, не так, как обязан разумный, в одночасье оказавшийся в логове неуправляемого хищника. Белые пятна прорезают тьму обычно в самый неподходящий момент. Лал как раз лежал под ним, постанывая от вторгающейся в него плоти, и вдруг протрезвел, поволока в глазах рассеялась туманом под жаром солнечных лучей. Стах замер на середине движения, не совсем снаружи и не вполне внутри. Шейл шумно сглотнул, прижал раскрытые ладони к его груди. Оттолкнет. Захочет выбраться из-под него. Стах приготовился уступить. Это состояние не длится долго. Наложник медленно начал гладить его кожу, проходясь по соскам и сам вздрагивал от того, как твердые гладкие кончики скользят по чутким ладоням, обводил пальчиками контуры мышц.       - Черный гранитный тигр, оживший по ворожбе неизвестной звезды, я в ваших когтях, - опираясь на лопатки, приподнял таз, принимая в себя до упора. – Пожалуйста, двигайтесь.       - Никаких когтей, дорогой, - уверил Стах, исполняя его желание, мальчик стонал от боли, лишь слегка окрашенной удовольствием, пока не вернулось влияние течки.       Позже, когда лал спал, Стах из любопытства заставил Елену сделать ему выборку по тиграм. Мальчик сравнил его с неразумным диким зверем из семейства кошачьих со своей родины. Стоило признать, совсем далекие предначальные предки раксашев может быть на них немного походили. Он совершенный образчик эволюции, а не какой-то примитивный хищник, которого, кстати, он бы легко подчинил или убил, особо не напрягаясь. В отместку раксаш цапнул наложника за бок, настолько слабо, что не разбудил и не оставил следа. Ему польстило открытое восхищение в глазах, голосе и ласках юноши. Будет ему тигром, если зайчик хочет.       В другой раз белое пятно настигло их ночью, лал тихо дремал в его руках, сбился с дыхания, благоухание его пригасло. Сердце так заколотилось, что Стах не просто слышал, а буквально чувствовал его заполошные удары. Шейл не рванул от опасности подальше, наоборот прильнул и сам сумел успокоиться, уснул прежде, чем белое пятно миновало. Невозможный. Никогда такого как он у него не было. Навсегда останется в его власти, он его и смерти не уступит.       Мальчик выдал ему максимум, двенадцать полновесных дней. В спальне и ванной, пожалуй, не осталось места, где он бы его не вывалял. На двенадцатую ночь раксаш отнес наложника в игровую, там поставил на ноги возле кровати и пошел к одному из комодов. Шейл с трудом ориентировался в изменившейся обстановке. Увидел, что хозяин возвращается к нему с кожаными наручами и поножами в руках, отшатнулся, не устоял на ногах и шлепнулся на пол, на пятую точку. Застонал, тело отозвалось болью, даже сквозь марево течки. Зрачки Стаха перелились нехорошими алыми отсветами.       - Я не убегал, - испуганно прошептал лал, забывшись, заглянул хозяину в лицо. - Не убегал от вас, лэрт.       - Не убегал, - словно очнувшись, подтвердил темный, подошел и поднял его с пола, посадив на край кровати, обернул кожаной полосой левую лодыжку, застегнул, повторил с правой, заковал руки в выстланные изнутри мягким браслеты.       Лал не возражал ему, тело охватила непроизвольная дрожь, он совсем выбился из сил, держался только на гормонах, нескончаемая течка длилась вечность. Он боялся подвести хозяина, не справиться с тем, что Стах для него приготовил.       - Я не смогу, - говорит Шейл, рассматривая тяжелые наручники, удерживающие его запястья в плену.       - Тебе ничего делать не нужно, мальчик мой, - возражает Стах и опускается перед ним на корточки, находит на наручах глубоко утопленные карабины, расположенные один вдоль, а другой поперек и сцепляет их между собой, теперь развести руки Шейл не сможет. – Не переживай, на качелях тебя покачаю. Наложник ничего не понял про качели, темный подхватил его под ягодицы и отнес к мягкому кожаному гамаку на четырех стропах, между каждой стропой - цепью и крюками, вбитыми в потолок, тугая металлическая пружина. Уложил наложника на полотнище, тот попытался уцепиться за него сомкнутыми руками, не ощутив под плечами опоры.       - Расслабься, Шелли, - одновременно поддерживая и надавливая на грудь, добился, чтобы лег полностью, гамак удобно облегает спину и голову.       Стропы у головы, расположены близко друг от друга, к одной из них раксаш карабином крепит наручи, не высоко, если закрепить на всю длину от запястья до плеча, то нижний получит лишнюю подвижность, сможет приподниматься, сгибая руки в локтях, это им совсем не нужно. Широко разводит ноги мальчику, поднимает вверх вдоль стропы и скрепляет карабином кольцо на наручнике со звеном цепи, сначала левое, потом правое. Ягодицы чуть выступают за пределы гамака, дырочка предельно доступна. Не удовлетворенный сделанным, лэрт приматывает к стропам ноги Шейла черными эластичными бинтами, подхватывая над коленом. Специально озаботившись, что между железом и плотью прошлось как минимум два витка материи. Бинты почти не растягивает, кладет свободно, чтобы не затруднять кровоток. Внимательно осматривает нижнего, поправляет край завернувшего бинта, осторожно, не надавливая, гладит полувставший член, как мелкого ручного зверька.       - Чудесно выглядишь, дорогой.       Фиксация Шейлу не нравится, в основном от того, что он опасается оказаться брошенным в таком положении. Стах ненадолго от него отходит, разбудив все страхи разом. Оставит, не вернется, но раксаш возвращается, ставит рядом с собой на пол серебряный кувшин с узким носиком. Тянет за ремень, специально приделанный снизу к полотну гамака, прижимая раскрытую промежность к своему паху. Зыбкая конструкция легко подается не только вперед – назад, но и вверх – вниз, даря странное ощущение летящей невесомости. Стах без труда засунул в него сразу три пальца, не в ряд. Течка подходила к концу, смазки еще полно, течет, как следует, отлично реагирует на стимуляцию. Не мальчик - сказка. Стах проворачивает пальцы внутри, заводя по основание, лал стонет и напрягает ноги. Растяжка только началась, и насколько проще бы было с плагом, но их Шейл не переносит. Вытаскивает, льет на руки густое масло из кувшинчика, естественная смазка хорошо, однако так будет еще лучше. Вводит внутрь большие пальцы один за другим, тянет в стороны, старательно разминая стенки. Искусственная и естественная смазка отлично сочетаются и здорово ему помогают. Когда дело доходит до четырех пальцев, выстроенных в ряд, от указательного до мизинца, нижний в первый раз пытается уклониться, подается назад всем телом, приподнимаясь на руках. Без усилий снимается с растягивающей руки, только он на качелях, беспощадно закономерная амплитуда возвращает его обратно и насаживается он тоже сам, по ощущениям глубже, чем было. Тело, особенно бедра, бьет в мелких непроизвольных конвульсиях. Это слишком и этого все еще мало. Наложник жмурится, из-под сомкнутых век катятся слезы, на лице чистейшая мука, он раскачивается на качелях, на краткий миг ослабляя напор, чтобы потом получить вдвойне, не контролируя животные стоны и потребность избавится от чудовищной растяжки.       - Шелли, - не вынимая руки, раксаш наклоняется над любовником, покрывает его лицо сухими поцелуями, избегая истерзанных за время течки губ. – Я так хочу тебя, драгоценный. Позволь мне, не напрягай мышцы, доверься.       Юноша слышит каждое слово, власть верхнего над ним так велика, что он замирает, пытается сделать все, что Стах ему сказал. Непостижимым образом, раксаш его до сих пор не травмировал, ладонь темного входит в нутро до основания большого пальца, медленно проворачивается, на четверть оборота и наконец, покидает тело.       Стах быстро отцепляет от строп его руки, размыкая наручи между собой, отвязывает ноги. Шейл не может пошевелиться, не то, что встать, от него этого и не требуется, хозяин переносит его на кровать, укладывает на живот. Впервые член раксаша проникает в него свободно, скользя по смазке размашистыми толчками, полностью от головки до основания. Впрочем, довольно скоро, пропускать его в себя до корня, становится нелегко. Медленно, с трудом протискиваясь в анус на очередном толчке, раксаш больше не вытаскивает. Давление нарастает и Шейл понимает, что хозяин его вяжет, внутри него разбухает узел. Кричать в голос невозможно, не хватает сил набрать в грудь достаточно воздуха, напрячь для крика мышцы. С губ на коротких, но частых выдохах срываются полузадушенные утробные стоны и кажется, что раздвигается уже не только плоть, а тазовые кости. Наложник вцепляется в простыни, сжимая ткань в добела напрягающихся пальцах. Стах ложится на него, фиксируя своим весом, чтобы случайно не дернулся, обхватывает его кулачки, бережно топит в тепле своих рук. Безнадежно перепутанные за время течки длинные волосы наложника мешают ему добраться до затылка, но он справляется, утыкается носом в шею, жадно вдыхая сводящий его с ума аромат.       - Ты готов для меня, Шелли. У тебя получится. Отдайся мне, красивый мой. Лал драгоценный. Сердце мое, кровь моя, - аккуратно выстилает голосом, полным свитого в полотна темного шелка, Стах, а под шелком каменная твердь его воли.       Шейл не знает, как исполнить приказание. Что он может сделать? Он не сопротивляется и не мог бы, приди ему в голову подобная глупость. Хочется угодить старшему, он сам и его внутренняя взбалмошная омега слились в одно, в едином порыве самоотречения в пользу господина. Он все ему отдаст, пусть берет, что хочет. Шейл старается расслабиться, не заходиться в судорогах, пустых попытках избавиться от узла и тяжести пленившего его хищника. Не ввязываться в заранее проигранную битву, просто позволить этому случиться и быть, пропустить сквозь себя.       Чрево переполняет сперма, обильная как никогда, без всякого шанса просочиться наружу мимо узла, член черного вибрирует внутри, временами переходя на частую пульсацию. Это невыносимо и приятно, неожиданно для себя лал кончает, у него толком не стоит, однако из головки скатываются скудные капли семени. Первый оргазм тянет за собой следующий, а потом еще один, слабые, краткие, не особо туманящие голову, они усиливаются с каждым разом. За мелкими камушками следует сносящий все сель, Шейл срывается в каскадный оргазм, несравнимый ни с чем, испытанным прежде. Словно Стах продел звезду в игольное ушко и прошивает его иглой насквозь, безжалостно протаскивая звездные лучи через каждую жилку истерзанного тела. Анус юноши сокращается, массируя узел. Обычно Стах рычит, теперь же негромко стонет от удовольствия, лал выдаивает его, но не сразу, долго, очень долго и до капли.