Моралист. Частные игры.

      Они собирались на обещанную прогулку по первому снегу. Стах запретил с утра разметать дорожки и топтать в парке. Тонкий наст шаги не затруднит. Лэрт уже подпускал к своему мальчику птиц, естественным образом переложив на них часть забот о нем. Шейлу шла новенькая белая шубка на шелковой подкладке, слишком холодная для середины зимы, но сейчас по погоде. Когда Машар коснулась застежек на груди, наложник вдруг отшатнулся от нее, зрачки его расширились, заполняя радужку. Стах оттеснил Машар от юноши, обхватив за плечи и прижимая к себе.       - Сердце колотится, как у зайца, - заворчал на ушко. – Ну, что случилось? Глупый мальчик. Не пойдем гулять?       Лал молча цеплялся за него, потом заикаясь, прошептал:       - Пойдемте, пожалуйста.       Раксаш сам застегнул оставшиеся крючки, проверил, надежно ли закутано горло и повел за собой. На крыльце, правда, вывел вперед, позволяя первому метить нетронутый снежный покров. Кристально чистый, белоснежный зимний день распластался перед ними во всей красе. Сверкая до рези в глазах. Прошли они немного, лал едва переставлял длинные ноги, не смотря куда ступает, поглощенный открывшимися видами. По установившейся между ними традиции, затянутая в перчатку рука наложника покоилась в пальцах хозяина. Менее чувствительный к холоду раксаш перчатки не надел. Много воздуха, света, темно-коричневые росчерки голых ветвей на лазурно-белой подложке неба и снега. Хорошо. Совсем не страшно, голова больше не кружится. Утреннее солнце безжалостно, идет только совсем юным и особенно красивым юношам. Шелли именно такой, раксаш не может оторвать от него взгляда, выпустить из рук тоже не может, поворачивает его к себе спиной и обнимает. Не лишает возможности смотреть вокруг и одновременно удовлетворяет свое желание. Бутон его запаха заново сформировался, омега сладко пахнет, манит, влечет. Свежий тонкий аромат, будто мальчик нетронутый, девственный, а запах темнейшего лэрта лишь покрывало для его невинности.       Стах внимательно считывает эмоции лала, питается ими, но вытянуть побольше не пытается, достаточно отданного добровольно. К прогулкам в парке Шелли относится восторженно. В хорошенькой голове его лала, под яркими быстрыми всполохами сиюминутных переживаний, происходит нечто фундаментальное, но до Стаха доносятся одни лишь тени, негодные к расшифровке. Он уверен в себе, не упустит мальчика, ему достанет опыта и умений, все же это его немного беспокоит, словно надвигается гроза.       Они заходят вглубь парка, раксаш позволяет взять себя под руку, опереться на себя. С наложниками так ходить не принято, они должны держаться чуть позади, за левым плечом, идти мелкими шажками, опустив глаза. Однако в своем доме он не обязан соблюдать навязанные правила приличия, мог обращаться с мальчиком, как захочет. Шейл несмело ступил с тропинки на присыпанную белым траву. Захотелось прикоснуться к хвойному дереву, к стволу и отороченным иголками ветвям, без особых усилий поддерживающим пушистые снежные шапочки. Темнейший лэрт отпустил его, сам шел следом, почти впритык, их разделяли слои одежды и считанные сантиметры. Кора грубая, складчатая, в глубоких природных трещинах выступает более светлая древесная плоть, фактура чувствуется сквозь тонкую кожу перчаток. От дерева приятно пахнет, он тянет ближайшую хвойную лапу и их двоих обсыпает снегом. Он разучился пугаться гнева темного по таким пустякам, неожиданное осознание этого простого факта, что он может не бояться постоянно своего хозяина, тревожно отозвалось в душе.       Шейл резковато развернулся к Стаху, оступившись, и тут же оказался в крепких руках раксаша. Он изменился, превращался в кого-то другого прямо сейчас, внутри маяло и поднывало, нарывало весенней почкой в самом преддверии перед тем как покажется листок. И случилось, он вскинул глаза на хозяина, запрокидывая голову. Яркий раек цвета только выплавленного и едва остывшего свинца, а зрачки словно идеально круглые и симметричные дыры во тьму. Он жалкий и слабый, ни в чем несравним с величием темнейшего благороднорожденного владыки. Если бы лэрт не хотел его, не обращал внимания, и нельзя было ждать от него ни единого знака расположения, он и тогда бы трепетал в его присутствии, не в себе от почтительного восхищения. Мир повернулся вокруг своей оси и замер в новой неизвестной точке. Рассудочная часть сознания приподняла голову, но прежде, чем он успел себе запретить, скрыть, сделать страшной самой глубокой тайной, он уже во всем признался:       - Я люблю вас, лэрт, – и разом обезножел от собственной беспримерной смелости, подхваченный до того, как коснулся земли, прижатый к твердой грудной клетке.       - Дорогой мой мальчик, - прочувствовано проговорил Стах, изумленный неожиданным подарком.       Как он сумел?       Украденный, обращенный в рабство еще несмышленым ребенком. Стаху прежде признавались в любви, хоть не слишком часто и даже не врали, были убеждены в чувстве, путая с ним постоянное влечение или страсть. Он слышал ложь и в таких неверных, неявных оттенках, когда сам лгущий уверен в том, что говорит правду. Он не наказывал, но и не верил.       Меняет ли любовь наложника их отношения?       Наверное, нет.       Потому, что он для меня, а не я для него.       А хватка против воли смягчается. Хочется держать хрупкое тело без давления, чтобы было приятно обоим. Стах глубоко дышит, насыщая легкие свежим прохладным воздухом и ароматом лала, разбирая его по нотам, запоминая навсегда, он помнит его запах до инициации и после, помнит, как сладко тот пах в течку, все этапы формирования аромата. Это его мальчик. Может с легкостью его выследить среди тысяч других, на огромном расстоянии. Теперь раксаш не просто ментально считывает наложника, ему повезло проследить, как эмоции, переживания, настроения, полученный вместе опыт переплетались между собой во все более сложную конструкцию, слились, сцепились, потеряли неоднородность, и родилось новое чувство. Любовь. Следующее, что Стах понял – она несъедобна. Нельзя поглотить, насытиться. Бесполезная. Только мальчик по-особенному послушный, мягонький, поднимает руки и обнимает его в ответ за талию. Юноша касается истоптанного ими снега носками сапожек, но на ноги не опирается. Лежит на руках у хозяина. Жмется лицом к запрятанной под одежду ключице, дышит прерывисто, словно плачет на сухую, заглатывая воздух, будто всхлипывает. Воспитанный домашний лал, настоящее украшение для дома и постели.       - Не бойся, маленький, - вкрадчиво говорит Стах, допуская едва заметные урчащие нотки на самых краешках слов. – Я выбрал тебя. Ты – мой. Я тебя поймал. И никуда ты от меня не денешься. Ты ведь и не хочешь, хороший мой?       - Не хочу, - покорно и искренне подтверждает Шейл. – Я ваш.       Им легче в привычной системе координат. Что бы ни делал, лал прежде всего опасается, что станет хуже, его слова и поступки ему припомнят, принудят к непереносимому наказанию. Действительно, как он смеет объявлять хозяину о своих чувствах, будто они имеют хоть какое-то значение. Он должен служить ему всем тем немногим, что у него есть. Стах не осознает до конца, что получил, стоит ли предпринять определенные шаги, укрепить власть, продемонстрировать наглядно длину поводка. Не так уж много свободы нижнему он способен уступить, не хватит, чтобы как следует обмануться. Раксаш выжидает, не принимает скоропалительных решений, он долго живет и осторожен, терпелив, если нужно.       - Вернемся в дом, родной, - ставит мальчика на ноги, слегка отстраняет, не позволяет себе целовать его на холоде в бледные, на вид мягкие, сочные губы. – Пойдешь сам?       - Да, лэрт, - тихонько соглашается Шейл.       - Пожалуй, я все еще хочу тебя потискать, сокровище, - через минуту бесшабашно заявляет темный и подхватывает лала на руки, разом отметая любые рамки приличий. Смотрит, как на естественный морозный румянец наплывает более густая стыдливая краска. – Придется тебе потерпеть.       Юноша вовсе не терпит, ему нравится, что его носят, он много раз читал, что берут на руки младших, обычно почему-то лали. Он ничего не знает о том, что на своей родине причислялся к сильному полу исключительно по гендерному разделению. Ему были бы от рождения вменены обязанности, ни одну из которых он просто не способен исполнить, не из-за воспитания, а от врожденного склада характера. Робко обнимает хозяина за шею, не встречая никакого недовольства. Его не поправляют, и он окончательно расслабляется. Они возвращаются намного быстрее, чем гуляли. Машар деловито принялась раздевать подопечного, Стах справлялся сам, ловя на себе брошенные украдкой взгляды из-под ресниц. Вместе пообедали. Раксаш ушел в лаборатории дорабатывать матрицу алгоритма, он собирался полностью выбрать срок по контракту, но ничего не мешало доделать работу уже сейчас.       Шейл остался нянчить свое новое чувство. Он выбрал гостиную, свернулся клубком на диване, повернувшись лицом к спинке, специально ограничивая себе обзор. Примитивный, но действенный способ получить ощущение безопасности. Как дети, закрывают глаза ладошками и думают, что спрятались. Шейл не настолько глуп или молод, чтобы не понимать, что делает, но простой и даже стыдный способ не повод для того чтобы отказаться от него, особенно если помогает. Он сильно привык к птицам, практически не ощущает их присутствия, челядь ведет себя смирно, не надоедает назойливым вниманием, предложением услуг. Ничего обдумать толком ему не удается. Любовь живет в нем длиннокрылой морской птицей, готовой в любой момент сорваться в небо. И все на что хватает сознания, это бесконечно повторять: я люблю его, люблю, люблю… И обмирать, заходиться дрожью, прошиваться тонкими огненными мурашками вдоль позвонков, от загривка до копчика, а уж там мурашки тонули во все больше теплеющем жаре между ягодицами. Он ни разу не был под хозяином после вязки. Соскучился. Может быть, возьмет сегодня, хоть бы взял. Все уже зажило, покрылось новой тонкой кожицей, свежей и розовой. Шейл чувствовал, как на сжатом анусе выступает влага, яички и соски напряглись, подобрались. Он не рассчитывает сознательно соблазнить хозяина, не предполагает, что у него есть средства и способности для этого.       Вечером Стаха встретил подчеркнуто послушный, тихий мальчик. Ему разрешено вставать на колени, и он исполняет ритуал. Стах с ним откровенно бережен, поднимает, целует, обнимает за плечи. Не помнит когда такое себе с нижними позволял на постоянной основе, а не в качестве особого поощрения. Вернее всего, никогда. Мальчик откровенно плывет и темнейший лэрт его, конечно, вволю попользует. Утренняя фантазия о мнимой девственности неожиданно разворачивается в полной мере. Обворожительно неловкий, за столом опрокинул бокал с шампанским, чего прежде не случалось. Ужин превратился в незаслуженно тяжелое испытание, мальчик старательно демонстрировал манеры и, находясь в полном эмоциональном раздрае, здорово лажал. Стах забавлялся, наслаждался смущением лала, пока у того не выступили слезы на глазах. Он прогнал слуг прямо от накрытого неубранного стола.       - На колени, - обыденным тоном произнес темный, таким спрашивают еще одну чашку чая.       Шейл повинуется моментально, не встает со стула, а как бы перемещается из положения сидя в коленопреклоненную позу, оказавшись в итоге под столом.       - Нет, встань и подойди ко мне, - недовольно реагирует раксаш, хотя лал выполнил именно то, что он велел и темный прекрасно об этом знает.       Стах под стол не заглядывает, отдвигается от края вместе со стулом, абсолютно уверенный, что наложник в точности выполняет его указания. Лал поднимается, подходит и встает перед ним.       - На колени, - приказывает Стах. – Ниц. Шейл утыкается головой в пол, практически вплотную у ног хозяина.       - Слишком высоко задираешь попку, животом на пол. - Ставит идеально вычищенную туфлю на основание шеи, не нажимая. Лал исправляется, буквально влипая в ковер.       - Руки вытяни перед собой, и скрести в запястьях, - продолжал Стах, ни словом не отметив проявленное послушание.       Давит подошвой на перекрестье, постепенно усиливая воздействие до отчетливо болезненных ощущений. Вырваться и спрятать руки Шейл не пытается и не просит, только тихонько скулит от боли. К нервозности добавляется возбуждение и странная, извращенно – приятная принадлежность. Стах лишает его воли, он больше ни за что не отвечает и это хорошо.       - Вот так мне нравится тебя видеть, у моих ног тебе самое место, мой сладкий, - спокойно прокомментировал раксаш. – Что скажешь?       - Распоряжайтесь мной как угодно, лэрт, - срывающимся голоском пролепетал наложник.       - Мне нужно твое разрешение, зайчик? – усмехнулся темный, убрал ногу. - Вставай.       Шейл поднялся, неловко пошатнувшись и переступив с ноги на ногу, чтобы восстановить равновесие, без обычного изящества. Его накрыл кромешный ужас, который невозможно утаить, успокоиться, правильно выполнять приказы, а они продолжали следовать один за другим. Как он смел признаться хозяину в любви, как он смел подумать, что имеет на это право, букашка дерзнувшая потянуться к звезде. Жалкий раб. Вещь, не очень качественная, откровенно дефективная. Он цепенел после каждого распоряжения, медлил, путался, под холодным властным взглядом.       - Расстегни пуговицы.       - Не слышишь меня?       - Не можешь отличить пуговицу от завязки на штанах?       - Я не разрешал раздеваться, только расстегнуть.       - Распусти волосы.       - Иди ко мне.       Он подошел, но дольше не выдержал, закрыл лицо руками, втягивая голову в плечи и вздрагивая. Уже наказанный собственной натурой, ощущая себя предельно непривлекательным. Мысль о том, что хозяин, растратив терпение, ударит его, казалась не такой страшной, как что прогонит от себя.       - Простите меня, простите, простите. Я никчемный, - бессвязно шептал юноша.       - Неужели? Совсем никчемный? – с любопытством переспросил раксаш. – Именно поэтому воспитывался в закрытой школе, под надзором личного наставника. Так обычное мясо не растят. Руки убери.       - Из-за истока… - неуверенно предположил Шейл, открывая лицо, вытягивая руки вдоль тела.       - Да, помню. Ручьи, колодцы и фонтаны. Ты редкость, один на десять тысяч, не колодец, но и не фонтан, - приподнял за подбородок, окидывая странным цепким, оценивающим взглядом. – Я, знаешь, видел раньше истоки. С ними обычно не спят, откармливают, как на убой, держат в праздности. Они предназначены скорее для еды. Ты – еда, Шелли?       - Я - все, что вы захотите, - ответил напуганный паренек.       - Очень вежливо, молодец, мне нравится, - невозмутимо похвалил Стах. – Давай попробуем по-другому. Ты моя еда?       - Нет? – спросил Шейл, на более решительный способ выразить себя у него не хватило духу.       - Какие у тебя красивые волосы, просто роскошь, - забрал в горсть, обматывая вокруг и пропуская сквозь пальцы, разглядывая блестящие пряди. – Чистокровное, породистое животное, выращенное и воспитанное специально для меня.       - Да, лэрт, - польщенно согласился наложник, пусть строгий, хозяин явно смягчался, от того, как он выглядит, и от его неумелого послушания.       - Действительно в это веришь, - немного удивленно говорит Стах. – Разве ты питомец? Ты драгоценный лал. Мой нижний. Мой фаворит.       Он погладил кожу, проступающую между полами расстегнутого платья и сорочки, от шеи до пупка. Под одеждой скользнул ладонью на поясницу, притягивая его к себе еще ближе. Шейл не понимает разницы между питомцем и нижним, большинство раксашев с ним бы согласились. Он ни в чем своему хозяину не ровня, и все равно его слова согревали сердце. Под давлением тяжелой руки лал теряет равновесие и, не сильно сопротивляясь падению, но смягчая его, вынуждено оперся на плечо хозяина, со вздохом полным потаенного удовольствия укладываясь ему на грудь. Оставаясь стоять на ногах и уложив руки от запястий до локтей на темного. Он слегка откинул голову, не сводя пристального взгляда с резко очерченных тонких губ, безотчетно тянулся к ним своим ртом. Нельзя. Запрещено касаться лица или головы раксаша без его прямого приказа. Они так близко, что чувствуют дыхание друг друга.       - Смелее, мальчик, - подталкивает его Стах, неудобно вывернув руку, сложенной лодочкой ладони скользнул за край штанов и белья, по опушенному узкой полоской волос лобку, положил на привставший член, не сжимая.       Шейл касается его рта, у него нет в этом никакого опыта, кроме полученного с темнейшим лэртом. И он пытается расцеловать ему губы, чтобы добраться до языка, как темный делал с ним, только без его безапелляционной настойчивости. Стах делает вид, что уступает, пропуская маленький гладкий язычок внутрь. Встречает своим языком, уберегая, чтобы не порезался о край его острых зубов. Они целуются, юноша вместо того, чтобы похитить чужое дыхание, тратит свое. У него плывет голова.       Есть единственный дозволенный способ убежать от властителя. Мало кто из лалов пользуется им сознательно, однако в более менее гармоничных отношениях отыскивают его интуитивно. Шелли прибегал к нему со времен их первых удачных ночей, он просто тонул в ощущениях, сам охотно поддавался, не пытаясь удержать рассудок. Боль или наслаждение, мучение или экстаз, не все ли равно, главное, чтобы захлестнуло с головой и можно ни о чем не думать и ничего не бояться. Не его дело, что хозяин получает от их отношений, но не теперь. Впервые ему хотелось радовать хозяина, не просто угождать ему, слушаться, а поучаствовать в его удовольствии и увидеть это своими глазами. Тут же выясняется, что он ничего не умеет, кроме как исполнять господские приказы. Поэтому он словно одеревенел, разучился делать и то немногое, что умел. А целует он для себя и еще слегка ощутимо потирается пахом о руку темного, едва ли вообще осознавая, что делает, подчиняясь инстинкту.       Исключая течки, Стаху, пожалуй, не приходилось иметь дело с омегой, отдающейся по собственной воле. Он щедр с наложниками, мог соблазнить и возбудить, не особо интересуясь их желанием на этот счет, но ухаживать совсем не умел. Лал во владении раксаша не вправе отказывать. Да и как нижнему сказать доминанту, что он не хочет с ним спать. В какой момент и какими словами. И как после этого уцелеть. Шейл не сопротивлялся ни одному из своих хозяев, пока мог себя контролировать. Потом становилось настолько больно, что он бился пойманной жертвой, заходясь в агонии. Теперь он сам касается альфы, он, наверное, обезумел. Стах поднимается из кресла, одновременно убирая руки с его талии и вытаскивая из штанов. Раксаш намного выше, наложник макушкой ему по ключицу, и сразу же подавляет своим ростом и мощным телом. Темный не перекачен, его мышцы не повреждены излишними нагрузками, плотно прилегают к костям, способен рвать когтями шестимиллиметровую листовую сталь, как бумагу. Физическое превосходство, это меньшее, что в нем стоит по-настоящему бояться. Он создан пожирать миры и с успехом следует предназначению многие тысячелетия. Омега кажется рядом с ним крохотной фарфоровой статуэткой, хрупче яичной скорлупы, запрокидывает голову, чтобы смотреть ему в лицо, волосы струятся за его спиной шелковым покрывалом.       - Мы пойдем в спальню? – с надеждой спрашивает лал.       - Зачем? – откровенно насмешничает раксаш.       - Я… мы так давно… , - постоянно сбиваясь, пытается объяснить юноша. – Вы больше не хотите меня, лэрт?       - Не знаю, что тебе сказать, Шелли, - берет его руку в свою и прижимает к ширинке, позволяя ощутить твердый, рвущийся наружу член. – Я хочу тебя больше, хочу всего без остатка.       - Я ваш, - с подаренной самим хозяином уверенностью, подтверждает наложник, раксаш его отпустил, но убрать руку от его достоинства лал не спешит. С каким удовольствием он бы ему отсосал, Стах не проявлял к этому виду секса никакого интереса, хоть так через ткань потрогать.       - Веди, - соглашается темный, оттеняя голосом рычащие нотки.       Шейл идет в спальню, поминутно оглядываясь и неизбежно спотыкаясь. Стах следует за ним по пятам, полураздетый, неловкий и смущающийся любовник кажется нетронутым, словно никогда под ним не бывал, не кричал, срывая голос, не подставлял маленький зад, собственными пальцами растягивая перед ним ягодицы и жаждущую дырочку в угаре течки. Добровольность возвращает их к началу отношений и, по ощущениям, им предстоит первая ночь. Стах вспоминает его сразу после покупки, обсыпанного ужасной, липнущей на все золотой пудрой, истощенного, болезненно худенького, насмерть перепуганного. Как он впервые ест в его доме, с его стола, для раксаша накормить нижнего древний ритуал принятия ответственности. Дурной молодняк пренебрегает им, лишая себя важнейшей ступени вступления во владение. Он рад, что не взял его тогда, устоял перед соблазном. Сейчас у него бы ничего не осталось, кроме запахового кода, запечатленного в памяти.