Танец металлических исполинов

Так уж вышло, что Киото стал самым японским городом во всей Японии, а вернее единственным таким городом. Здесь все было как тогда - в старые времена, во времена мира, во времена его счастья. Здесь все еще жили не безликие одиннадцатые, а настоящие люди со своим собственным именем, без этой отвратительной печати рабства и... Кого ты хочешь обмануть? Дело ведь совсем не в японцах, не в одиннадцатых, да и вообще не в этой треклятой политике. Просто британцы украли лично у тебя, Гастона Гоша, твое счастье, а ты им за это мстишь. И не выдумывай всякой ерунды, не лги, не пудри мозги себе и остальным - это именно так... Шагавший туда-сюда по комнате - большой и сравнительно прилично обставленной, но пребывающей в состоянии хаоса и покрытой слоем пыли и сигаретного пепла, человек резко встал. Сколько уже лет прошло? Десять, не так ли? И после всех этих лет ты в е еще не успокоишься? Ты хочешь вести двойную жизнь, ты хочешь мстить, за ту, которой нет уже десять проклятых лет? …Да! Он резко, словно бы кубок с вином опрокинул себе в горло чашку, стоявшую на столе (Как жаль, что там был всего лишь начавший остывать кофе!). Да и еще раз да! И тысячу раз да! Тем более, что если он перестанет, то вовсе перестанет понимать, что по-прежнему делает эта бездарная развалина Гастон Гош на этом свете. Он был поэтом. Был - это верное слово. Десять лет, как муза не посещала его, десять лет, как все, что он ни писал, казалось страшной халтурой и ему и издателям. И десять лет, как он продолжает писать, хоть это ему и обрыдло, чтобы прикрыть ту истинную свою деятельность, которой он отдает все свои, подорванные беспрерывным курением силы. Он - доверенное лицо японского Сопротивления. Дааа... Если бы кто то сказал Гастону Гошу об этом лет эдак двадцать назад, то он от души бы посмеялся. Двадцать лет назад... Гастон Гош родился в одном из предместий Парижа - города роскоши в ограбленной стране. Как бы он хотел появиться на свет в эпоху пораньше: в славные времена Короля-солнце, или в годину свершений неостановимого корсиканца... Но нет. Он родился в стране, которую само ее население прозвало «кастрированной Францией». После тех ужасных поражений 70-х годов прошлого столетия его родина потеряла все: колонии, престиж, богатство, а главное - самоуважение, и... Впрочем, к черту это - опять ты помещаешь в центр внимания что угодно, только не себя! Его всегда бросало из одного в другое: настроение, место, занятие. Он пытался прилежно учиться в школьные годы, подумывал стать профессиональным гимнастом, затем отдал всего себя автомеханике, а потом… потом гоночная команда, в которой он работал, последовательно потеряла в авариях двух пилотов: Франсуа - с концами и Шарля - тому пришлось ампутировать обгоревшие ноги. Они разорились. А уже через месяц он служил в иностранном легионе. И на сей раз задержался. К слову, не изменив себе – там он тоже остался механиком. Легион. Как и вся Франция по сравнению с прежней, изначальной своей сущностью, он буквально вывернулся наизнанку. Некогда легионерами становились выходцы из других стран, желающие во имя славы, денег и перспективы осесть на новой родине, проливать кровь под трёхцветным знаменем. Теперь это – отдушина, лазейка в тех путах, которыми чёртовы боши связали французское государство, жестко ограничив численность его вооруженных сил. Войсковое соединение, которое по закону может драться за кого угодно в целом свете – кроме своей родины. Тем не менее, немало патриотов вступало в ряды Легиона, считая, что главное – получить соответствующий опыт, выучиться как следует обращаться с оружием. Однажды Франции непременно потребуются их навыки и отвага! Да, правительство республики в реальности отнюдь не готовило тайно почву для реванша, о чём всё ещё грезили некоторые: оно использовало легионеров как обычных наемников, ссужая другим государствам право пользоваться их штыками. Но, черт возьми, у них была гордость, у них была боеспособность! А еще с ними Гастон Гош увидел мир. Где они только не были: в Африке, центральной и северной, в южной Азии, на островах с непроизносимыми названиями. Он... его тогда звали Красавчик Гастон - да уж, не то, что сейчас. Гош подошел к зеркалу, портер его от пыли - в противном случае все, что он видел, было смутное пятно, и едва сдержался, чтобы не плюнуть в собственную отраженную физиономию. До чего же он обрюзг! Тогда Красавчик Гастон был ловким, поджарым - каждую неделю он продолжал заниматься своими гимнастическими упражнениями - черные как смоль, волосы, крохотные элегантно подкрученные усы, глаза каре-желтые, про которую одна девушка сказала ему, что они похожи на глаза волшебника. А теперь?! Из зеркала на него смотрит отъетая харя с всклокоченной паркетной щеткой под носом, у него брюшко, как у самого распоследнего буржуа, он подумывает об очках. И все это в несчастных 45! - Эй, развалина, как думаешь, можешь ты в этой жизни сделать еще хоть что то полезное? - спросил он свое отражение. То молчало, - Да? Молчишь, вот как? Ты всегда молчишь... Ну и черт с тобой! Гастон Гош в который раз поинтересовался у самого себя, а не едет ли у него крыша? И также в который раз признав, что да, безусловно, едет, мгновенно забыл о своем конфликте с зеркалом. У него было занятие поинтереснее - он предавался воспоминаниям. Служба в Легионе была не плоха, но, в конце концов, он оттуда почти сбежал. Гош хорошо помнил этот контракт, который с ними подписало руководство одной из немецких колоний Северной Африки. У них там восстание, а местные, видите ли, еще помнят и боятся французов, так что... Ложь, конечно. Уж кому-кому, а могучему Рейху хватало сил для того, чтобы превратить мятежников в пустынный прах. Дело было не в этом. Временные хозяева, как быстро смекнул Гастон, дали легионерам наказ действовать пожестче для того, чтобы потом вернуться - все в белом, как защитники и спасители от зверств французов. Хитро. И подло. Но хуже всего то, что в числе его товарищей нашлось немало тех, кто был откровенно рад возможности куражиться над местными так, как вздумается. В первой же взятой ими деревне это проявилось в полной мере. И тогда Гош ушел. Разорвал контракт, остался без оплаты и даже должен неустойку, но он ушел. И оказался в Марселе в возрасте 26 лет, без единого су в кармане. Ну, почти. Он не знал что делать, куда идти, нанялся было грузчиком в порт, чтобы не околеть с голодухи, а по вечерам в крохотной съемной хибарке от скуки стал писать стихи тогда об Африке: о песках пустыни, о верблюдах и слонах - просто так, потому что захотелось. Дальше случилось чудо. Он работал в порту, тащил... он уже и помнил что, но что-то ужасно тяжелое, и, чтобы задать себе ритм, стал тихонько декламировать свое последнее стихотворение - "Ветер над дюнами". Тут-то его и заметил тот господин: низенький, худой, с лицом, напоминающим мордочку обезьянки, вроде тех, что они подкармливали в центральной Африке. Он попросил Гастона повторить ему, да по громче и почище, то, что он бубнил себе под нос. Гош тогда чуть не послал его: он был измотан, с него градом валил пот, а этот господин... Издевается он что ли? Кто знает, как бы все повернулось, ели бы Гастон с вежливой улыбкой не ответил бы тогда, что немного занят. Господин рассмеялся звонким девичьим смехом, а потом заявил, что готов за это заплатить. И Гош рассказал... Господин оказался Рене Лебелем - издателем и литературным критиком и он... был в восторге от его стихов! Грузчиком после этого Гастон Гош проработал еще только день, а потом пошла совсем другая жизнь. Не то чтобы он сделался по-настоящему богатым, но и бедным уж точно не был. Гастон стал знаменитым - после первого сборника, опубликованного под псевдонимом, следующий уже носил его подлинное имя. Он получил возможность вращаться в обществе. Там то он ее и встретил. Художницу. Музу. Жену. Лауру. Он скосил взгляд на левую стену, на тот, очевидно, единственный предмет в его доме, на котором никогда не бывало пыли - ее автопортрет. Самая ценная вещь для него – и одновременно самая бесполезная: этого лица он не смог бы позабыть, даже если б захотел. Она, он всегда отдавал себе в этом отчёт, не была красавицей, но всё равно присутствовало в ней что-то чрезвычайно милое, что-то светлое. У неё была потрясающая улыбка – такая, от которой сразу становилось тепло и мирно, прекрасные глаза – зелёные, но не такие, как обычно, не салатные, не цвета свежей молодой травы, а малахитовые. Она была неловкой, нескладной – тем поразительнее было её преображение, когда Лаура брала в руки кисть. Сам Гастон, когда творил, выглядел совершенно, до скуки обычно – можно было подумать, что он пишет письмо, или даже какую-нибудь формальную бумагу, а не стихотворение. Лицо было сосредоточенно-скорбным, а в целом абсолютно обыкновенным. У Лауры всё обстояло иначе – она словно бы танцевала у холста: движения делались то быстрыми и резкими, то плавными и нежными, всё время уверенными, аккуратными. И красивыми - да, да, очень красивыми… Он и заметил то её, когда она рисовала – и не смог уже пройти мимо. Это было на приёме у Лебеля – юбилей издательства, все сливки. Все бегали и суетились – он уже и не помнил почему. Все, но только не она. У него самого вот-вот был день рождения – 23 сентября Гастону Гошу исполнялся 31 год. И он пригласил её. Он и сам не знал, как набрался смелости пригласить совершенно ещё незнакомую девушку на свой день рождения, а ещё больше не понимал, почему она согласилась, но с этого всё и началось. Гастон ухаживал за Лаурой Шарде почти год, а потом ещё столько же они прожили вместе в гражданском браке. Его это вполне устраивало, но когда Лаура сказала, что хочет ребёнка, а он, пусть и не сразу, согласился, то они решили что это нужно оформить, как подобает. А ещё как подобает отпраздновать! Он уже давно писал ей, в её честь, на её картины, стихи – лучшие, что ему удавались, а она иногда рисовала свои впечатления, Африку, в которой никогда не была – причём получалось потрясающе похоже… нет, лучше, чем на самом деле. Она была импрессионисткой, её картины – одно целое впечатление, одна эмоция, один глубокий вдох. Они… как же чудесно они жили тогда. Медовый месяц чета Гошей решила провести в Японии. Лауре всегда нравилось японское искусство, живопись, каллиграфия, жена говорила, что они оба найдут там новое вдохновение. А Гастон говорил, что его вдохновение живёт рядом с ним, что Япония – другая сторона мира, что ехать туда не нужно. Боже, почему, ну почему он тогда не настоял на своём!!! Он, может быт, и хотел бы сказать, что кругом было полно зловещих предзнаменований, но нет, неправда. Всё было буднично: перелёт на самолёте и на дирижабле, домик, который они сняли – Лаура сказала, что в отеле будет труднее работать. Домик этот – теперь его дом. Он купил его и живёт в нём уже 10 лет, хоть его и ненавидит. Нет, не было тогда ничего зловещего, ничего грозного. Гастон Гош был счастлив те две недели, что он провёл в Киото и вообще на Хонсю – Лаура никогда не могла подолгу усидеть на месте, ей всё было интересно, всё хотелось увидеть, попробовать и, конечно, изобразить. Она рисовала японские сады, постройки со странными крышами, прудики с золотистыми рыбками и лотосами. А в конце, когда до отъезда оставалось по их плану уже всего ничего, объявила, что хочет нарисовать вид на Фудзи. Они чуть не поругались тогда – второй раз, когда он, треклятый дурак, мог остановить её. Если бы только знал… Она сказала, что это не займёт больше дня. Он остался – собирать вещи, сувениры, а ещё выяснять отношения с британским авиаперевозчиком, внезапно и совершенно случайно задерживающим рейс…Он никогда не забудет, как прощался с ней, как она быстро удалялась, а он смотрел в окно ей вслед. Больше Гастон Гош никогда не видел Лауры Гош, в девичестве Шарде. Он не видел её ни среди раненных, когда метался по госпиталям, ни среди убитых – нигде. Ему говорили, что её больше нет, говорили, что ждать нечего, но он ждал. Он поселился в этой проклятой стране, он год не знал отдыха днём и не смыкал глаз по ночам, он надеялся. Он надеялся! …Он отчаялся. И он решил мстить. Он… Он не станет вспоминать всё это снова – только не сейчас! Сейчас… Гастон взглянул на часы, те показывали 14:45. Да, сейчас! Настало время отправляться на вокзал. Основной работой Гастона Гоша в японском Сопротивлении было налаживание контактов с зарубежными доброжелателями. Пусть Киото и отличался от остальной части Одиннадцатой колониальной Зоны Британской империи, но всё же ему, гражданину другого государства, европейцу, было много удобнее выезжать из страны и в неё возвращаться. Да и… не сказать, чтобы у него были в Европе такие уж хорошие связи – скорее даже наоборот, но всё же он чувствовал себя там совсем не так, как японец, оказавшийся там впервые. Повод для регулярных поездок имелся железный – поэт Гош по-прежнему издавался во Франции, пусть уже и не был так популярен, как раньше. Это он знает, что в душе у него всё перевернулось и подёрнулось пеплом, для внешнего наблюдателя Гастон Гош живёт почти так же, как и жил. Разве что растолстел и несколько запустил себя – ну да с кем этого не случалось? Вроде бы он не вызывал подозрений, хотя, сказать откровенно, шпион из него был нулевой, так что Гастон вполне мог и заблуждаться на сей счёт. А вот степень собственной полезности не вызывала у уроженца Парижа особенных иллюзий. Но теперь всё иначе – от него требовалось встретить на вокзале Киото инженера, да не просто инженера, а, как ему было сказано: “Блистательного военного конструктора и, возможно, лучшего специалиста в области найтмеров на всём Земном шаре!”. Найтмеры – основа британской сухопутной мощи, машина грозная и сложная, так что прибытие такого человека на острова – знак больших перемен. Хотя нет, Гастон Гош улыбнулся в усы, перемены уже начались раньше, это лишь ещё больше их подстегнёт. Как же он радовался, когда был убит генерал-губернатор, какой восторг испытал от появления Зеро! Вот, вот оно! По всему было похоже, что это – человек дела, человек, который – он почему-то был в этом убеждён, хочет того же, что и Гастон – отомстить! Появление конструктора лишь продолжало уже наметившуюся тенденцию, обещало подстегнуть её. Гастон Гош готовился к предстоящей встрече, как к празднику, если для него вообще ещё существует такая вещь, как праздник. Он чисто выбрился (чего не делал уже страшно давно), спрыснулся одеколоном, и, почти что гордо, покинул дом. Он и сам не мог сказать точно, что именно вызвало в нём такое воодушевление – вероятно тот факт, что найтмер – это признак решительного выступления, орудие войны, а не мелкого пакостничества, которым Сопротивление, по сути, пробавлялось до последнего времени. Задача была проста. Поезд прибывал в 15:30. К этому времени от Гоша требовалось занять позицию около оконечности платформы, где находится остановка последнего вагона, и неспешно ходить туда и сюда вдоль него, негромко насвистывая мотив Марсельезы. Это должно было послужить кодовым сигналом – одновременно и заметным и не вызывающим в его случае никаких подозрений… Долго Гастону Гошу ждать не пришлось - уже через минуту или две после прибытия поезда из вагона вышли четверо и, переглянувшись, направились в его сторону. Шли они быстро, но разглядел их Гастон достаточно хорошо. Вид четверки был примечательный: впереди всех бодрым шагом почти что маршировал молодой мужчина, скорее даже юноша, лет 20 или чуть больше этого. Он был среднего роста, спортивного вида, осанистый, с белозубой улыбкой, но главной его отличительной чертой, конечно, были волосы цвета... гм… спелой моркови. Такой яркой рыжины Гастону Гошу прежде видеть не доводилось. На нем была куртка коричневой кожи, с пятнами, по всей видимости, оставленными машинным маслом, а на левой её стороне красовался значок в виде четырехлистного клевера, медный, скорее всего, но окислившийся до ровного зеленого оттенка. Следом за ним не шел, а, как бы это сказать... семенил маленький круглый субъект в джемпере, штанах с подтяжками и берете. Усы этого господина были словно бы, чьими то чужими, но загадочным образом украденными - они были большущими, да к тому же еще и, похоже, выкрошенными чем то наподобие охры: волосы у колобка были темными, а усы - красными. Следующая пара двигалась чуть дальше и несколько медленнее: справа шла... молодая мадемуазель, которую, признаться, Гастон Гош не очень-то ожидал увидеть в числе прибывших: двигалась она пластично и грациозно, как кошка, и точно так же щурилась от внезапно просиявшего из-за облаков солнца. В белой курточке, белых штанах и сама блондинка, с сигариллой, длинной и тонкой, которую она немедленно закурила, и с чемоданчиком, как кажется, крокодиловой кожи, неизвестная выглядела, как приехавшая отдохнуть в хороший отель европейская леди. Впрочем, нет, цвет кожи у нее был немного смуглый, так что, скорее всего, живет она, а может и родилась в одной из колоний. Так или иначе, Гастон Гош решил, что мадемуазель - спутница одного из инженеров, а то и самого конструктора и приготовился тактично не выдавать своего удивления (и, откровенно сказать, даже легкого раздражения) от присутствия этой совершенно мирной барышни. Слева же шёл высокий и тощий субъект, с кожей, напоминающей пергамент. Более всего он был похож на высушенную на солнце рыбу, а глаза его – темные и глубокие, да и вообще лицо не выражали ровным счётом ничего. Весь с головы до пят он был облачён в бежевато-белую хламиду, обыкновенно носимую арабами. Надо полагать, это и есть конструктор. Нужно… - Здравствуйте! Гастон Гош? Я Патрик О’Коннел! – мистер Огненная шевелюра достиг его своими большущими шагами и принялся с силой трясти руку. Вот ведь олух! Он бы ещё погроме назвал всем его имя и своё собственное. Гош поборол недопустимое желание сейчас же потребовать от него соблюдения конспирации. Он улыбнулся вымученно, а этот О’Коннел всё сжимал его правую руку своей пятернёй. Продолжая глупо улыбаться, он с усилием выдернул ладонь (Невежливо? Плевать!), только для того, чтобы немедленно попасться уже низенькому. - Здравствуйте, месье Гош. Гастон не стал дожидаться, когда и этот перейдёт к рукопожатиям, а потому сразу же сделал несколько широких шагов в сторону приближавшейся второй пары. Конструктор, вроде бы, как он помнил, был родом из Индии, а звали его… дьявол, он же повторил про себя это имя с сотню раз, чтобы не забыть, а теперь… Ну! Нууу… Вспомнил! - Добрый день, мсье Чаула, рад встрече. Надеюсь, что добрались без происшествий? На лице у высушенного не дрогнул ни один мускул, зато справа послышался звонкий смешок. - Месье Чаула? Боюсь, что такого вы встретите нескоро… Гош обернулся. - Доктор Ракшата Чаула, к вашим услугам. Он чувствовал себя так глупо, что хотелось провалиться под землю. А хуже всего было то, что он не знал, что и ответить, а потому молчал, пауза длилась, и всё становилось ещё глупее. - Я, простите, не знал… - Разумеется, - ответила она это спокойно, вроде бы без обиды, но Гош всё равно ощущал себя неловко. Только в этот момент он заметил, что наверху её лба, прикрываемое чёлкой, находится красное пятнышко – он позабыл, что именно это означает, но знал, что женщины в Индии наносят себе подобный знак. Так вот как выглядит “возможно, лучший специалист в области найтмеров на земном шаре”… - Я думаю, что нам пора выдвигаться… Ваш багаж… - Будет доставлен отдельно. Там много всякого не слишком удобоносимого: вес инструментов несколько тонн. С собой – лишь самое ценное. - Чертежи, схемы, - понимающе, чуть понизив голос, сказал Гастон Гош, кивнув головой в сторону кожаного чемоданчика. - Нет-нет! Там серьги, одежда и, конечно, мой кальян - несравненное успокоительное. Чертежи же для меня, так уж вышло, не слишком важны… Гош почувствовал, что его лицо опять приобретает это идиотическое выражение, к которому ему, похоже, скоро уже придётся привыкнуть, но он решительно ничего не понимал. - Не трудитесь. Думаю, нам и в самом деле не стоит больше задерживаться. И Гастон Гош, еще не зная, что ощущает сильнее – смущение или удивление, направился к выходу с перрона, жестом пригласив вновь прибывших следовать за ним.