Танец металлических исполинов

Гастон Гош сидел на большом ящике с инструментами и курил сигарету. Давненько пагубная привычка не приносила ему такого удовольствия. Почти целый день на это не было и минуты. Даа, хорошо ты поработал в этот раз, старина! Сказать по правде, Гош и сам не ожидал от себя такой силы и прыти: вечер, ночь, утро, день и еще вечер - все это время почти без передышек он затягивал гайки, подсоединял трубки гидравлической системы и проверял их работу, сверлил, обтачивал, налаживал и, то и дело чертыхаясь, переделывал по новой. Опыт Легиона подсказывал - в бою ничего не имеет права внезапно отказать, и значит все должно быть не просто как надо, а как надо с запасом. А теперь, когда все тело ноет, и на правой руке около большого пальца набухает мозоль, он сидит, пускает колечками дым под потолок громадного ангара, довольный, как, вероятно, никогда за все последние годы. Эх, кофе бы сейчас - черного крепкого эспрессо! И неплохо бы, к примеру, сыгрануть в картишки – кажется, когда-то давным-давно Красавчик Гастон был непревзойденным чемпионом в своем полку. Благо сейчас никто не работал, кроме неуемной и неутомимой Ракшаты. Днем пришел какой-то японец, с лицом как блин, без всякого выражения. Дорого бы он дал, чтобы посмотреть, как этот японец и их загробного вида араб играют в гляделки! Месяц, наверное, никто бы не моргнул, мухи б засидели! С трудом подавив смех, Гастон Гош отметил про себя, что он и в самом деле в отличном расположении духа! Так вот, этот самый японец передал Ракшате, что “его господин желает иметь отряд найтмеров, а не один, пусть и превосходный, и что он хотел бы, зная манеру работы уважаемой Чаула-сама, чтобы в его распоряжении имелись всё же какие-то рабочие чертежи, по которым машины можно было бы собирать поточно и без её постоянного участия”. Надо было видеть её лицо! Всё время до этого она не ходила – летала по ангару, охваченная энтузиазмом открытия, поправляя, дополняя, а порой и сама брала в руки инструмент. Даже не особенно большого разумения самого Гоша хватило, чтобы понять – машина и в самом деле намечается революционная, невиданная доселе. И вот теперь её самым обидным образом отрывали от дела, словно ребёнка от новой игрушки. Гастона несколько удивило то, что эта бенгальская кошка не показала когтей, а быстро собралась и уехала с низеньким посыльным. Молча и скромно. Вот только выражение её глаз было красноречивее всех так и непроизнесённых резких фраз – ледяное, цепко-колючее, блестящее нехорошим огнём… Что за покровители у нас? Ведь какая всё же нужна для этого сила – отряд найтмеров, поточное производство! А главное – где? Кем бы ни являлся их патрон, но он должен быть богом конспирации: острова под британским контролем, по крайней мере, всё по-настоящему значимое на них, а уж после последних событий … Глупо и думать, что теперь при Британской ведьме в качестве генерал-губернатора, когда все чиновники, солдаты и полицейские поставлены на уши и роют землю носом, можно спрятать такое. Есть, правда, ещё Киото, в окрестностях которого они и находятся. Это особый город, японский город, но одновременно это место, в котором ничто не укроется от ушей Тайзо Кирихары, до вторжения - министра экономики, промышленности и, ныне известного как “Кирихара-предатель”. Человека, ненавидимого японским сопротивлением чуть ли не больше всех. Именно он после смерти императора и бегства премьер-министра подписал мирный договор, капитуляцию перед Британией, на что не имел никакого права – ни морального, ни юридического. Сам Гастон Гош не был так непримирим к Кирихаре: всем, у кого имелась голова на плечах, было ясно, что война проиграна - он только оформил эту очевидную истину. Если смотреть на вещи непредвзято, то тем самым «предатель» ещё и спас немало людей от бесполезной смерти. Но, после того как всё было кончено, ему пришлось хорошо послужить новым хозяевам, восстанавливая экономику островов. Он выдал все планы, имевшиеся у прежнего правительства, относительно подрыва шахт по всей территории Японии и затопления их морской водой. А также всех, кто пытался претворить этот замысел в жизнь. За всё это генерал-губернатор, тогда ещё принц Кловис, окончательно утвердил его в качестве главы особого поселения Киото и с тех самых пор о Тайзо Кирихаре почти ничего не слышно, но все знают, что он есть, что он руководит жизнью города и в курсе всего, что в нём происходит. Сколько же денег ему пришлось заплатить, или как хорошо от него скрываться, чтобы организовать такую вот военную мастерскую! - Эй, Гош… Гастон, так, кажется? Найдётся закурить? – прервал его раздумья крик, странно искаженный звоном чего-то железного. Кто это? Ну конечно, О’Коннел: Ракшата курит свой кальян, да её и нет сейчас здесь, Q тоже отсутствует, да ещё, похоже, и несколько разобиделся – их так хорошо снабжали всем необходимым, что ему было просто нечего делать. Ждать что великий молчальник заговорит, тоже явно не приходилось. Да вроде он и не замечен за пристрастием к табаку. …Ну да, точно, так и есть – вот она, огненная шевелюра, приближается к Гошу из облюбованного контейнера. - Пожалуйста, - сказал Гастон, протягивая сигарету. - Спасибо, - быстро ответил О’Коннел, прежде чем жадно и нервно затянуться. - Что то случилось? - Да. То есть нет! То есть на самом деле… Знаете что, Гош - давайте начнём заново? Я, похоже, не очень-то вам понравился, когда мы прибыли – не отпирайтесь, это было заметно по лицу. Больше того, вы меня тоже сперва не впечатлили. Даа… Но теперь, когда я увидел вас в деле, когда мы стали работать вместе, наверное, нам стоит относиться друг к другу лучше, больше доверять. Так что признаюсь честно – я несколько грустен, потому что вспомнил об отце. - Об отце? Ну что ж, давайте сначала. Только… если вы расскажете мне немного о… обо всех, кто в команде: о себе, о Ракшате, об арабе, о… Если, конечно, вы можете. - С Ракшатой Чаула я работаю уже не один год и по-прежнему знаю про неё мало. Уж точно меньше, чем хотелось бы. Но даже то немногое, что мне известно, я пока не могу вам сказать без её позволения, простите. А вот про себя поведаю охотно. Есть у меня такая слабость - люблю рассказать хорошую историю, и моя, как я думаю, пардон за нескромность, поинтереснее многих. Про Абу аль-Койса тоже расскажу. Но, чур вы, первый! И вот что, давайте ко мне, там будет поудобнее. В контейнере оказалось тепло, но пустовато. О’Коннел поставил чайник на маленькую электроплитку и вытащил пару чашек, покрытых коричневатым налётом. - Я вряд ли сойду за рачительного хозяина, но, попробую компенсировать это дружеской атмосферой. - Тепло тут у вас. Может, раз уж так, в карты сыграем? Давненько я не брал их в руки. - Боюсь, что их здесь нет. - Ладно, тогда истории. Мне всегда было интересно, как у Ракшаты собралась такая разношерстная команда: я – француз, Абу аль-Койс – араб, Q, похоже, индус, ты (Гастон решил, что пора бы перейти к менее формальному обращению) – британец и… - Ирландец! - Что? - Ирландец, не британец! - С самого острова? - Да. Из славного города Лимерика. - Этот тот, который… - Именно, родина знаменитой поэзии лимериков! Местные хокку чем то на них похожи, только похуже – ритм не тот. - Ты, помнится, начал говорить о своём отце… - Да, отец… Наверное, стоит немного рассказать о себе по порядку. Родился я, как ты уже знаешь, в Лимерике, в семье Патрика О’Коннела Старшего - это мой отец, и Гвиневры Джинджер – это моя мать. Видите мои волосы? Как французу поясню - Джинджер значит «рыжая», и, видит бог, моей родне по материнской линии фамилия досталась не зря! Родовая черта, передающаяся на протяжении веков, так что, как видишь, исключением я не стал. Вообще матушку связывают с прошлым и поколениями предков не одна только внешность. Она занимается историей, фольклором, легендами Ирландии – её духом. Вот, – О’Коннел показал на свою куртку и маленький значок на ней, – клевер четырёхлистник, символ удачи, подарок матери. Она раскопала его где то, так что он жутко древний, и, наверное, страшно ценный, хотя я, конечно, ни за что с ним не расстанусь. А вот отец – тот совсем из другого теста. Он был рабочим на заводе в Дублине, на оборонной верфи. Высоченный, сильный – папа когда-то мог гнуть кочергу руками, но ещё сильнее тела была его воля. Он был одним из лидеров ирландского сопротивления. - Сопротивления? Там у вас оно тоже есть? - Да. Но, чайник вскипел, я, на правах хозяина, должен разлить кипяток и поискать по сусекам – кажется, у меня где-то оставались крекеры и сушеная рыба. А пока ваш черед рассказывать о себе. И Гастон Гош рассказал. Как умел. Не всё, но многое. Про всю свою буйную, безумную, из крайности в крайность жизнь. Однако, до чего приятно было смотреть, как вежливое, но в целом не слишком заинтересованное выражение сошло с лица ирландца! Да, старина Гош, тебе есть о чём порассказать, есть ещё чем удивить! Просто таки гордость распирает при всех этих изумлённых “Неужели?! Да ну?! Вот это поворот!”, честное слово! Но вот Гастон окончил. - Интересная у вас… у тебя была биография! Никогда бы не подумал, сказать по правде. Уж кто-кто, но поэт? Совершенно не похож. Кто угодно, но не поэт! Ой, пардон… - Ничего. Я и сам бы этому удивился. Да и поэт из меня на самом деле никакой в последние годы – одно притворство. Ну а теперь ты: что там твой отец? Лицо Патрика О’Коннела, только что улыбающееся и светлое, резко потускнело. - Да тут и не о чем говорить по правде, - сказал он, прихлёбывая остатки чая - крепкого, чёрного ассама. - Но всё же. Мы, французы, всегда стояли за равенство. Я раскрыл для вас все карты, так что извольте… - Ладно. Если кратко, то так. Мой отец много лет помогал ирландской освободительной армии и… - Я, сказать по правде, так и не понял, что это за армия такая, от кого она хочет освободить Ирландию. От британцев? - Ну конечно! От кого же ещё! - Но ведь они… ведь вы живёте в одном государстве уже много веков. - Ну и что!? Они – покорители, мы – покорённые. В прежние времена это уже было… тяжело для нас. Мы теряли себя, теряли культуру, теряли... слишком многое. А после того, как столица империи была перенесена в Новый Свет, в Новую Англию, стало совсем плохо. Множество Отколовшихся – так мы называем этих жалких предателей, дезертиров-беглецов, которые уехали с острова. Они… Их много, почти четверть населения, и на самом деле в чём-то их можно понять. Не было работы, перспектив, не было вообще ничего, что стоило бы упоминания. А там – новая жизнь. Широкие горизонты. Там они британцы, не ирландцы, белая кость громадной империи. Отказываясь от имени, от прошлого, смешиваясь до неразличимости со старым врагом за пределами Альбиона и земли святого Патрика, они устремились в Новый Свет, новый мир. А мы остались. В нашей бедной, сельскохозяйственной, скупленной британскими лордами под корень стране. Никаких производств. Ну, кроме Дублина и Белфаста. Так вот, мой отец был одним из тех, кто боролся против всего этого. Он выносил с завода взрывчатку, реагинты, чертежи, он готовил ирландские силы… Пока не пропал. - Куда? - Я не знаю. Он был очень сильным и ловким малым. Куда лучше меня, - Патрик неловко улыбнулся, - Так что предпочитаю не терять надежды. - И что же? Разве соратники не искали его? - Конечно. Как и я сам. Мною с самого начала владела твёрдая убеждённость - он никогда не попался бы в руки полиции. Слишком хорош для бобби. Очень уж давно занимается своим делом. Так я подумал. И оказался прав. - Так тебе всё же удалось выяснить, где он, куда исчез? - Нет. Но я выяснил кто его забрал. Когда отец пропал – я не знаю, что со мной сделалось. Света белого не видел. Тем более, сперва вообще никто не знал, что и думать. Был человек – и точно сквозь землю провалился. А потом в местной газете напечатали: так мол и эдак, Патрик О’Коннел арестован по обвинению в государственной измене и терроризме. У меня сердце ёкнуло, когда я прочитал об этом. А уж что с матерью сделалось! Вот только я сразу понял – что то тут не ладно. К нам никто не приходил. Ни полиция, ни следователь, никакое чиновное вороньё. Не было суда, никто ничего не знал, а уж у нас слухи и новости разлетаются быстрее птиц. Отец как в воду канул. Я поклялся тогда узнать в чём дело. - И что? - Я к тому времени уже умел кое-чего. Отец, коль скоро он работал на военном заводе и руководил подпольем боевиков, позаботился об этом. Обучил сынишку орудовать всем, что взрывается и стреляет. Ну а я в свою очередь после того, как принял клятву, позаботился о том, чтобы натренироваться как следует. Наш дом, к счастью, был в пригороде, так что мне трудно было добираться до леса, вешать там мишень и практиковаться, пока с ног не падал. Я научился с одного выстрела валить зайца и куропатку, выбивал шесть девяток шестью выстрелами. И вот тогда я решил, что готов. Уломал мать – это было непросто, ведь Ирландия – вся её жизнь, продать дом и уехать на континент, в безопасность. И то ещё не сразу вышло! Поначалу, дом никто не желал покупать – проклятые слухи, в итоге пришлось снижать цену. Ну и отцовы друзья помогли. Так что она и сейчас живёт где-то в Скандинавии. Я писал ей… раньше, пока это не стало слишком опасно. - А ты? - А мне дом был больше ни к чему. Я отправился навестить начальника полиции Дублина. - Вот как? - Да. Мы уже довольно давно вычислили, где он обретается, но от этого не было толку… до поры до времени. Предполагалось, что сопротивление прибережёт информацию до дня восстания, который неизвестно когда наступит, если наступит вообще. Или вот до такого, как у меня. - И что же? – Гастон Гош почувствовал, что странным образом беспокоится за судьбу молодого Патрика О’Коннела, хоть тот теперь и стоит прямо перед ним, живым доказательством, что всё обошлось хорошо. - Я залез к нему в дом, оглушил слугу прикладом револьвера, а потом ворвался в спальню, вытолкал вон его жену, запер дверь, назвал себя и потребовал объяснений. - Довольно опрометчиво. Супруга начальника полиции могла вызвать помощь, а вы представились. - Да, пожалуй, но тогда я об этом не думал. Да и прятаться больше не собирался. О нет! Я собирался драться: за Ирландию, за отца! У меня и дома то не было, в который я мог бы вернуться. А что касается жены. Опрометчиво. Глупо. Всё так. Но я не смог хладнокровно пристрелить её. Просто не сумел. И вытолкал, чтобы не мешалась. - Ясно. Даже и не знаю, как сам бы поступил на вашем месте. Так что он вам сказал? - Он сказал, что моего отца арестовали трое: двое мужчин в серых пиджаках и один очень странный мальчишка, ошивавшийся с ними. Информатор, возможно. Разумеется, они были из разведки, из Секретной службы. По крайней мере, их облик, а так же те полномочия, которые они ему предъявили по документу, подписанному, ты не поверишь, самим императором, не оставляют особой почвы для сомнений. Они не прибегали к помощи констеблей – всё делали сами. От начальника полиции требовалось не содействие, а просто не мешаться под ногами. Что для меня странно: как отец позволил себя арестовать всего двоим – не считать же мальчишку?! Не понимаю. И тогда не понимал. Я вообще, сказать честно, поначалу решил, что он меня дурит, ударил его пару раз для острастки. Теперь даже немного жалею – он совсем пожилой был, а я ему лицо раскровенил, да так, что тот говорил с трудом, нос сломал. Ну да ладно. В общем, они взяли его и увезли. - Куда? - Я не знаю. Из Ирландии. Это и начальнику полиции Дублина не было известно. В метрополию, вероятно. Не знаю куда. А главное - не знаю зачем. - И с тех пор… - Да, я больше его не видел и не слышал о нём. И с тех пор я мщу британцам! - Понимаю. Гастон Гош решился. Он рассказал, наконец, о том, почему сам здесь. О Лауре Шарде. О своей любви. О своей мести. Потом они долго молчали. Наконец, Гош отважился прервать паузу. - И как же вы выбрались оттуда? Я имею в виду из дома главного дублинского бобби… - Меня спасло чудо. Совпадение. Безумное везение. Впрочем, для многих это как раз оказался самый несчастливый вечер в жизни. В городе в тот день был большой пожар – все были там: тушили, следили за порядком. Пока удалось их вызвать, пока они протискивались через перекрытый центр города – я был уже далеко. Чистый фарт, больше я себе такого не позволяю. - Да. Везучий ты малый. И это, скажу я, очень неплохо, - Гастон хлопнул собеседника по плечу. Может стаканчик пропустим после всех откровений? - Нет. Забыл сказать - с тех самых пор я не пью. - Не идёт в горло? Я бы скорее наоборот по такому случаю какое-то время пил без просыху. И что, с тех самых пор всё держите сухой закон? - Ну, такой уж я взял гиас. - Что, простите? - Гиас. Ах да, это же наше, ирландское слово! Это… что-то вроде зарока, обета, обычно, взамен на что-то хорошее. Случилось в вашей жизни какое-то событие, вот как тут у меня, что вам повезло страшно – любой ирландец знает, ну или знал скорее – надо взять гиас. - Это такая национальная традиция? Занятно, но, боже мой, разве это так уж важно на самом деле? Пейте смело! - Нет. Если уж взялся, то отступать нельзя. Нужно быть мужчиной. - Похвально конечно, но... - А ещё у нас есть одна старая легенда на этот счёт. Как ты понял, я в этом почти что специалист, спасибо матери. - Я был, как ты уже понял, скажем так, связан с литературой… То есть, формально я и сейчас связан, да это не то, совсем не то. Так что вот тому, старому мне, было бы любопытно послушать… - А хватит ли нам времени? Кто знает, когда вернётся Ракшата, а с ней и работа? Впрочем, думаю, хватит: она довольно короткая. Там прозаический зачин, потом стихи. …Уложимся. Итак…