Танец металлических исполинов

Субхас Чаула умер, когда его младшая дочь вступила в свой последний год обучения. 13 сентября, вернувшись домой, Ракшата обнаружила рыдающую мать, а суровый Рабиндра сказал ей только одну фразу: “Тебя опять не было рядом”. Она всё поняла. Она была умной. Может быть даже слишком. Её мозг всё время находился в работе. Не то чтобы она не грустила, нет. Но это было не слишком заметно окружающим – её всегдашние занятия не менялись и, тем более, не прекращались. Рабиндра, став главой семейства и приведя в дом с согласия сэра Френсиса собственных жену и двоих детей, и раньше считал её странной, ненормальной, не такой, какой положено быть порядочной индийской женщине. Теперь же он и вовсе решил что Ракшата, противопоставила себя семье: её традициям, её сплочённости, её взаимовыручке. Как она может, как ни в чём не бывало, ходить всюду с сыном хозяина и обсуждать эти непонятные, безумные вещи, когда умер отец? Когда мать не снимает траура, когда она тоже словно бы умерла сердцем? Непонимание легко превращается в неприятие. А то в свою очередь – в озлобление. Рабиндра Чаула не понимал своей младшей сестры. А Ракшата… Старшая школа была другой, не такой, как предшествующие классы. Дети, пусть и дети знати, становились настоящими лордами и леди, выбирали свою будущую сферу приложения усилий, с каждым месяцем делаясь всё более похожими на взрослых нобилей. На офицеров, на богатых владетелей – на своих родителей. Хайрам почти не изменился, только и без того подслеповатые глаза его начали видеть ещё хуже, да вытянулся вверх, отчего его тощее и сутулое телосложение сделалось еще более заметным. А Ракшата стала другой. Не маленькой индийской девчушкой, бегавшей хвостом за своим лучшим и единственным другом, но прехорошенькой девушкой небанальной восточной красоты. Она научилась носить европейское, говорить и вести себя… нет, не как леди, но и не как дочка слуги. Ракшата Чаула видела, что взгляд то одного, то другого ученика задерживается на ней чуть дольше, чем раньше, становится пристальнее. И… ничего. Совсем. Она не интересовалась ими, а рискнувший было наследный герцог Сеймур – один из самых родовитых учеников школы, попытавшийся пойти дальше взглядов, получил отповедь немедленно. С этого самого момента начался новый этап школьных издевательств, впервые с тех самых давних пор младших классов. Джордж Сеймур был оскорблён, отвергнут. Отпрыск герцогского рода, любимец всей школы, самый важный её ученик! Он предложил ей, этой нумерованной, себя! Не руку и сердце, конечно – это исключено, но своё покровительство в обмен на её девичью благосклонность. За столь доступные молодому, состоятельному и привлекательному внешне аристократу услады – то, что его внимание привлекла эта Чаула, есть не что иное, как просто маленькая прихоть – она могла получить столь многое! Граф Сеймур готов был даже со временем выхлопотать для Ракшаты жалованное гражданство... А она не стала утруждать себя хотя бы какими-нибудь экивоками, способными смягчить Джорджу горечь поражения – будто ровня ему! Так это не останется. Нет, ни за что! Скоро вся школа с его подачи потешалась над Ллойд-Асплундом и его “невестой”. Были сочинены песенки, дразнилки, даже заказаны значки. Всё попусту! Хайрам Ллойд-Асплунд и Ракшата Чаула просто не замечали насмешников. Это были одни из самых лучших дней в их жизни: каждый неделя – новое открытие, каждый день – новый опыт, каждый час – новая тема для разговоров. Они были счастливы своим странным, непонятным другим и на них не похожим счастьем. Когда все обсуждали чей-нибудь новый костюм или платье, они обсуждали, как может быть устроен самый современный костюм химзащиты, или скафандр для глубоководных работ. Когда все были в восторге от нового музыкального хита, они измеряли скорость прохождения звука в разных средах и собирали свой собственный телефон. Они оккупировали библиотеку и подружились с её смотрителем. Они писали свои тесты и проверочные работы за считанные минуты, чтобы… побыстрее вернуться к обсуждению задач, которые их одноклассники не решили бы, даже если сидели бы над ней одной месяц. Они полгода упрашивали преподавателя биологии дать им на время забрать домой микроскоп, а когда так и не смогли уговорить его, то сделали собственный. Они описывали животных, растения, минералы. Они участвовали почти в десятке школьных соревнований и олимпиад одновременно. Они тайно, под общим псевдонимом «графа П» писали сразу для нескольких научных журналов. Интересы Хайрама и Ракшаты были обширны, а фантазия – безгранична. И всё же больше всего их занимала техника, инженерия. Когда школа была охвачена спорами относительно того, кто же победит в кубке по регби, они несколько дней дискутировали о том, как можно наиболее просто и эффективно создать плотину на Ниле, узнали мнение на сей счёт сэра Френсиса Ллойд-Асплунда, раскритиковали его, а потом построили модель, испытанную в школьном парке на ручье, чтобы доказать свою правоту. Их дразнили мужем и женой – они пропадали где-то вместе ночами, а Хайрам с Ракшатой плевали на это, словно не слыша, и продолжали искать в телескоп комету Галлея и кольца Сатурна. Тем были тысячи, миллионы, интересны – все. Везде есть простор для нового, нужда в нём. Всюду есть место для мысли. Величайшие загадки, сложнейшие головоломки, или, напротив, такие простые и очевидные ответы, что похожи на ключи, положенные на самое видное место, и именно по тому забытые. Они были как двое обжор, оказавшихся у стола со многим-множеством разных деликатесов и сладостей – глаза не в силах были охватить всего, руки – взять. Но хотели ужасно. Может быть, именно из-за этого они так мало думали о будущем – настоящее занимало всё время, не давало скучать, очаровывало и не позволяло фантазии отвлечься на воздушные замки грядущего. Вернее нет! Конечно, они много рассуждали о будущем: о грядущих технологиях, двигателях, приборах, полётах, о фразе этого безумного, как и они, русского, который сказал, что Земля – колыбель человечества, но нельзя вечно сидеть в колыбели. Они думали обо всём, но только не о себе… В середине последнего года их вдруг захватили найтмеры – о них тогда говорили все. Пилоты, к которым относились как некогда к авиаторам на заре аэронавтики. Лорд Эшфорд – блестящий изобретатель, эксцентричный гений, шагнувший далеко за рамки инженерии и естественных наук, ставший кем-то вроде придворного мага-кудесника из восточных сказок. Телевидение, радио, каждая газета – все склоняли на все лады могучих металлических исполинов, возводили их на словесный пьедестал как о венец современной технологии и залог будущих побед британского оружия. Могли ли Хайрам Ллойд-Асплунд и Ракшата Чаула пропустить подобное? Разумеется, нет! Хайрам так и вовсе стал грезить ими, а Ракшата… как и всегда помогла ему. Они создадут собственный проект! Собирая по крупицам информацию о строго секретном техническом чуде, предполагая, домысливая, творя, они стали конструировать его – свой натмер. Конечно, никто ещё не предполагал тогда... Не было никакого плана, намерения. Решения. Просто два действующих в содружестве пытливых ума с хрустом вгрызлись в кость, которую подкинуло им само время. Ракшата и Хайрам, сказать по правде, вообще не особенно задавались вопросом о том, зачем они трудятся, к чему будет приложен итоговый результат. Их занимали куда более интересные материи… Кто вёл в этой работе? Кто внёс в неё больший вклад? Невозможно было сказать наверняка. Но вот, по прошествии четырёх месяцев, когда всё прочее, вся громада тем и путей, словно бы вдруг растворилась, отошла на второй план, оставив одну, магистральную дорогу, после долгих дней беспрерывного труда, проект был готов. Они хотели явить его миру. Поразить им! Они с лёгким сердцем отпустили бы своё творение плавать по инженерно-техническим изданиям в каком-нибудь вспомогательном подвальном разделе – и анонимный «граф П» уже был готов в очередной раз оттолкнуть веслом челн, но… Хайрам решил обратить внимание на издания военного ведомства. Ведь у министерства обороны они тоже есть – так почему бы… И они нашли – то, чего не искали, но что в итоге определило всё их будущее. Военное ведомство объявило конкурс на лучшее предложение по рационализации конструкции найтмера, прежде всего его системы управления, крайне сложной, не слишком надежной и не дающей полностью использовать потенциал конструкции. К делу привлекались ведущие университеты империи, их технические и инженерные кафедры и подразделения, лаборатории и инженеры с крупнейших военных заводов. Понятно, что никто не рассчитывал, да даже и помыслить не мог, что в подобном состязании умов будет участвовать на равных команда, состоящая не из десятка многоопытных профессионалов, но из восемнадцатилетних мальчишки и девчонки. Однако, на их счастье конкурс по настоянию лорда Эшфорда был открытым. "Мы ничего не потеряем от того, что разрешим трудиться над проблемой любому уму, но можем упустить ценную идею, свежий взгляд, оригинальную мысль, если не позволим этого," - так сказал по этому поводу сам технический гений и творец найтмера, и никто не решился ему перечить... Они всё ещё не делали никаких ставок, не строили планов. Просто кинули с размаху письмо, как шар в кегельбане. Больше гордясь собственной дерзостью, чем всерьёз думая о возможных последствиях. Впрочем, не совсем. Конечно, единый в двух лицах «граф П» напряженно следил за ходом событий, со всё возрастающим нетерпением ждал чего-то. И сам не отваживался до конца признаться себе чего именно. Так взрослеющие уже дети ждут Санта-Клауса: вроде бы с желанием разоблачить, подёргать за фальшивую бороду, посмеяться над ним и над собою – они и заранее смеются, продолжая при этом незримо в глубине души надеяться на чудо. Невероятное, а потому особенно манящее. Таким образом, «граф П» тоже оказался в деле. Но была одна огромная разница между его проектом и любым другим, его замыслами и всеми остальными. Прочие конкурсанты пытались лишь усовершенствовать то, что уже было дано. Все трепетали перед гением (и, что скрывать, положением графа Эшфорда при дворе), чтобы что-то по настоящему менять в его оригинальном проекте. Косметические корректуры не шли ни в какое сравнение с тем, что сделал аноним – «граф П» пересоздал найтмер заново! Что-то оставил, что-то улучшил, а что-то поменял совершенно, с поразительной подчас смелостью. Пояснения к чертежам и схемам, к цифрам и приложениям бурлили самой буйной фантазией: парашют системы катапультирования складывался для компактности по принципу крыльев насекомых, на смену громоздкой системе оптического обнаружения, со сложнейшими компенсаторами тряски и скорости, пришла эхолокация по примеру летучих мышей и тепловизор, комбинация которых давала идеальное целеуказание. Впрочем, был и резервный визуальный канал на оптоволоконных кабелях вместо хрупких линз и зеркал. Новая балансировка, на 20% повысившая скорость, перекомпонованная проводка, усиленная гидравлика - одним словом все было сделано не как локальное усовершенствование, но как комплексная работа над ошибками предшественника, давшая в итоге новую машину! Единственное, что бросалось в глаза, было то, что автор проекта на удивление слабо знает производственные и военно-промышленные реалии - его найтмер не просто был революционен, но казалось вообще не учитывал возможности имеющихся мощностей. Это наводило на крайне странную мысль - граф П - человек не из этой среды. Посторонний. Но это значило, что он делал свой гениальный эскиз на базе одного только собственного ума! Нереально... Но, как бы там ни было, и блеск проекта, и загадка автора настоятельно требовали личного знакомства. Графу П пора было перестать прятаться за маской анонима. По поручению сэра Эшфорда, следившего за ходом конкурса, главное квартирмейстерство имперских вооруженных сил послало по обратному адресу, с которого пришла конкурсная работа, письмо. Письмо, которое перевернуло и определило всю будущую жизнь Хайрама Ллойд-Асплунда и Ракшаты Чаула. Уважаемый граф П, поздравляем вас с победой в конкурсе предложений по рационализации и усовершенствованию найтмера MkII, проводившемуся под эгидой Королевского бронекорпуса имперской Британской армии. В то же время вынуждены сообщить вам, что для получения сертификата победителя и призового фонда, необходимо чтобы конструктор (или конструкторский коллектив), известный до настоящего времени, как "граф П", обнародовал публично свое имя, сведения о занимаемой должности, или профессии, образовании, возрасте и, в том случае, если речь идет о научной организации, о месте ее размещения и источниках финансирования, либо открыл доступ для компетентных органов государственной власти. В том случае, если вы последуете нашей настоятельной рекомендации, я также от имени генерального конструктора Управления, члена Его Величества Почтеннейшего Тайного Совета Артура Рубена Ксавьера Теренса, лорда Эшфорда имею честь предложить вам дальнейшее плодотворное сотрудничество, вплоть до трудоустройства на работу в структуру Главного квартирмейстерства. Руководитель Управления перспективных разработок главного квартирмейстерства имперской армии, полковник Грей Довольно скоро в Управление пришел ответ, поразивший полковника Грея, сразу (и, как покажет практика, не случайно) настроивший его на очень напряженный лад, прозвучавший обещанием новой, долгой и очень трудной работы. Уважаемый полковник Грей, Считаю своим долгом в кратчайшие сроки уведомить вас, что под именем "графа П" в действительности скрываюсь я - граф Хайрам Ллойд-Асплунд, учащийся 18 лет, а также моя помощница - нумерованная Ракшата Чаула, учащаяся 18 лет. Мы приняли давнее и обдуманное решение связать свою жизнь с наукой, а потому теперь чрезвычайно заинтересованы не столько выигрышем, сколько Вашими предложениями о сотрудничестве. Теперь, с готовностью внести свой вклад в дело укрепления обороны Британии, ее научно-технического развития и прогресса, ожидаем ваших предложений. До настоящего времени известный как "граф П", искренне ваш Хайрам Ллойд-Асплунд Ракшата Чаула потом часто вспоминала это время - момент, когда они отправили свое ответное письмо. Период бурных надежд, мечтаний, дерзких планов. Время еще не знавшее разочарования предательств, время в которое она, не ведая, что произойдет после, была более счастлива, чем когда либо. Даже теперь, когда горько, больно и глупо было об этом вспоминать, она не могла не признаться себе в этом. Они сидели в двух небольших мягких креслицах, принесенных из комнаты, на балконе особняка Ллойд-Асплундов. Вернее нет, не так. Они не сидели, а поминутно вскакивали: чтобы сменить друг друга у приделанного к парапету телескопа, чтобы сходить в дом за чаем, чтобы поправить платье, а на самом деле по тому, что просто не могли сохранять статичное положение в пространстве. Они были похожи на актеров водевиля - каждый в свой черед поднимается и произносит страстную тираду, чтобы тут же уступить место другому, который подхватывает с того же самого места. Звездное ясное небо, идеальное для наблюдений, в это раз не привлекало их. Лишь легкий вечерний, или, скорее уже ночной ветерок немного остужал страсти. Сейчас настал черед вскакивать Хайраму: - Это все же удивительно! …Нет! Это совершенно правильно, так и должно быть! Но чтобы уже сейчас... Понимаешь, Ракшата, мы теперь же, прямо из школы одним широким шагом ступаем в большую науку. Все наши планы! Все наши мечты! Теперь не будет ничего невозможного. Даже не просто в науку - в военные исследования, где вся мощь империи будет стоять за нами. У нас будет лучшее в мире оборудование, мы увидим в деле лучшие умы Британии, сработаемся с ними, а после и превзойдем! Подумать только. Единственный конкурс. Случайность... Нет! Закономерность. Случайностей не бывает на свете. Мы будем конструировать найтмеры! Он немного запнулся от нехватки воздуха и сел. Теперь слово взяла Ракшата: - Да. Мы будем конструировать найтмеры. Ты представляешь? Мы увидим их не в мыслях, не в чертежах - в металле. Который мы заставим научиться плясать силой своей мысли. Послушай, Хайрам: танец металлических исполинов! Тандава-нритья! Рудра-тандава, как у Шивы-Натараджи, где мощь такова, что великое разрушение начинает перетекать в созидание! Найтмеры – это острие копья. Технологии, которые впервые появляются там, создаются, чтобы усовершенствовать самые опасные из всех современных машин войны, после распространяются всюду, во все сферы знания. Мы теперь окажемся на передовой и в электронике, и в двигателестроении, и в материаловедении, и в вычислительной технике, и в аэродинамике. …И ведь это не все! Столько удивительных вещей, столько мыслей, столько всего, что теперь можно будет не только обсуждать, читать об этом, или делать примитивные модели. Стоит лишь получить признание, стать действительно известными, как сумел это сделать граф Эшфорд, и не будет закрытых дверей, чересчур смелых планов. Единственным лимитом станет наше воображение! - Да. Впервые за довольно долгое время они оба умолкли. Хайрам протер стекло в очках и пошел за чаем - без его тепла становилось довольно зябко, хотя ураган чувств грел все равно. А Ракшата Чаула смотрела на звезды. Танец металлических исполинов! Кто бы мог подумать? Она - маленькая индийская девочка, получит такую великую силу. Ей вновь вспоминался танец Шивы, созидающий и разрушающий миры. До этого, конечно, еще очень далеко, но кто сказал, что это невозможно? Кто знает, до какого могущества и каких размеров дорастет техника людей? Пару сотен лет назад никто не поверил бы, что возможны те вещи, которые теперь все видят ежедневно. Ум, фантазия, знание безграничны, а техника придёт... Они создадут такие вещи, каких еще не знал и не видел мир! Она и Он. Ракшата смотрела на возвращающегося Хайрама и думала... она и сама точно не знала о чем: о нем, о его таланте, о том, что они смогут сотворить вместе, о том, что ей даже приятнее будет сконструировать что-то значительное, великое вместе с ним, чем одной. А еще о том, почему она стала улыбаться в последние недели, когда слышала дразнилки и толки одноклассников про "жениха и невесту"... Но вот Он вернулся. И они вместе стали отыскивать спутники Юпитера через телескоп, сбиваясь в который раз от волнения и радостного предвкушения. Как же хорош был тот вечер! И еще несколько похожих вечеров тоже. А потом пришло второе письмо. Ответ, из-за которого едва не рухнул мир Ракшаты Чаула. Уважаемый граф Ллойд-Асплунд, мы рады вашему столь скорому и столь честному и открытому ответу. Управление и имперская армия в целом благодарит вас за активное желание послужить на пользу Британии. Как глава Управления, с ведома и по просьбе лично графа Эшфорда, я имею честь пригласить вас в исследовательский центр №5, Бостон, Новая Англия, в качестве помощника Главного конструктора. Уверен, что наша совместная работа окажется в высшей степени плодотворной. В то же время должен с некоторым сожалением отметить, что работы, которые проводятся в центре №5 имеют огромную важность для безопасности Империи, строго секретны, а потому не может быть и речи о допуске на объект кого-либо из нумерованных. Убежден, что роль вашей скромной помощницы, по всей видимости носила исключительно технический, незначительный характер, и что она будет в полной мере компенсирована вам работниками управления, имеющими несравненно больший опыт. Наконец, должен проинформировать, что зарезервированная для вас вакансия не может долго простаивать без критического ущерба для работы и исследований в целом, а потому мы ожидаем вашего столь же быстрого, сколь и предыдущий, ответа и личного прибытия не позднее 15 июля сего года. Ваш приз, а необходимые реквизиты, позволяющие истребовать его, приложены к настоящему письму, должен, вне всякого сомнения, покрыть накладные расходы. Руководитель Управления перспективных разработок главного квартирмейстерства имперской армии полковник Грей До Ракшаты даже не сразу дошел смысл того, что только что взволнованным и гордым голосом прочитал Хайрам. А когда это всё-таки случилось… Она побледнела, после покраснела, а потом… потом заплакала. Это было непонятно, незаслуженно, несправедливо! Она работала не меньше, разбиралась не хуже, внесла вклад такой же, как и Он! А ее назвали “незначительной технической помощницей”! Но главным было даже не это – у нее вот так вот запросто, не останавливаясь на этом особо, украли мечту. Она рыдала и спрашивала у лучшего друга только одно: “Что же мы будем делать? Что же мы будем делать?” А Хайрам Ллойд-Асплунд даже не сразу и понял, что случилось, и первые секунды сиял, как начищенный пенни, успев даже повторить, смакуя, “Помощник главного конструктора”. Лишь потом до него дошло – радужные перспективы ждут только его одного, но никак не подругу и помощницу. Единственную, кто до сих пор по-настоящему его понимал. - Скажи… Ведь они же не могут так!? Это наш общий труд! Скажи… Это несправедливо! А что мне делать, что!? Скажи, что ты не поедешь! Она повторила это пять раз на разные лады, а он стоял молча, похожий на натянутую тетиву, у него шёл градом пот, он закрыл глаза, потом открыл их, а после сказал. - Ты права, так нельзя, так неправильно! Я напишу им снова! Я объясню! Я потребую! Им нужны таланты, специалисты! Я не поеду! Так он сказал тогда – и она перестала плакать. Так он сказал тогда – и она сделала глубокий и судорожный вдох. Так он сказал тогда – и она тихо-тихо ответила “спасибо”. Так он сказал – и она поцеловала его, обняла, а потом заплакала снова – от радости. Так он сказал тогда – и она никогда не забудет этих слов. Этой лжи. Впрочем, сперва ничто не предвещало неискренности. Близилась пора выпускных тестов - роковое письмо пришло в начале мая. Конечно, Ракшата и Хайрам не боялись их, да и подготовке уделяли не слишком много внимания. Они могли сдать их блестяще с закрытыми глазами, но грядущие экзамены стали хорошим поводом сменить тему разговоров. Однако даже и это явно не помогало - не говоря о найтмерах, они продолжали о них думать. Ракшата была мрачной - она чувствовали себя несколько виноватой перед Хайрамом, закрывшим по ее просьбе дорогу самому себе, а кроме того ее все еще не до конца покинула обида. Граф же Ллойд-Асплунд был даже более активен, чем всегда - лишь изредка надтреснутый голос выдавал внутреннюю борьбу. Тогда она почти любила его. А может быть и не почти - просто теперь не желает в это верить. Она подарила ему первый поцелуй – случайно на самом деле, но сама потом наполнила его значением в своих мыслях - мыслях молодой девушки. Само осознание этого своего статуса оказалось для Ракшаты Чаула сродни откровению… Вот начались итоговые тесты. Вот был сдан первый. Вот - второй. Вот - последний. Все - блестяще. Но что дальше? На выпуском вечере они уже традиционно остались в стороне от всех с серьезным и чуть грустным видом. Хайрам сидел, будто на иглах, глаза у него странно выкатились - он говорил, что у него появилась идея: нужно поехать в Оксфорд! Их могут взять с такими результатами. Или нет... Наверное, все же лучше сперва подстраховаться и съездить в Калькутту, столицу Британской Индии, передать результаты тамошнему университету, чтобы точно создать "запасную площадку", а уж потом… Хайрам брал всё на себя, что-то то и дело прибавлял. Она не очень слушала - больше смотрела на него, думая о том, какой он стойкий, уверенный. И ничего не подозревала. Она даже проводила его на следующее утро на вокзал - только чуть удивилась количеству взятых вещей! Ракшата хотела поехать с ним, но Хайрам отговорил, настоял на своём, сказав, что будет и проще и дешевле, если он съездит один. Она вернулась в дом. Поднялась к себе. И только вечером обнаружила эту проклятую, предательскую записку, бывшую еще хуже, чем письмо из Управления. Письмо унизило ее. Записка - убила. Убила ее любовь, убила ее доверие, убила все, что до этого называлось Ракшата Чаула, кроме ума и упорства, а текст ее навеки был выжжен огненными буквами в ее сердце и памяти. Она вынула тогда ее из-под подушки, когда ложилась – Хайрам точно рассчитал, что когда Ракшата наденет его и прочтет, то он окажется уже далеко. Вне достягаемости. Милая Ракшата, когда ты возьмешь в руки эту записку, то рядом меня уже не будет – я буду далеко – на пути к нашей общей мечте. Надеюсь, что ты поймешь меня. Я много думал над тем последним письмом из Управления, предложением, которое там было озвучено. Сделано мне одному, что явно несправедливо… Но просто молча отказаться? Это значит не достигнуть ничего, упустить шанс, великий подарок судьбы. Упустить нам обоим. Отказ – это ничто, а так сохраняется надежда и перспектива. Я знаю, что логика и здравый смысл на моей стороне сейчас, когда я все же еду в Бостон, но знаю в то же время и то, что ты не могла бы спокойно воспринять мои доводы, будь они не написаны на бумаге, обезличенной и бесстрастной, а высказаны тебе прямо. Знаю, что не смог бы тогда с тобой спорить: не из неправоты – из жалости. Я верю, что на месте мне удастся убедить в его неправоте начальника Управления полковника Грея, доказать ему и всем остальным, что ты – блестящий конструктор, а потому можешь и должна работать вместе со мной, невзирая на происхождение. Я не могу точно сказать когда именно ты присоединишься ко мне, хотя и рассчитываю что это произойдёт очень скоро. Но только то, что я делаю сейчас, может превратить нашу мечту в реальность. Жди известий, Ракшата, и пожалуйста, попробуй сердиться на меня не слишком сильно. Твой граф Пудинг. Ее бросило в жар уже после первых строчек, она вскочила на ноги, а следом упала обратно. Впервые в своей жизни Ракшата Чаула была в такой ярости! И… ничего не могла сделать, даже сказать – некому! Она не могла уснуть той ночью, сжимала зубы до скрипа, а потом.... Потом, жалкая тряпка, она решила было поверить ему – с рассветом, который воспламенил в ее душе что-то, напомнил о чём-то, злость не ушла, не уменьшилась даже, но возникла отчаянная вера. Так прошёл почти месяц – в одном сплошном ожидании. Письма, телеграммы, слова – хоть чего-нибудь. Месяц со стиснутыми челюстями произрастающей из силы воли надежды. А потом случилась катастрофа. Сэр Фрэнсис уехал на три недели в Австралию – там требовалось лично провести переговоры с крупным клиентом фирмы, а Ракшата… она была на взводе тогда, в постоянном напряжении. Наверное, именно потому так всё тогда получилось. Разговор с Рабиндрой. Последний рубеж между старой жизнью и новой. До этого момента они как-то почти не пересекались, хоть и жили в одном доме, но теперь, когда хозяин уехал, старший брат нашел ее сам: - Ракшата, я хочу поговорить с тобой. - Не сейчас - я немного занята, - она читала книгу, а на самом деле думала о Хайраме. - Нет, именно сейчас. Это касается тебя и семьи, твоего места в ней. Пока молодой хозяин был здесь - ты была с ним. Я мог думать об этом что угодно, но такова была воля и сэра Хайрама и сэра Фрэнсиса. Теперь же он уехал. Твоя... миссия спутницы по отношению к нему... помощницы, компаньонки - не знаю, как сказать правильнее, в общем, она окончена. Теперь ты должна вернуться в семью. - Я никуда из нее и не уходила, Рабиндра. - Нет. Тебя все время не было. Ты не заботилась об отце. Не думала о семье. Ты вообще не думала о том, о чем положено думать индийской женщине. Все эти непрочные знания, странные науки - они для них, не для нас. Так было, есть, так должно быть и будет. Ты же обязана вести себя как индианка. Должна вернуться в семью и работать в ней. Мы не предаемся праздности! Есть много работы - в саду, на кухне, на уборке. Нам нужны все руки. Я прошу тебя оставить твои прежние странности и принять то, что должно и суждено. - Рабиндра, я... наверное, я понимаю тебя. Я любила отца, люблю мать и семью, я готова вносить и свой вклад. Но "странности"? Слышишь ли ты себя? Разве индус не может быть образованным? А главное - это не странности: это я и есть. Я не могу от себя отказаться! К тому же у меня впереди еще лежит будущее, которое я вижу именно в науке и ни в чем другом. Ты просто не способен оценить… - Возможно, но в этом и нет нужды. Властью главы семьи я приказываю тебе отбросить свою возмутительную спесь, остепениться и вести себя так, как должно индийской женщине - дочери, сестре и будущей матери. - Приказываешь? Вот как ты сказал? Но я не подчиняюсь твоим приказам! Мне жаль это говорить, Рабиндра, но сейчас ты просто глуп. А главное Хайрам… он скоро вернется, возвратится за мной. И он волен отдавать здесь приказы, но никак не ты! - эту последнюю фразу она смогла произнести лишь с некоторым трудом, после паузы - ей все труднее было самой верить в это. Ракшата всё больше раздражалась, сам разговор казался ей нелепым, диким. Он и был таким – дискуссия по сути даже не между людьми, а между двумя мирами, каждый из которых не мог понять другого. - Да, я приказываю, а ты – подчинишься. Тебе очень многое было позволено, но теперь этому должно положить конец. Я… - Я уже ответила тебе и больше повторять не стану. Отказаться от всего!? Подчиниться!? Я никогда не стану такой как ты! И добьюсь много большего в жизни, чем ты можешь даже вообразить! Мы вместе сделаем это… с Хайрамом. И ты не смеешь мною командовать! Я никогда не опущусь до уровня твоих приказов! Ракшата почти кричала – по большей части от внутреннего надлома. Слишком многое в словах Рабиндры больно обжигало ее сердце, очень уж похожа была на правду нарисованная им безрадостная перспектива. Ракшаа не хотела быть грубой с братом, но в итоге случилось нечто много худшее – она унизила его. Он почувствовал себя оскорблённым. При этом на самом деле по внутреннему своему характеру Рабиндра Чаула был человеком гордым, но всю свою жизнь он смирявшим себя: перед отцом, перед хозяевами, перед другими британцами. Он видел в этом часть естественного порядка вещей. Неизбежность. Но столь же естественным в нем должно было быть и то, что младшие точно также обязаны были смиряться перед ним. А сейчас… сейчас он пришёл в ярость! Кровь хлынула ему в голову, лицо раскраснелось, кулаки сжались, но, уже готовый пустить их в ход, он решил, что может ударить сильнее иначе. - Глупа ты! Ты, забывшая свое место. Я напомню тебе его, но прежде меня это жизнь. Сэр Хайрам, говоришь ты, ничтожная!? Сэр Хайрам!? Уж не ставишь ли ты себя вровень с ним, с сыном нашего господина!? Не думаешь ли ты, что он сам считает тебя своей ровней?! – тут он громко и зло рассмеялся, - Нет! Ты была для него чем-то вроде игрушки, забавной обезьянки, помощницы в играх – самолюбия, ума, а может и мужских, этого я не знаю. Но теперь молодой господин вырос - и бросил старую игрушку. Глупая, жалкая девчонка: он уехал и никогда не то, что не вернётся за тобой – он о тебе не вспомнит! У него своя будущность, а у тебя – своя. И ты примешь её, добром или нет, но примешь. Даже не я буду тому причиной, хоть я и могу по праву и по силе выбить из тебя всю твою дурь, но жизнь. Ты станешь мыть полы, посуду, отхожее место, всё, что ни потребуется, потому что ты не годна ни к какой более сложной работе. Ты пролетала в облаках свою пору учения, двинулась по дороге, которая для тебя закрыта. Он может по ней идти и пойдёт, а ты… Ох и посмеется господин над тобой, если все же вспомнит, доверчивая дура… Она залепила ему пощёчину, звонкую, сильную – прямо по губам – лишь бы он замолк. Рабиндра побагровел. Он дотронулся до губы, размахнулся со всей силы и… не нанес удара. - Я уже ударил тебя сильнее, чем могут это сделать руки. Но это был последний раз, когда ты, недостойная, дотронулась до меня. Последний раз, когда ты безнаказанно ударила мужчину. Я дам тебе два часа, чтобы свыкнуться с мыслью о своем истинном положении. Потом ты придешь ко мне, извинишься, скажешь, какую работу ты готова выполнять на благо семьи. Если же нет, то я так отколочу тебя, что ты навсегда забудешь все свои бредни! – с этими словами Рабиндра круто развернулся, задев ногой стену, зло выругался и ушел. Ракшата осталась наедине с собой… Она бежала в тот же день и час – сама не зная куда, хватая те немногие вещи, которые могла считать своими, без мыслей, почти без чувств, с редко капающими на пол слезами. Она не боялась угроз Рабиндры – и вообще не думала о них. Зачем? Что толку их бояться? Много страшнее то, что он, похоже, прав. Хайрам… у него есть будущность, может быть даже великая. Он уехал к своей мечте, а её, старую игрушку, оставил. Расставаться было жаль, конечно, как всегда немного досадно расставаться с любимой игрушкой, он сочинил ей записочку, чтобы она так не огорчалась (а больше всего не смущала его своим огорчением), а потом… После не было ничего. Хайрам забыл о ней. Он ее предал! Предал!!! Обрёк на страшные, неизбывные муки, потому что сперва отравил – не взяв с собою в иную жизнь, он обесценил всё, что Ракшата когда-либо может надеяться познать в своей собственной, том уделе, что положен ей по рождению. Идя вместе с Хайрамом, она увидела, каков может быть мир, наука, знание. Полетела птицей на ветрах мечты, только чтобы упасть с высоты вниз, в грязь, где все её мечты – ничто. Их даже осмыслить то до конца здесь не могут! И удел Ракшаты Чаула теперь долгие годы слушаться Рабиндру, который несравненно глупее её, или срочно подыскивать себе мужа, чтобы съехать к нему, но и там тоже лишь бездумно вытирать пыль, убивать в уме и сердце ростки непозволительных грёз и ждать старости? Нет! Неееет! Бежать! Она и сама не знала тогда, куда и зачем. От себя ведь всё равно не скроешься. В ту ночь Ракшата Чаула спала на улице. Больше она никогда не вернется под прежнюю крышу, в дом своей молодости, в особняк графов Ллойд-Асплундов. Рабиндра не искал ее. Когда возвратился из своей поездки старый граф и заметил исчезновение прежней наперсницы сына, Рабиндра сказал ему, что Ракшата решила уехать, чтобы самой искать счастья в жизни. Сэр Фрэнсис понял его так, будто она отправилась дальше учиться, вероятно, даже присоединилась к Хайраму – Рабиндра упомянул в своих объяснениях, что Ракшата “решила продолжать свои старые занятия”, а потому тоже не слишком обеспокоился ее судьбой. Много более его тогда его заботил собственный ребёнок, от которого, как и Ракшата недавно, он со всё возрастающей обеспокоенностью ждал какой-нибудь весточки. Самой же младшей дочери Субхаса Чаула регулярно виделись тогда сны, где она получает письмо, телеграмму, записку - что-нибудь. Днём она загоняла тень своей последней исступленной и безумной надежды под спуд, однако ночью оно прорывалось, брало своё ещё несколько недель. Ракшата чудом устроилась механиком в автомастерскую – там же и жила, там и спала в углу под старым, изъеденным мышами пледом. Как собака на лежанке. Иногда появлялись и сами мыши – но они её не пугали. Что ей до этой серой мелюзги? Взяли Ракшату не сразу, ей пришлось едва ли не умолять, но очень скоро владелец мастерской Гупта Брапхупада убедился, что руки у нее золотые, а еще более удивляла его феноменальная память девчонки. Позже пару раз едва не начинался страшный скандал, когда она, вместо того, чтобы ремонтировать машину (при минимальных затратах для мастерской, самыми дешевыми запчастями) начала вносить свои усовершенствования, но довольно скоро хозяин оценил этот факт и даже поставил в рекламу возможность быстрого тюнинга по желанию заказчика. Ракшата стала приносить неплохой доход. Но Гупта не любил ее – скорее даже боялся: ее “волшебной” памяти, удивительных для ее возраста знаний техники, а больше всего боялся того выражения отчаяния, который постоянно не сходило с ее лица. Платил он ей мало, считая – сам тот факт, что ей позволено жить в мастерской уже стоит половины денег. Остального Ракшате хватало только на еду и чтобы подлатать одежду. Вскоре ей все же пришлось продать европейского покроя платья и купить на вырученные деньги сари – с помощью этой сделки удалось приобрести сразу два и вдобавок новых! Теперь она по крайней мере внешне стала похожа на то, на что, быть может, менее всего желала походить – на обыкновенную индианку… Время шло, заветное письмо так и не материализовалось из воздуха. Никто не искал встречи с Ракшатой Чаула, а в сердце у молодой девушки кипела невидимая для посторонних внутренняя буря, разливался расплавленный металл, чтобы остывая выкристаллизоваться в ненависть: к Британии, к колониальной Индии и ее порядкам, не оставлявшим ей ни дороги ни выбора, к самой себе – доверчивой дурочке, но главное – к Нему, к предателю, к человеку, который получит все, о чем она только ни мечтала. Получит за работу, наполовину сделанную ею! Именно тогда Ракшата стала такой, какой оставалась и сейчас: снаружи - холодной и безразличной, саркастичной, не прощающей ошибок – и другим и себе, грациозной, похожей на кошку – пушистую и мягкую на первый взгляд, но самую ловкую и очень хитрую хищницу на второй. Внутри же… Нет, не зря родители дали ей имя яростного демона, пусть эта ярость и никогда не видна глазам! Она стала истово искать возможности приложить все же свои таланты. И как-нибудь отомстить. Излить ненависть. И тут ей впервые за столь долгое время повезло. Гупта Брапхупада имел брата – его звали Рабиндра, так же как и брата самой Ракшаты. Но трудно было бы найти двоих людей менее схожих. Рабиндра Брапхупада был еще очень молод, чуть старше самой Ракшаты Чаула, любил скорость и риск – он водил такси и там это показывал в полной мере. Весёлый, с хорошим чувством юмора. В первую очередь же он был не из тех, кто мирится с судьбой. Часто Рабиндра приезжал в мастерскую брата, чтобы отремонтировать свою машину, собранное из деталей трёх или четырёх автомобилей частное такси, которое по его собственным словам было “старше гор Гималаев, старше океана, и видела, наверное, первый рассвет”. После этих слов он всегда смеялся, показывая крепкие белые зубы. Гупта не любил этих визитов, не любил и самого младшего брата – он вообще мало что любил на свете и слишком многого боялся. Особенно же рассказов про истинные занятия скромного, но неунывающего таксиста – работу связного в подполье Сражающейся Индии. А она была там! Ракшата слышала эти рассказы, она не спала нет-нет! И в один из дней, когда отчаяние и гнев достигли пика, она прервала рассказчика, она решилась! К тому времени Ракшата Чаула больше года провела в мастерской, ничего не слыша о Хайраме Ллойд-Асплунде… - Я хочу вступить в армию Сражающейся Индии! - Ты!? Так ты нас слышала? - Вот как? Не бойся, Гупта. А ты… Наша дверь открыта всем, но подумай, девочка, это жизнь, ставшая одной сплошной опасностью и… - Я не девочка! -А кто же ты? - сказал Рабиндра Брапхупада с усмешкой. - Я та, кто даст вам в руки оружие! То самое, которое делало британцев непобедимыми. Оружие, с которым они не ждут столкнуться! Найтмеры! Слышите! Я сделаю найтмеры для Сражающейся Индии!