Нарисуй вагон другой

Ненавижу поезда Если сразу зашёл, уснул, то да…

Это не слова всемирно известного хип-хоп классика, это — жизнь Антона Шастуна. С её бесконечными разъездами, турами-гастролями, перемещениями с места на место и из города в город. Поездная романтика — исходящий от доширака пар и химозный запах дешманских специй, курочка гриль в фольге, пакетированная труха, в народе называемая чаем, в пластиковых стаканчиках и «чу-чух, чу-чух», под которые так кайфово засыпать — это всё, конечно, хорошо, даже очень, но не когда старенький вагон со скрипящими дверьми купе заменяет дом. И пресловутый топот маленьких ножек — он не детский и даже не кошачий, а в жопу ужаленных пассажиров, которым раз в полминуты приспичивает сходить поссать/покурить/носик в туалете очередного поезда припудрить. Хотя кое-что домашнее чаще всего всё-таки имеется. И это домашнее сейчас — через голову стягивает толстовку и запрыгивает на верхнюю полку. Не к себе — к Шастуну, его планируемый сон откладывая на неопределенное «потом». Раздвигает его ноги и пытается уложиться на освободившееся местечко между, голову пристраивая на животе и больно давя затылком на пах в своих отчаянных потугах — он хоть и малявка, но как ни крути высокогабаритная, и его 190 сантиметров роста сейчас дают о себе знать как никогда раньше. Но Арсения это не останавливает — и мешающиеся ноги он закидывает на полку, предназначенную для багажа, распинывает Шастуновские авоськи и, недовольно пыхтя, всё же расслабляется, наконец более-менее нормально уложившись. Антон молча запускает пальцы одной руки в Арсовы волосы, во второй — телефон, который он вскоре блокирует и откладывает, чтобы пальцы второй запустить туда же — в не такую густую и объёмную, как раньше, но всё же чёлку. Массирует кожу головы, почти под ноль выбритые виски и за ушами, слыша, как Арсений удовлетворённо вздыхает и улыбается — и удовлетворённо улыбается тоже. — Антон. — М-м? — А у тебя никогда не было сексуальных фантазий о проводнике? Или проводнице? В ответ — тишина и нахмуренные Антоновы брови, в немом предупреждении сжатые в пальцах Арсовы волосы и запоздалое глупое «Че?». — Ну, знаешь, эта вселенная, где выбор стоит не между мясом и рыбой, а между рыбой и хуём… — Бля, Арс, мне стоит ревновать? Тот цокает — мол, «совсем дурак?» — Да нет же! — вскидывается, порывается перевернуться, чтобы зрительный контакт установить, а не со стенкой общаться, но даже грация кошки здесь бессильна — и мужчина чуть не летит с полки вниз. Антон вовремя придерживает его за плечо и принимает сидячее положение, чтобы Арсений придвинулся ближе к середине и элементарно на полочке поместился. Тот кое-как всё же переворачивается на живот, сгибает ноги в коленях и скрещивает, лицом чуть не упираясь в пах, и это, конечно, неловко, но не впервой — и Антон даже не пытается прикрыться одеялом, хотя лежит в трусах, с раздвинутыми ногами и Поповым между ними, по обыкновению затронувшим тему секса. — Ты разве никогда не представлял, как он такой: «Здравствуйте! Замена белья!» — пальцы скользят к резинке и без того приспущенных в результате их перемещений боксёров, прикасаются к коже над ними и лёгким холодком пускают подкожные мурашки, — и снимает с тебя трусы? — вопреки всему вещь остаётся на своём законном месте, но пальцами Арсений всё же пробирается под резинку. — Арс, я хуй знает, в каких поездах и когда ездил ты, но у меня были одни бабульки, и для кого-то они, может, и сексуальны, но максимум моих желаний — это чай с ними попить. — У меня тоже, — он облизывается, тянет трусы на пару сантиметров ниже, говорит: — Но представь… он такой в форме, в выглаженном пиджачке и фуражке, в галстуке, сначала протирает поручни, а потом — этими же руками — твой член. — Надеюсь, в твоей фантазии он хоть руки всполаскивает, прежде чем в трусы лезть. — А ты бы всполоснул? — вылупляет глаза, полные надежды, и едва губу не выпячивает. — Арсений, — вздыхает. — Если ты пытаешься подвести к тому, чтобы мы щас тут отыграли ролевуху «пассажир-проводник», то иди нахуй — я спать хочу. — Ну хочешь, я поручни попротираю? Склоняет голову вбок, как пёс, который напакостил — и реакцию хозяина выжидает, уверенный, что пакость его — и не пакость вовсе, а что-то хорошее, что непременно его порадует. Опускается ещё ниже, пользуясь своим положением, и щекой прислоняется к члену — благо спрятанному в трусах. Хотя если бы к голому он вот так приложился, Антон бы нисколько не удивился — и не такое Арсений в постели да и в повседневной жизни выдавал. Привык. Хотя… чего греха таить — удивился бы, на самом-то деле. Всегда удивлялся, удивляется и будет удивляться. Восхищаться. Только сильнее в него влюбляться. — А пацаны где? Долго сопротивляться Антон не может. В недотрогу, конечно, иногда прикольно поиграть, но в основном этим занимается Арсений, а Антон — берёт, когда дают, и даёт, когда берут, отказываясь только в исключительных случаях: загруженный рабочий день, болезнь или отсутствие элементарной безопасности. Третья причина — достаточно веский аргумент, чтобы отказаться и сейчас и лечь спокойно спать, но Арсений, растрёпанный и глазами горящий, как и своей странной идеей, привлекает и попытки отступить пресекает, стоит Антону просто об этом задуматься. Словно мысли читает — и проводит по члену, ещё вялому и в трусах неприятно залежавшемуся, носом и чуть-чуть — губами. — С Оксаной и Крапом в соседнем купе. Я попросил их посидеть подольше. — А, то есть как минимум два человека знают, что мы сегодня потрахаемся? — А мы потрахаемся? Он в заискрившееся лицо смотрит секунды три, взвешивая туманные «за» и «против», затем — за подбородок тянет на себя и тянется сам, чтобы в порывистом поцелуе приникнуть к губам. Арсений облегчённо в его губы выдыхает, и такие моменты Антону особенно дороги — ведь он желал, он ждал и мысленно просил, чтобы намёки его поняли правильно и дали то, чего так сильно хочется. А хочется-то — чего? Вернее — кого? Хочется — Антона. И осознанием этого простого, казалось бы, и вполне себе очевидного факта каждый раз переебывает, как в первый. — Только не наебнись, я тебя прошу, — отрываясь, в губы говорит Антон, выжидает пару секунд, давая Арсению возможность ответить, но тот — целует, напористо толкается языком в рот и совершенно не контролирует… Ни себя, ни количество вытекающей изо рта слюны, ни собственные звуки, от которых у Антона, к слову, постепенно съезжает крыша. Арсений громкий. Только не в том смысле, в котором это слово принято понимать. Он по-другому громкий, по-арсеньевски, и правильнее будет сказать — чувственный. И чувствительный. Эмоциональный. Больше не боящийся показывать свои слабости, то, как ему хорошо, и то, как от каждого Шастуновского прикосновения он плавится и тает, как шоколад на солнце. Его звуки особенные — их нужно услышать, чтобы понять, почему Антона они так цепляют. Словами такое не опишешь, будь ты хоть сто раз каким-нибудь распиздатым писателем, владеющим словом лучше, чем условной вилкой. Его звуки нужно впитывать, ловить губами, стирать с губ пальцами, вдумчиво вслушиваться и каждый вздох через себя пропускать. Антон всегда так и делает. Как следствие — влюбляется. Опять и опять. — Пажжи, — в своей манере тормозит Арсений, слюнявый поцелуй разрывая с завершающим чмоком, и собственные губы, влажно блестящие и едва заметно припухшие, облизывает, взгляд на Антоне фокусируя. — У меня руки затекли. — А у меня спина. Оба хмыкают, возвращаются в прежние свои положения: Арсений — к паху, Антон — спиной к подушке, прижатой к стенке. Берут несколько секунд на передышку. — Сделать тебе рельсы-рельсы, шпалы-шпалы? Антон привычно смеётся. Арсений, довольный реакцией, улыбается. — Пусть лучше мой поезд в твой тоннель заедет, — большим пальцем Шаст трёт чужую нижнюю, приятно тёплую и влажную. — А поезд из скольки вагонов? — уворачивается, но только чтобы щекой снова игриво потереться о член, всё ещё одетый в трусы. — А вот открой свои ворота́ и проверь, там ещё два прицепчика на хвосте. И разговоры — тупые, и ситуация — тоже сюр: они ютятся на полуметровой верхней полке самого обыкновенного купе, даже не предназначенного для размещения в нём пары двухметровых мужчин, не говоря уже об удобстве спальных мест, оба — возбуждены и знают, чем эта железнодорожная нелепость закончится, несмотря на непреодолимое желание смеяться и продолжать этот парад ублюдского юмора, достойного разве что «Аншлага» или «Смехопанорамы», оба — друг друга хотят, оба — к сексу дело ведут, хоть и черепашьими шагами, оттягивая пресловутый момент икс: не просто же так Арсений уже который раз лицом и отдельными его частями касается члена, а Антон гладит его губы и вплетает в волосы пальцы, ненавязчиво прижимая ближе к паху. И подкаты — дебильные, но по факту — ведутся же. Втягиваются, отвечают, загораются. — А в прицепчиках что? — Твой сегодняшний ужин. — Как, однако, мне с попутчиком повезло, ну прелесть, — кусает губу то ли в сдерживаемой улыбке, то ли в попытке соблазнить, то ли просто так — хер этого Арсения поймёшь. Что касается хера — во рту он помещается очень даже хорошо. Арсений этой гипотезе приводит убедительные доказательства — и не теоретические, хотя язык там тоже в каком-то смысле (самом буквальном) присутствует, а исключительно практические. Не сразу, конечно: сначала трусы спускает до колен, параллельно с охотой принимаясь выцеловывать мягкий живот, прежде задрав футболку по грудь, и особенно — его низ, кончиком языка играется с тёмными волосками, растущими прямо от пупка и своё продолжение имеющие на не тронутом ни одним лезвием лобке, прикусывает тазобедренную косточку, отчётливо у Антона выпирающую… На него не смотреть невозможно. Как колибри копошится там что-то, с одной части тела перемещается на другую, кусается, лижется, втягивает в рот и посасывает до едва заметных пятнышек, целует, чёлкой щекочет чувствительную кожу. И самое главное — сам этого искренне хочет. Удовольствие Антона, конечно, тоже не последнее место у Арсения занимает, но он бы не делал, если бы не хотел, как бы сильно Шастуна он ни любил. Не станет он отдавать себя в жертву и своё внутреннее задвигать далеко на задний план, только чтобы партнёр остался доволен. И это — правильно. Это — искренне. И себя Арсений уважает. Антон всегда знает, что свои актёрские навыки Арсений применяет везде, кроме постели. Он не симулирует и не притворяется, будто ему хорошо — и Антон всегда может отследить, когда нужно остановиться и иное направление взять. — Въезжай, — высовывает язык, одним только кончиком едва касаясь головки. — Какие-то хуёвые у вас способы идентифицировать личность, конечно, могли бы просто паспорт спросить. Арсово ответное «А ты прям втянулся, я смотрю» тонет в слюне и дальнейших причмоках — Антон резво направляет пальцами полутвёрдый член и головкой кладёт на чужой язык, на прелюдии больше не размениваясь, бёдрами несильно толкается, чуть съезжая по полке вниз, чтобы полулежачее положение принять, и на нечитаемый Арсеньев взгляд кивает — мол, «Че смотришь? Соси». А он и сосёт. Проталкивает член за щеку, подвижным языком проезжается по каждой венке, не щадит слюны и не пытается её сглотнуть, чтобы мнимую чистоту, сейчас никому не нужную, сохранить — сосёт грязно, слюняво, развратно. Изредка кидает взгляд на Антоново лицо, простреливает, смотрит, чего-то ждёт. А Антон вопреки горячести ситуации умиляется, Арсением любуется, своей нерастраченной нежностью его затапливает, просто в ответ на него смотря. У него лоб морщинится, когда он пытается глаза в глаза во время минета посмотреть и брови вскидывает. А морщины — глубокие, резкие, возрастные, и для кого-то это, может, некрасиво, с какой-то стороны даже грустно, ведь — что прикольного в возрасте? Но для Антона они — неотъемлемая Арсеньева часть, то, без чего его Арсений Арсением бы и остался, но не был бы «его». Он их совершенно искренне, нежно любит — и свою любовь поглаживаниями и поцелуями в лоб выражает. Не сейчас, конечно. Сейчас максимум, что он сделать может, — это почесать выбритые виски (что он, к слову, и делает). Но не единожды он Арсению это словами, руками и губами говорил и показывал. Арсений знает. Может, всё ещё не понимает, ввиду своих комплексов осознать и принять не может, но главное — знает. Когда поезд тормозит на очередной остановке, Арсений, растрёпанный, с блестящими глазами, распухшими от сосания члена губами и абсолютно счастливый, с пошлым чмоком отстраняется. По Антону карабкается — прямо да, как по горе, чуть ли в кожу ногтями не вонзаясь — до лица и глубоко целует, с языка на язык перекладывая вкус естественной Антоновой смазки, смешанной со слюной, и едва не мурча, когда на его порыв с охотой отвечают. Чувствует ли Шастун себя извращенцем в такие моменты, которые, к слову, случаются с ними достаточно часто, потому что у Арсения странный пунктик на поцелуи сразу после минета? Немножко — всё-таки да. Переживает ли он по этому поводу? Множко — всё-таки нет. Он даже не брезгует, хотя не считает себя и собственную сперму хоть сколько-то приятной на вкус. Арсений, конечно, тоже не сказать, что прям кайфует и готов подмешивать её в свои препятничные лентовские коктейли, и он прямо Антону говорил, что если в рот кончит — он ему член откусит, но предэякулят каждый раз слизывает с особым удовольствием. Демонстративно и так, что мимолётная жажда грубо насадить Арсения на член становится не такой уж и мимолётной. Он ни разу ещё так не делал. Самовольно. Только с прямым согласием и прежде всё обговорив. Но иногда жар заполняет каждую клеточку тела, а Арсений ведёт себя, как сука и чертовка в одном флаконе, которую только и делай, что в постель втрахивай. Только даже это перестаёт иметь какое-либо значение, когда у Арсения мило вьется чёлка и пятнами покрывается шея, паучьими лапками намокают от влаги ресницы и губы приобретают насыщенный тёмно-розовый оттенок, к себе примагничивая и вызывая единственное желание — целовать, целовать, целовать. У них всегда так. То оттрахать, то залюбить. И всё — не зная меры, совершенно безумно и как последний раз. И разгон зачастую — пара минут. Антон сгребает чужие волосы на затылке в кулак, крепко стискивает — прямо-таки до саднящей боли, из-за чего Арсений в его губы мычит, но вырваться не пытается. Отрывает его от себя и мокрыми поцелуями спускается до щетинистого подбородка, приятно его губы покалывающего. Оттягивает сильнее, заставляет откинуть голову на максимум — и широко облизывает шею, горечь одеколона на которой теперь ощущается на языке, и это кайфово. А Арсений кайфово… дышит. Сбивчиво, порывисто, резко вдыхая и дрожаще выдыхая, из звуков своих собирая едва различимое, трепетное «Ш-а-с-т», от которого у Шаста на затылке волосы шевелятся, на ногах подгибаются пальцы и поджимаются яйца. У Арсения шея — чувствительная, эрогенная, а кожа на ней — тонкая настолько, что любые прикосновения, что не секундные поцелуи и мягкие облизывания, оставляют свои отпечатки. Точечные красноватые пятнышки, слегка оформленные в неаккуратный кругляш, и бесформенные покраснения, вызванные трением небритых щёк о чувствительную кожу. Антон любит её целовать, Арсений — рассматривать последствия в зеркале и пальцами пятнистую шею ощупывать. У них на засосы негласный запрет, и все пятнышки, как правило, бледнеют и исчезают в тот же вечер, но Арсению меченым быть нравится. Хоть и скрывает. Бубнит, ругается, говорит, как это по-подростковому, но в глазах — искорки и счастливая улыбка. Крепкий член упирается в Антоново бедро. Арсений трётся, ёрзает, тяжело дышит через приоткрытые губы, молчаливо просит снять хотя бы штаны, потому что в них ему явно тесно, а Антон — кое-как стягивает вместе с трусами, не прекращая вылизывать шею, грубовато лапает одну из ягодиц и до красных от пальцев пятен сжимает. Арсений просит: «Ещё». От мягких ягодиц — к ложбинке, сначала просто гладит, затем, подсобрав на языке слюны, сплёвывает и свободной рукой одну из половинок раздвигает, но стоит Антону прикоснуться — Арсений сжимается, подбирается весь и руку заводит назад, пытаясь Антонову поймать, говорит: — Со слюной не лезь. У нас давно не было, и я пальцами себя не… удовлетворял, — странно смущается, и Антона это внезапно умиляет. — Ты брал смазку? — Да вроде… да, — усиленно вспоминая, отвечает, и сбивчиво продолжает: — В рюкзаке где-то. В аптечке. На полке, вон там, — показывает вперёд, на третью полку под потолком, куда Арсений спешно оборачивается. Кое-как поднимается на руках, отползает в ноги, параллельно пытаясь не навернуться и вниз не полететь, кряхтит, себе под нос матерится и красноречиво вздыхает, когда бьётся локтём о выступ в стене, предназначенный для мелких вещей пассажира «сверху». Антон же даже не хихикает, никак не комментирует. Он на голую жопу залипает. Ощущает, как весь наполняется желанием Арсения отшлёпать и нежностью к редким родинкам на бледной коже — одновременно. Он столько раз их целовал, столько раз оставлял мелкие вмятинки от своих зубов — кусал, лизал, тёрся носом, столько раз его ладонь в звучном шлепке этих ягодиц касалась, столько раз он рассматривал с разных ракурсов и расстояний — в сантиметрах от лица и в невозможности протянуть руку и снова коснуться. Но сейчас чувства такие, словно видит он эту в шоколадной крошке обвалявшуюся задницу первый раз — первый раз он её поцелует и первый раз погладит. Первый раз раздвинет ягодицы и сплюнет на сморщенное колечко мышц, чтобы затем — напряжённым кончиком языка внутрь ввинтиться. И «первый раз» — не о робости, «первый раз» — о чувствах, обволакивающих и сильных настолько, что неиронично становится страшно. Нельзя же так любить, а он вот — любит. Хотеть — нельзя тоже, а он — не то что хочет. Он желает, тянется, пытается воедино с Арсением слиться. — Ты возишь с собой пилочку? — достаёт Арс из косметички, которую Антон гордо прозвал аптечкой, небольшую пластинку, и вскидывает бровь, Антону её показывая. — Это твоя, — и ведь даже не врёт. — Ты забыл её у меня в рюкзаке где-то полгода назад. — Точно… — крутит в пальцах, рассматривает, чему-то улыбается. — А я с ней попрощаться успел, — теперь переводит взгляд снова на Антона, конкретно — на его руки. — Покажи ногти. Глупо полагать, что обычная, казалось бы, просьба не закончится кропотливой Арсеньевой работой над полировкой Шастовых ногтей, по обыкновению обгрызанных и вкривь и вкось постриженных. Он действительно вдумчиво пилит каждый ноготок, на пробу их проглаживает, чтобы в гладкости убедиться, и довольное лицо строит, когда желаемого результата удаётся добиться. А Антон и не перечит, не вырывается — смотрит на сосредоточенное лицо, на откусанный кем-то нос, особенно умилительный с этого ракурса, на слегка кучерявую чёлку, падающую на лоб. Смотрит и забывает, что у него, вообще-то, член стоит, а Арсений этими же губами, которыми сейчас мягко целует подушечки его, Антона, пальцев, минутами ранее обхватывал головку и насаживался, пыхтел и изредка мычал, по члену пуская приятную вибрацию. — Всё, идеально? — спрашивает, когда видит, что Арсений откладывает пилочку и ногти внимательно рассматривает, Шастовы ладони зажимая в обеих своих. — Теперь можно? — Теперь — да. Он ползёт к рюкзаку снова, на этот раз чтобы убрать пилочку и нужный тюбик достать, тянется, так и оставаясь с приспущенными штанами, в спине выпрямляется и на колени привстает, а Антон молчаливым зрителем больше быть не может. Садится, берётся за чужие бёдра, фиксирует, в три погибели сгибается, чтобы до задницы дотянуться, ощущает, как от резкости движений простреливает спину и отдает в шею, но — всё же размашисто лижет вдоль, восторженно вздыхая от того, как Арсения аж выгибает. Это красиво. Языком — по максимуму глубоко, вкруговую по колечку мышц и широкими мазками — по нему же. Губами — на ягодицы, чтобы каждую родинку сцеловать и незримые разводы своей слюны на бледной коже пооставлять; расписаться. Руками — на бедре и члене, плавно Арсению надрачивая и подушечкой большого пальца лаская головку, чтобы естественную смазку размазать по всей её поверхности и немножко — по члену, потому что со слюной — всё ещё сухо. У Антона язык натренирован — он часто Арсению отлизывает, поскольку заняться полноценным сексом у них зачастую нет времени, возможности и желания, а потому приходится искать альтернативы и иначе удовольствие получать и доставлять. Не то чтобы он такой альтернативе не рад. Рад же — да ещё как, и искренне считает, что в отлизах и отсосах кайфа больше, чем в привычной всем пенетрации. Во-первых, это куда доступнее, если, конечно, партнёр воспринимается как человек, а не резиновая секс-кукла с одной только дыркой, без чувств и эмоций, и ебать её, нисколько не растянутую, без смазки и предварительных ласк, — норма и вообще все так делают. Арсений для Антона — тот, кого он сердечно любит и отчаянно от всего оберегает. Во-вторых, Антон просто любит сосать члены и лизать жопы. Ему это не противно, ему это приятно, и в познании он своём настолько преисполнился, что даже чем-то неправильным и из ряда вон выходящим свои искренние желания не считает. Ведь как может быть неправильным то, что Арсению делает хорошо? И то, что делает хорошо непосредственно ему, Антону? То, в чём любви столько, что даже недоверие вызывает? Спина всё же затекает. Он звучно чмокает правую ягодицу и откидывается назад, на полку, спиной прижимаясь к подушке и перехватывая Арсов взгляд, когда тот с вопросом в глазах оборачивается через плечо. А лицо — покрасневшее, разомлевшее, губы приоткрыты и блестит за зубами язык. Хочется целоваться. Моментами — сосаться. Прям чтоб слюни по подбородку и саднили губы, сбивалось дыхание и языками трахали рот. Но Арсений, опасно покачиваясь на подрагивающих то ли от перенапряжения из-за долгого нахождения в одном положении, то ли от ситуации в целом ногах, возвращается к Антону — ложится на него, грудью прижимается к груди, пахом — старается прижаться к паху, чтобы соприкоснулись члены, губами льнёт к губам, целуя мягко и нежно настолько, что робкие мысли о «трахать рот» испаряются подчистую. Арсений в сексе — нежный. Не та сука, которую он из себя строит, без грязного флирта и провокаций, попыток к ебле склонить своими прогибами-изгибами и откровенными играми в змея-искусителя. Арсений хочет, чтобы его любили, а не трахали. Бездуховность и бесчувственность, обычные, доведённые до автоматизма движения взад-вперёд, секс ради секса — всё же больше не про него, хоть и нередко он просит шлёпнуть его по жопе или чуть повысить уровень грубости. Но за этими шлепками по жопе и нарочитой грубостью всегда — чувственные поцелуи в шею, мягкие прикосновения к телу в поглаживаниях и ласке, взгляд, полный нежной любви, биение сердец в унисон и прочее, без чего их секс — не секс. Они — не они. — Возьми, — вкладывает в ладонь тюбик смазки, в котором содержимого — половина, дёргается, когда Антон свободной рукой прикасается к ягодице, тычется куда-то в висок и шумно дышит. Шаст проводит ногтями, теперь гладкими и ухоженными, по коже — и спрашивает: — Не царапаются? Арсений вжимается в его тело сильнее, членом проезжается по члену, несдержанно о него потираясь, отвечает: — Шаст, не медли. Затем — шёпотом, едва разборчиво: — Пожалуйста. Под спиной опасно скрипит полка, за окном — плавно мелькают однотипные пейзажи русских глубинок: поля, леса, ветхие постройки; неторопливо движется поезд по рельсам с неизменным «чу-чух», солнце заплывает за горизонт, а пассажиры соседних купе откладывают свои карты, мобильники и жестяные кружки, утихают их разговоры и откровения, выключается свет — и вагон постепенно засыпает. Вагон — засыпает. Арсений — просит проникнуть в него пальцами, цепляется за плечи и слегка толкается бёдрами. Антон — выливает на кончики небольшую порцию прохладной смазки, недолго её растирает, согревая, и одним пальцем скользит внутрь — почти сразу до основания. В позабытых ощущениях наполненности Арсений напрягается, сжимает в ладонях Шастовы плечи и зажимается, но через пару секунд, когда Антон клюёт его в щёку — облегчённо выдыхает. Хорошо. Потом — и второй палец; к среднему прибавляется безымянный. Арсений выпячивает задницу, прогибается в пояснице, и Антон не может увидеть это чисто физически, но уверен, это — красиво. Потому что Арсений в принципе — красивый, а когда такой — гибкий, трепетный, с блестящими глазами, растрёпанный, щеками румяный, просящий, больше не пытающийся контролировать всё и вся, отпустивший себя, расслабленный, сладко постанывающий, Антоном доведённый до исступления — особенно. Теперь первым целует Антон. Целует Арсову верхнюю, чтобы тот — поцеловал его излюбленную нижнюю, и без поцелуев пухлую, но с ними — ещё больше и ещё притягательнее. Пальцами Антон ищет нужный угол, целится именно туда, и когда чувствует, как вздрагивает тело поверх него, как зубы смыкаются на губе в случайном укусе, как Арсений то ли всхлипывает, то ли скулёж свой глушит в поцелуе, понимает — нашёл. Ускоряется, свободной рукой крепче к себе Арсения, ёрзающего и опасно к краю приближающегося, прижимает, дышит в его кожу и его кожей, мокрыми от слюны губами оставляет такие же мокрые поцелуи на лице, редкие шумные вздохи ловит и просит быть тише, потому что звукоизоляция — не то чтобы хороша настолько, чтобы перестать скрываться. Тот понимает, сползает чуть ниже, чтобы в Антонову шею уткнуться горячим лицом. Кусает, когда простату Шастун задевает резким толчком пальцев, хватается за случайные части его тела — плечи, предплечья, бока, бедро — и тазом подмахивает, насколько это в его положении осуществимо. — Шаст, давай я… сяду, — с трудом собирая слова в предложения, полушёпотом, отчаянно пытаясь восстановить дыхание, — и ты рукой… — Ты так точно наебнешься. — Ты меня поймаешь. — А если не успею? — Всегда успевал, и сейчас — успеешь тоже. По факту. Антон его подталкивает, придерживает, помогая удобно усесться, смотрит в лицо, скользит по припухшим губам и прилипшим к влажному лбу волосам — не помешает открыть форточку на проветривание — по полузакрытым глазам, по взгляду из-под длинных ресниц, в котором ядрёная смесь из «хочу тебя» и «люблю тебя». Смотрит, держит за талию, гладит взмокшими горячими пальцами — и тянется за поцелуем, к губам приникая сразу, как только Арсений, поняв, нагибается и руки по бокам от Шастовой головы выставляет. Потом — смазанные лубрикантом ладони скользят вверх-вниз по членам. Арсений надрачивает Антону порывисто, грубовато, желая быстрее до разрядки довести. Антон — медлительнее, нежнее, вдумчивее, не ладонью двигая, а запястьем, и по Арсовому лицу не забывая разбрасывать свои чувственные поцелуи, в каждом из которых — маленькое «люблю». «Ты красивый» «Мне нравится, как ты смотришь на меня, когда мы обнажены и откровенны» «Я принимаю в тебе тебя» «Я в тебе тебя — люблю» Он своё «люблю» впечатывает в чужие губы вместе с тихим стоном. Не целует даже — просто слепо тычется, спермой пачкая живот и собственную футболку, за время их перемещений снова спустившуюся. Арсений тоже не пытается в поцелуй втянуть — он дышит тяжелее, громче, через нос, плотно губы сжимая и напрягая челюсти так, чтобы себя заглушить, и отстраняется, голову откидывая назад, пока Антон ему — уже быстрее и не размениваясь на ласку — додрачивает. А у него красиво выпирает кадык, и была бы у Антона возможность элементарно дотянуться — он бы непременно его поцеловал. И облизал. Как и всего Арсения. От макушки до пяточек, по-мужски грубоватых и стоптанных, но всё же красивых и лизательных. Но это как-нибудь потом. Сейчас — разомлевшее тело он к себе прижимает, ловя Арсения, в оргазме трепетно подрагивающего, в кольцо рук, и губами прижимается к мокрому от пота виску. Молчат, восстанавливают дыхание, слушают, как по рельсам неторопливо ползёт поезд, а в соседнем купе о чем-то эмоционально спорят пассажиры, как по коридору лениво, сонно шаркают до туалета люди, как болтают друг с другом проводники… Жизнь кипит. Жизнь продолжается. За скрипуче раздвижными дверьми — люди, проблемы, дела, задачи и невыполненные цели. Работа, друзья, семья. Социальные сети, рекламы и съёмки. Сцена очередного провинциального ДК, поклонники, аплодисменты, выкрики и искренний смех. Обо всём — абсолютно, от начала списка и до конца — оба позабыли, отодвинули на далёкое «потом», моменту и друг другу отдавшись полностью. Антону это удивительно — ведь он в здравом уме и рассудке, он не из безответственных и выполняет свои задачи честно и своевременно, но тот факт, что с Арсением он буквально отключается от мира, да и в целом мир его сужается до крохотной комнатки, пугает и восхищает одновременно. Говорит вообще обо всём. А в телефоне — новые сообщения, обсуждения, решения, огромный поток информации, переварить которую Антон сейчас не в состоянии чисто физически. Там Стас в общую конфу скидывает изменённый набор игр и какой-то тупой тикток, кто-то ему отвечает, несутся обсуждения с кружочками и голосовыми — и Антон честно пытается вникнуть, не слушая и не смотря, и на землю вернуться хоть одной ногой, но… — Ало, — Арс машет перед лицом полотенчиком, которым сперму с животов вытирает. — Я для кого стою тут, поручни протираю? — Во-первых, Арс, ты сидишь. На мне. Во-вторых… — забирает полотенце, зачем-то складывает его в неаккуратный квадратик, — принесёте мне чаю, мсье проводник? — А вот хер, — от подобных Арсеньевых выпадов Антона по-прежнему тянет по-глупому смеяться, но он держится. — У нас самообслуживание. — У вас хер — как альтернатива чая? Вот это сервис! Просто восхитительно! — Хер — это подвид. Рекомендуется принимать исключительно внутрь и без пакетика, только листовой, а заливать не кипятком, а любовью. — И слюнями. — Ну, это идёт по умолчанию. Любви, конечно, у Антона хватит далеко не на одну кружку. Арсений сползает ниже — головой на уровень груди, чтобы лечь и щекой к футболке, под которой мерно бьётся сердце, прижаться и устало прикрыть глаза. Антон снова его обнимает, гладит по обнажённой спине, бессмысленно пересчитывает позвонки и кружит пальцами по лопаткам. Им хорошо. Им тихо. Им — любовь. — А ты нарисуешь вагон другой? — внезапно спрашивает Арсений, даже не пытаясь подняться и в глаза посмотреть. Продолжает лежать, теребить краешек футболки, тихо дышать. — Ну да, наверное, — не так романтично, как могло бы быть, но Шастун продолжает: — А в окошке нарисую нас… сосущихся. Прям меленько-меленько, чтоб только мы увидели и знали. И сердечки над вагоном. Арсений молчит. По ощущениям внутренним — улыбается, и Антон даже чуть приподнимается, чтобы проверить, и оказывается прав. Он улыбается тоже. Крепче обнимает и закрывает глаза. — Принести тебе чаю? — через пару минут тишины. Антон хмыкает. — Лежи уже, и без чая охуенно. — Эх, а я поручни не допротирал… Улыбчивое «дурак» теряется в тёмных волосах, в которые Антон зарывается носом и губами в поцелуе прижимается к макушке. За то, какой Арсений дурак, Антон его и любит. За всё, на самом-то деле. За то, какой он есть, каким он был и каким ещё будет. И за то же самое любят и его самого. Антон знает. Антон прямое подтверждение слышал и по глазам читал. Антон абсолютно счастлив. Вот так, лёжа с Арсением на тесной верхней полке купе и мягко его к себе прижимая, Антон счастлив. И поезда он всё-таки любит.