Кости

      Ламберт и Эскель куда-то уехали с самого утра в один из долгих зимних дней, и Лютик откровенно по ним скучал, бродя то по крепости, то по ее округе. Он успел уже пристать ко всем, но никому, естественно, его помощь не была нужна. А Лютик выл от безделья и думал о том, почему ведьмаки уехали, даже ничего не сказав. Передали через Весемира, что вернутся через сутки, и всё. Что они такое важное поехали делать, что не взяли Лютика с собой? Не то, чтобы бард думал, что сдружился с ними настолько, чтобы они звали его с собой куда-то, но хотелось хотя бы навязаться с ними. Или по крайней мере поиграть на нервах перед дорогой, чтобы путь был легкий и всё такое. Он понимал, что если два ведьмака куда-то уехали на самом рассвете, то дело важное, и всё же… И всё же. С этими обиженными раздумьями Лютик зашел в столовую, где, к своему счастью, увидел Геральта, занимающегося починкой лавки. Он прибавил шагу, подпрыгнул на месте и подлетел к ведьмаку.       — Геральт, что делаешь? Тебе помочь?       — Нет.       Лютик согнулся у стола напротив, ставя на него локти, чтобы поближе рассмотреть незамысловатое занятие ведьмака.       — Лавочку чинишь? Давай я тоже. Я могу подавать гвозди или… Вынести мусор? Есть мусор? Нет? Могу спеть, чтобы работалось веселее.       — Лютик, отъебись, — прорычал ведьмак, пытаясь справиться с застрявшим в дереве куском стены.       Лютик, пожав плечами, выпрямился, поднял руки в примирительном жесте и, пружиня, отошел назад спиной, чтобы повернуться на третьем шаге и уйти.       — Если что, зови! — кинул бард, поворачивая в коридоры.       Последним вариантом была лаборатория, где, может быть, был Весемир. Главный ведьмак почти с ним не разговаривал, но и не гнал в шею, что было по-своему приятно. Лютик спустился по лестнице, стуча каблуками, и заглянул в помещение, наполненное разнообразными банками, колбочками, связками трав и бесконечными стеллажами. Он вплыл в лабораторию и обнаружил там Йеннифэр, что-то записывающую углем в блокнот. Лютик засиял.       — Доброе утро, моя чудовищная леди. Вы уже с утра к работе? Вам помочь? — почти пропел бард, подходя к ней с противоположной стороны полки и наблюдая за ней через стекло и мусор. — Мы, сколько мне помнится, расчудесная команда. М?       — Лютик, я занята, — сказала чародейка, задумчиво проводя пальцами по краю полки. Она потянулась к бутылке из темного стекла, где на дне была какая-то неразличимая дрянь.       Лютик отследил ее движение и схватил бутылку первым, ведь она была ближе к нему, и, обогнув стеллаж, встал перед ней, держа предмет в руке. Йеннифэр потянулась за ним, когда бард, подкинув бутылку в воздух, схватил за горлышко и прокрутил через спину уверенным движением бармена, возвращая соскользнувшую с плеча бутылку в другую руку. Чародейка несерьезно нахмурилась.       — Я здесь к вашим услугам, дражайшая чародейка, — протянул Лютик, прокрутив бутылку еще раз между пальцев и возвращая на ладонь.       — Ладно, давай, — сдалась Йеннифэр. — Пересчитай количество синих колбочек в лаборатории. Поймешь по легкому зеленому свечению на дне.       — Акулья месть? Сию же минуту приступаю, — сказал Лютик, наконец отдавая чародейке бутылку.       — Ты-то откуда знаешь? — удивилась чародейка.       — Йеннифэр, я путешествовал с Геральтом два десятка лет, я знаю весь ассортимент так же, как знаю струны лютни. Некоторые, вообще-то, даже сам смешать могу, — не без хвастовства ответил бард и чародейка прыснула, не веря. Она открыла пробку бутылки и принюхалась.       — Еще не испортилось, — прошептала она сама себе, поставив предмет на стол.       За тихими разговорами Лютика работа пошла быстрее. Он в процессе пересчета зелий успевал даже прибираться, сгребая застарелый мусор в мешок. Он обошел все стеллажи по меньшей мере три раза, собрав все нужные чародейке колбочки на одной полке. Протерев ее куском жесткой ткани, он остановился, оглядывая свою работу.       — Готово. Ровно тридцать семь штучек, две из них, кажется, испортились, я их поставил справа, но выбрасывать не стал пока, на всякий случай, — бард обернулся и подошел к столу, где Йеннифэр что-то толкла в ступе, сдувая с лица упавшую прядь.       — Хорошо, — ответила она, не отрываясь от работы.       — Что-то еще?       — Пока нет, посиди.       Лютик подкатил к столу бочку, чтобы сесть на нее и наблюдать за тем, что делает девушка. В какой-то момент, когда бард наконец догадался, чем она занимается, он начал подавать ей нужные предметы прямо в руки. Когда у нее из руки выскользнула очередная склянка, Лютик изящно ее подхватил, перегибаясь через стол.       Чародейка была напряжена, дело шло медленно, но Лютик молчал по этому поводу. Он понимал без слов, что у нее сейчас тяжелый период в жизни — если у нее вообще были простые, если честно — ведь Цири не шла на контакт, Геральт обходил ее стороной, а ведьмаки только косились недоверчиво. Бард уколол себя от осознания, что нужно было раньше пристать к Йеннифэр, чтобы хоть как-то облегчить пребывание в замке, в котором она осталась только ради ласточки.       Когда у нее из рук выскользнул небольшой розовый бутон, упав туда, куда ему явно не нужно было падать, чародейка внезапно громко выругалась, стукнув обоими кулачками по столу. Лютик почти дернулся.       — Не получается! — вскрикнула она даже немного капризно, и Лютик не узнал в ней пугающую и статную ведьму, которой она была всё время их знакомства.       — И знаешь, почему это?       — Что? – почти прорычала она, поднимая на Лютика пугающий взгляд из-под бровей.       — Это всё потому, что ты не накрасилась, — ответил бард так легко, будто не выдал сейчас абсолютную околесицу. — Ты всегда при параде: губы красные, глаза черные, тени эти твои — с зелеными блестками. Волосы не уложены. Вот и не идет работа, потому что ты не нанесла свой, — Лютик провел рукой в воздухе, — пугающий до чертиков марафет.       Чародейка смотрела на него мрачно и зло, но вдруг рассмеялась, откинув голову назад. Лютик выдохнул.       — Сам красься, если так надо, — выдала она, отсмеявшись.       — Так я и накрашусь. Тащи! — закричал бард, стукнув ладонью по столу и зашипев от того, что еще не до конца выздоровевшая кожа правой руки отдала болью.       Йеннифэр наблюдала за ним снисходительным взглядом, но, что-то подумав про себя, отодвинула с центра стола предметы одним изящным движением руки. Она вытащила из складок платья мешочек и вытрясла его на стол. Лютик был уверен, что вываленное на стол содержимое было в десять раз больше объема самого мешочка, но ничего по этому поводу не сказал. Он встал, чтобы взять с полки пыльное зеркало и протереть его рукавом. Лютик поставил зеркало на центр стола, подкатил вторую бочку прямо под чародейку и вернулся на свое место.       Где-то час они сидели, обсуждая всё на свете, и чародейка потихоньку приходила в себя: начинала посмеиваться на глупые шутки Лютика, пока наносила на глаза тени припечатывающими движениями, наклонившись к зеркалу. Лютик сидел напротив, уже пощупав все предметы женского убранства, которые там были. Заглянул в каждую коробочку, открыл каждую кисточку, повозил пальцем в каждой склянке под насмешливое замечание Йеннифэр о том, что не надо туда лезть грязными пальцами. Лютик вскинул руки, извиняясь, и взял в руки черную подводку, чтобы, едва глядя в зеркало, размазать вокруг глаз размашисто и неаккуратно, чем вызвал новую порцию смеха чародейки. Она глядела на него, как на шута, и не могла перестать хихикать, пока обводила губы красной помадой, стараясь расслабить их, чтобы контур получился аккуратный.       — Что, я же говорил, что накрашусь, — сказал Лютик, оттянув слизистую и проводя по ней подводкой. Он чувствовал себя легко и счастливо от того, что смог, наконец, разрядить атмосферу.       — Тебе не идет, — честно сказала Йеннифэр. — Выглядишь смешно.       — Так в этом-то и смысл! — уверенно сказал Лютик, улыбаясь и заканчивая со вторым глазом.       — У тебя теперь на лице ничего, кроме глаз, нет, — добавила она, посмеиваясь.       — Ну так и хорошо, они же красивые. Не такие, конечно, как у тебя, фиалковые, яркие, как облака на закате…       — Ой, все, прекращай, — чародейка махнула ему рукой, распуская волосы из небрежного хвоста.       — А это для ногтей, да?       — Да. Наносишь и представляешь любой цвет, а лак изменится с твоей мыслью.       — Вау! Магическая приблуда! Хочу-желаю, — Лютик подхватил баночку, открыл ее, и начал возюкать по ногтям, постоянно выходя за контур. Не потому, что он не мог, в самом деле, напрячь свои ловкие руки, а потому, что хотел повеселить чародейку. Сработало: Йеннифэр снова рассмеялась, проводя гребнем по волосам. Когда они закончили, посмеявшись уже обо всем, что придумал бард, чародейка грустно посмотрела на свою незаконченную работу, не находя в себе ни малейшего желания возвращаться к ней.       — Не хочешь, да? — понял ее Лютик. — В таком виде теперь тебе только на прием к королю, понимаю. Короля нет, есть только я. Предлагаю стащить из погреба пару бутылочек и напиться. Как раз ужин должен быть.       Чародейка согласно кивнула, поднимаясь. ***       Они зашли в столовую с пятью бутылками в руках. Четыре нес Лютик, мастерски взяв пальцами за горлышки, и одну несла чародейка. Лютик без сомнения сел напротив Геральта и подозвал на секунду замявшуюся чародейку. Она села напротив него, рядом с Геральтом. Лютик подвинул пустые кружки, взял первую бутылку, открывая ее с громким хлопком, и тут же щедро плеснул на троих. Цири наблюдала за этим с молчаливым интересом, сидя во главе стола. Геральт, кажется, пытался их игнорировать изо всех сил.       — В общем! — сказал бард, поднимая свою кружку вверх, — пьем за то, чтобы живые оставались живыми, а погибшие спали спокойно в наших сердцах. За то, чтобы утро было ярким, а вечер любовным. За то, чтобы земля крутилась, а континент стоял. За то, чтобы друзья были близко, а враги еще ближе! За то, чтобы самая красивая в мире чародейка, невероятная Йеннифэр из Венгерберга, радовала нас своей улыбкой и ужасала взглядом! Чтобы ее черные локоны бесстыдно качались на ветру, а красная помада не смазывалась от горячих поцелуев! — провозгласил Лютик громко, на всё помещение, и, чокнувшись с ухмыльнувшейся чародейкой, осушил стакан, не забыв аккуратно ткнуть своей кружкой стоящую на столе кружку Геральта.       Ведьмак дожевал, взял свою порцию вина и посмотрел на барда.       — Что с глазами?       — Искусство, Геральт, — пропел Лютик, пряча улыбку в вине.       Ведьмак молча осушил содержимое, не поменявшись в лице.       — Боги, ну и крепкое же, — прохрипел бард, подливая.       — Ты бы так не налегал на ведьмачий алкоголь, Лютик, — сказал Геральт и в уголке его губ появилась усмешка.       От этого простого движения мышцами Лютику сделалось так тепло, что он засмеялся, чувствуя себя, по крайней мере, победившим злого монстра. Даже если этот монстр был гнетущей атмосферой и плохим настроением.       — Ничего, тут я при всем желании не наткнусь на неприятности, ни одного графа, которому я бы по пьяни наставил рога.       — Я уверен, что неприятности ты найдешь в любом уголке континента, — в тон ему ответил Геральт, и добавил: — и даже океана.       — Отличный тост! — взревел Лютик, поднимая кружку.       Постепенно к веселью стянулись остальные ведьмаки, заинтересованные суетой, и Лютик принялся рассказывать всякие небылицы с таким видом, будто, по крайней мере, читает настоящую историю мира. Цири смеялась над ужасными шутками барда, удивлялась каким-то особенным выдумкам. Йеннифэр втянулась в разговор, саркастично разбивая всю околесицу Лютика. Даже Геральт расслабился, изредка отвечая короткими фразами.       К ночи все постепенно разошлись по своим комнатам, и в столовой остались только трое: Геральт, Йеннифер и Лютик. Чародейка что-то устало обсуждала с бардом, и когда она поняла, что уже клюет носом, встала и ушла к себе, чтобы как следует отоспаться. Лютик пожелал ей спокойного сна и начал перебирать пустые бутылки. Он вылил в свою кружку последний глоток вина и поднял взгляд на Геральта, сидящего на месте.       — Ну, чего сидишь? Иди за ней.       — В смысле?       — В прямом, Геральт! У нее хорошее настроение — не за что, не благодари, к твоим услугам — поговорите, наконец. Помиритесь. Она же сама не своя, чувствует себя ужасно виноватой от того, как вы с ней обращаетесь всей своей ведьмачьей семьей. Не здороваетесь, доброго утра не желаете. Разве так можно с дамой?       — Она чувствует себя виноватой от того, что сделала, а не от того, как мы с ней… общаемся, — сказал ведьмак, вмиг растеряв всё свое расположение, которое Лютик весь вечер в нем растил.       Договорив, Геральт тихо поднялся из-за стола и направился совсем не в ту сторону, куда ушла чародейка. Лютик вскочил, поставив кружку на стол, и догнав ведьмака, встал перед ним.       — Ну не надо, не начинай. А как же любовь? Поцелуешь и всё пройдет.       — Я не хочу ее целовать, блять, — пробасил Геральт с таким металлическим привкусом, что пьяному Лютику показалось, что это звенят цепи или мечи.       Бард вмиг разозлился, потому что он весь вечер только и делал, что пытался починить что-то, кажется, сломанное навсегда. И приложил туда все свои силы, поглубже затолкнув собственные эмоции и боли, так настойчиво преследующие его последние недели, начиная с того приятного дня в компании огненного мага. У Лютика неожиданно для него самого зачесались кулаки, захотелось как следует потрясти Геральта, ударить, пнуть ногой.       — Да? А кого хочешь, меня что ли? — пьяный бард так сильно поменялся в лице и интонации, что ведьмаку стало не по себе.       Он сделал шаг в сторону, понимая, что Лютик пьян до самых костей, но бард внезапно схватил его за грудки и припечатал к стене. Геральту даже на секунду показалось, что его пятки поднялись над полом. Он приготовил руки, чтобы толкнуть барда в плечи, сам уже начиная не на шутку беситься. Лютик, вмиг напомнив, что он почти одного роста с Геральтом и не сильно уступает ему в плечах, тряхнул его и наклонился, чтобы как следует поцеловать.       Руки ведьмака резко остановились, замерев воздухе, а перед глазами блеснули синие, жирно подведенные черной подводкой, глаза Лютика.       Целовался Лютик так, как будто хотел, по крайней мере, вылизать самое сердце. Ведьмак ощутил вкус и запах спирта на мягких губах барда и почему-то ответил на поцелуй, прикрыв глаза. Также резко бард отстранился, чтобы со взмахом плаща сбежать.       Геральт остался стоять на месте, пытаясь переварить то, что произошло.