Кости

      Лютик спокойно зашел в крепость, переступив порог он сразу принялся искать глазами ведьмаков. Те стояли у стола, о чем-то разговаривая. Бард прибавил шагу, направляясь к ним, но остановился, как вкопанный, когда смог увидеть то, что лежало на столе.       — Это…       — Ага, кишки кикиморы, как ты и просила, фифа.       — Это же лютня… — пробормотал Лютик и буквально заставил себя подойти ближе к столу, чтобы протянуть руки к инструменту. — Настоящая.       — Ну извини, ведьмаки не сильны на магические иллюзии, — саркастично ответил Эскель.       Лютик бережно взял инструмент в руки, боясь дышать. Что-то внутри оборвалось, перевернулось и застучало в животе. В голове стало жарко и пусто.       — А ремешок… ремешок с вышивкой, ребята… — Лютик перекинул его через голову и взял инструмент в руки, чтобы легко провести по струнам и сразу поморщиться, ведь лютня была расстроена. Он тут же начал крутить колки, на слух настраивая струны.       — Ну только не заплачь, — сказал Ламберт.       — Буду плакать, — утвердительно ответил Лютик, присаживаясь на лавку, почти не видя куда. Ноги перестали крепко держать.       — Тогда я умываю руки, — Ламберт направился к выходу, но бард тут же подлетел, перекидывая лютню за спину одним движением, и порывисто обнял его, крепко и душно. Ламберт поморщился, пытаясь сдержать улыбку, и отцепил его руки от себя, похлопав по плечу. Эскель был настигнут той же карой, но он попытки сбежать не предпринял. Лишь стойко выдержал объятия, слыша, как жалобно скрипит ткань от сжатых рук Лютика, и даже кратко обнял в ответ.       Геральт наблюдал за этой странной сценой в дверях, подняв брови. Что-то странно кольнуло внутри. Он не помнил, почему Лютик был без своего инструмента, но и не спрашивал, наслаждаясь днями относительной тишины.       Очень относительной тишины, на самом деле, потому что Лютик только и делал, что носился по замку, поднимая всех на уши и горланил что-то под аккомпанемент ложек и тарелок.       На самом деле, кажется, он был даже громче, чем когда был с лютней…?       Действительно, он стал еще более шумным и невыносимым, когда лишился инструмента. Геральт не понимал, почему ему самому не пришла в голову эта идея — раздобыть барду инструмент или помочь с ожогами на пальцах. Наверное, потому что Лютик не говорил ему ни о чем из этого? Воспоминание резко прошило его голову, как стрела. “... да, и эта сволочь мало того, что сломал мою лютню, так еще и пальцы прижег, зараза. Если бы меня не пришла спасать Йеннифэр, я бы, наверное, и не шел сейчас с тобой тут в Цинтру, а валялся бы обугленным кусочком кожи на помойке Оксенфурта, тут без сомнений…”       Конечно, Лютик ему всё рассказал. Это вообще было не в его стиле — умалчивать. Но Геральт тогда пропустил его болтовню мимо ушей, слишком занятый мыслями о похищенной ласточке.       Ведьмак не понял, от чего и на кого он так резко разозлился. ***       — Йеннифэр! Смотри, что у меня! — кричал Лютик, залетев в лабораторию и чуть сразу не врезавшись в стеллаж на повороте.       — Это… лютня? — сказала она, приподнимая бровь и отвлекаясь от отвара на огне.       — Да! Именно; точно; не что иное, как! Ламберт с Эскелем подарили, представляешь? Просто так взяли и подарили! — чародейка неверяще уставилась на него, но ничего не ответила. — Да не смотри так, я бы сам не поверил, если бы это не случилось со мной только что.       — Поздравляю, — просто сказала она, возвращаясь к работе.       Бард подошел к ней, заглядывая через плечо, и перекинул инструмент за спину.       — Что делаешь?       — Варю настойку от похмелья прозапас. Кажется мне, еще месяц зимы вместе с тобой в Каэр Морхене, и я сопьюсь.       — Тебе не кажется, — ответил бард, отходя на противоположную сторону от стола и присаживаясь на бочку, которая так и стояла тут со вчерашнего дня.       Он снова перекинул лютню вперед, достал висящий на цепочке камертон из-под сорочки и стукнул им, чтобы начать неторопливую настройку инструмента. Как только Лютик закончил, он любовно провел по струнам, извлекая чистый тихий звук, и наклонил голову, прикрыв глаза, застывая с таким блаженным выражением лица, что можно было начать писать картину.       — Я вам не мешаю? Может мне выйти и оставить вас вдвоем? — усмехнулась Йеннифэр, набирая что-то пипеткой из склянки.       — Нет, я же специально к тебе пришел, — прошелестел бард, начиная что-то наигрывать, не открывая глаза.       Через минуту Лютик что-то вспомнил и посмотрел на чародейку прямо, приглушив остаточное звучание струн ладонью.       — Геральт — такой мудак, Йеннифэр.       — В смысле? То есть, я, конечно, согласна, но ты бы поконкретнее.       — Рассказываю. Вчера, значит, когда ты ушла спать, мы остались в столовой вдвоем. Я, если честно, помню смутно, потому что перепил знатно, кстати, спасибо за настойку от похмелья, она спасла меня сегодня утром. Так вот! Я сижу и говорю, мол, дражайший мой ведьмак, поднимай задницу и иди за Йеннифэр, вам бы поговорить. Не смотри на меня так, моя хорошая, дай бедному музыканту позаниматься немного делами любовными-сводническими. Ну, значит, я говорю, а он мне — отвянь, отвали, отстань, отъебись, иди лесом. Я говорю, ты с ума сошел, красавец? А как же любовь великая, я зря про вас столько баллад написал, ты что делаешь с моей репутацией, не стыдно вообще? А он ни в какую. Я так разозлился! Я так разозлился, Йеннифэр! Я был зол, как черт. Еще и алкоголь добавлял. Кулаки зачесались, думал, сейчас раскрошу его прелестную мордашку в пыль, протру ей пол. Или волосами протру, как шваброй. Сломаю ноги, руки, позвоночник, руки… Я уже говорил. Короче, я разозлился так, как никогда не злился. И вместо всего этого на пьяную голову и взял и поцеловал его. Крепко-крепко, как мог! Сам не понял зачем и почему. И — сбежал позорно, не выдержал ситуации. Он даже ничего не сказал, и сегодня ходит с мордой-кирпичом, мог хотя бы, не знаю. Да не смейся так, боже, прольешь сейчас! Прольешь же! Боги, — Лютик перегнулся через стол, придерживая лютню одной рукой, а другой поставив котелок на место, ухватив за ручку. — Ну так вот, о чем я. Все, не смейся, перестань. О чем я! Мог бы хоть подойти, сказать что-то вроде… Извини, Лютик, я влюблен в чародейку сиренево…глазую, не могу ответить взаимностью. Мог бы просто сказать, что я прекрасно целуюсь — я ведь прекрасно целуюсь, вообще-то, хотя тогда, ночью, чуть лицо ему не откусил, сам не знаю, что на меня нашло. И все же я уверен, что это было горячо. Мог бы хотя бы поругаться на меня для приличия. Но — ничего! Молчит, ходит спокойный, как ничего и не было. Мудак.       — Небеса, Лютик, — смеялась Йеннифэр, держась за стол, — так только ты можешь.       — Да получается, что только я и могу, — буркнул бард, снова начиная перебирать струны.       — Забудь. И не стоило.       Лютик помолчал, вслушиваясь в переливы лютни, наклонив голову.       — Мы же с тобой не будем ссориться из-за мужика, Йеннифэр? М-м? Я только недавно обрел тебя, как друга, и честно скажу, что этой дружбой я дорожу. Ты мне теперь сильно нравишься, ты как будто протрезвела, стала… сознательной? Нормальной? Вменяемой? Совру, если скажу, что твое безумие не украшало тебя, но твоя новая версия греет душу.       — Не будем. И вообще, забирай, только бы проклятие джинна снять, — задумчиво протянула она, помешивая отвар.       — Ну уж нет, вы давайте лучше миритесь, а я про вас новую балладу напишу, самая красивая пара континента. Кхм. I hear, you alive, Ho-ow disappointing. I’ve also survived, No thanks to you… ***       Геральт, спустившийся в лабораторию за жидкостью для чистки металла, услышал “Burn, Butcher, Burn!” и не стал заходить. Тут же развернувшись обратно к лестнице, он ушел, ругаясь под нос.       “Лютик, блять. Куда ни плюнь…”       Он был в ярости. ***       — Лютик, дружище, сыграй! — сказал Эскель громко за завтраком, стоя у котла и накладывая себе еду в тарелку.       Лютик уже сидел за столом, но, не притронувшись к еде, молча перебирал струны и улыбался. За все утро он не сказал ни слова, пребывая в каком-то счастливом трансе.       — Что сыграть?       — Да хотя бы… — Эскель не успел договорить, когда его грубо перебили.       — Несколько дней знакомы с этим, а уже “дружище”, Эскель? — пробасил Геральт с тихой злостью в голосе, остановив ложку у самого рта, не успев донести ее.       Во всей столовой стало тише, все перевели взгляд на Геральта. Даже Весемир поставил свою кружку на стол с тихим стуком.       — Ты уродливый, Геральт, — нарушил тишину Лютик, и каким-то странным образом стало еще тише. Воздух грозил взорваться. Геральт цыкнул, беря в руки кружку и поднес ее ко рту.       — Ведьмаки не должны быть краси… — начал он очень мрачно и угрожающе, не понимая о чем говорит бард.       — Я про твою душу, — перебил Лютик чуть громче, уставившись перед собой. — Я же люблю тебя столько лет, Геральт, столько лет, — он поднял затравленный, но злой взгляд на Геральта. Ведьмак тем временем смотрел на дно кружки. — И каждый раз, когда твой красивый рот извергает на меня ушат подгнившего зловонного дерьма, я вытираюсь, стараясь не вдыхать, и бегу за тобой снова. Как и в этот раз. Ты разбил мне сердце, а я снова тут, стоило тебе поманить пальцем. Я не знаю, как те пуды едкого яда не застревают у тебя жижей в легких, когда выходят из сердца и направляются к голосовым связкам, но зато я уже еле дышу, прибитый.       Бард поднялся из-за стола, перекидывая новую лютню за спину и старательно игнорируя все пары глаз, что уставились на него в немом удивлении. Он направился к двери, и, оглянувшись перед последним шагом, безошибочно находя Эскеля глазами, сказал совсем иначе, нежно и весело:       — Идем, я спою и сыграю тебе где-нибудь в другом месте.       Эскель поднялся из-за стола и пошел за ним со своей тарелкой, хватая тарелку Лютика со стола на ходу.       — Про тюрьму споешь? Ту, которая “и выеби, и отсоси, и выкини ключи. Пошел ты нахуй, шлюхи сын…”       Звуки пропали за пределами столовой. Геральт сидел, не силясь двинуться, и яростно осушал кружку.       — А у фифы-то ноготочки, — присвистнул Ламберт, нарушая тишину первым, — никак бешенство матки. Пойду, что ли, прослежу, чтобы не придушила Эскеля, — он встал, взял со стола свою тарелку и кружку, и ушел за ними.       Йеннифэр, наблюдавшая за этим из коридора, не успев зайти в столовую, когда сцена началась, сделала шаг с гулким стуком каблука и, прибавив скорости, побежала из столовой на улицу тоже.