Кости

      Лютик ушел от крепости дальше, чем планировал — ноги сами несли его прочь, и он не мог остановиться, пока не оказался у воды. Бард грузно опустился прямо на снег, поежившись, и перекинул лютню вперед. Эскель догнал его, остановился и сел рядом.       — Ну ты реально постоянно бегаешь, теперь вопросов нет, я даже запыхался, — усмехнулся Эскель, посмотрев вдаль и сощурившись от яркого утреннего солнца, отразившегося от снега и водной глади. — Да не напрягайся так. Геральт, конечно, та еще заноза, встал не с той ноги. Я рассказывал тебе, как он гонял меня каждую зиму? Я ему: давай отдохнем, устал. А он мне: нет, давай тренироваться, давай тренироваться… Или, когда я вернулся с куском лешего в груди! Еще немного и помер бы, наверное. А он, сволочь такая, еще и отчитал меня. За что — не понятно. Такой вот у нас братик, ничего не поделаешь.       — Ха, ну ты и устроила, фифа! — закричал Ламберт, подоспевший к ним. — У него аж вены вздулись. Того и гляди, раскрошит сейчас нашу столовую опять. Зря мы, что ли, ее чинили? И вообще, у тебя что, неудачный день, с чего такое выступление и без музыки? Панталоны не сидят, подъюбник перекрутился, корсет лопнул? Помада потекла?       — Устал, — наконец выдавил из себя Лютик.       — Это я понимаю, — ответил Эскель.       Йеннифэр тихо села на снег, взмахом руки призвав всем на плечи по тканевой накидке. Эскель непонимающе уставился на теплую ткань, появившуюся на его плечах из воздуха, Ламберт выругался от неожиданности, садясь рядом с Эскелем.       — Ты предупреждай хоть, ведьма, — проворчал он, однако же, натянул накидку на плечи ближе к рукам.       — Я… — подал голос бард, чувствуя себя ребенком, идиотом и пьяным одновременно, — не хочу сейчас играть про тюрьму, хорошо? Сначала другое спою. Нужно успокоиться.       Лютик начал петь что-то действительно успокаивающее, но мрачное, длинное и тягучее. Он тихо напевал, то мыча, то красиво завывая с хрипотцой.       Но в какой-то момент завывание переросло в громкую, но мелодичную ноту. И через половину минуты постепенно перешло в крик, разрезавший утреннюю тишину и отразившийся от воды эхом — такой кульминации точно не было в изначальной мелодии. Лютик ударил по струнам, которые издали неприятный, фальшивый аккорд из-за пережатых и сместившихся пальцев на грифе. Бард перекинул инструмент на спину и согнулся пополам, упираясь локтями в землю и надавив ладонями на глаза, а после снова крикнул, но теперь коротко.       — Идиотская мелодия, — пробормотал Лютик, когда немного справился со своими эмоциями. На самом деле, она была тут ни при чем: он чувствовал себя таким дебилом, что было тошно от злости.       — А мне кажется, ничего. Только грустная, хоть ложись и помирай, — сказал Ламберт, почесав подбородок.       — Давайте тогда спою “Whoreson Prison Blues”, — усмехнулся Лютик, выпрямляясь. Чародейка заметила в его припухших от давления глазах слезы, но промолчала.       — Да, я ее и ждал, — ответил Эскель, сразу же повеселев. ***       Лютик устроил настоящее выступление, вскочив с земли, и пританцовывая под мелодию, он отбивал ритм ногами. Бард даже не заметил, как чародейка взмахом руки завязала на его груди веревки накидки, чтобы она не свалилась с плеч. Лютик крутился вокруг, как на сцене, и дважды чуть не свалился в воду. На последней ноте он похлопал сам себе и раскланялся в реверансе, снимая с головы воображаемую шляпу. Эскель не похлопал ему, держа в обеих руках по тарелке, только потряс ими. Ламберт молчал, наблюдая за импровизированной сценой с легкой усмешкой, так что подхватила аплодисменты только Йеннифэр, смеясь.       Лютик сел на землю, лицом к остальным, и взял у ведьмака из рук свою тарелку с остывшим завтраком, начав есть его прямо руками, завязывая разговор о чем-то. ***       — Что-то я боюсь идти обратно, — Лютик поежился, когда их импровизированный отряд громко возвращался к стенам замка.       — Если он кинется на тебя с кулаками, по крайней мере, умрешь смертью храбрых, в бою, — сыронизировал Эскель.       — Если он кинется на тебя с кулаками, то сам умрет смертью храбрых, — мрачно подвела итог Йеннифэр, вызвав неожиданный смех у всех троих.       — А как же твоя леди Удача? — спросил Ламберт, отсмеявшись.       — Понимаешь, удача дама такая. Иногда мне просто везет, а иногда мне везет на неприятности. Мне кажется, что тут второй случай, — поэтично протянул бард, перебирая струны, а потом повернулся к нему, продолжая идти спиной вперед.       — Если начнет махаться, бей по коленке, она у него больная, — сказал Эскель.       — Да я знаю… Ты, вообще, что за брат, советуешь мне, как лучше надавать по щам Геральту?       — Если честно, я бы на это с удовольствием посмотрел.       — У меня ни одного шанса из тысячи против него.       — Ага, ну да, а банки такие откуда на руках? Помереть помрешь, но люлей всыплешь, если захочется, — заметил Ламберт.       — Да я не умею драться! И не дрался никогда.       — Научим, — угрожающе протянул Эскель с улыбкой на лице, от которой Лютику стало не по себе. Он снова повернулся лицом вперед и чуть не споткнулся на ровном месте.       — Ладно, а какие планы на сегодня? На втором этаже дыра в перекрытии размером со стрыгу, может пора ее…? Или можем спуститься в лабораторию, там работы по уборке и инвентаризации — убейся, — Лютик так естественно сказал это во множественном числе, серьезно решив, что хочет призвать к работе над чем-то одним сразу всех.       — Сегодня надо бы оттащить мусор и поджечь его наконец, чтобы не валялся у входа, — сказал Ламберт.       — Понял. А потом в лабораторию? ***       Каким-то образом бард сумел затащить ведьмаков в лабораторию, и те даже не поняли, почему согласились. Наверное, потому что там действительно было много работы. Лютик не задумывался о том, что, возможно, Ламберт и Эскель просто хотели молчаливо поддержать его в этот день, он просто не рассматривал эту опцию, но все равно был до неприличия рад.       Лютик по нитке, почти ювелирно распутывал огромный колтун из недоверия и злости между чародейкой и ведьмаками и был уверен в своем успехе. Если не сегодня, то, может быть, через месяц? Через год? Через другой десяток лет? Ему было не важно до той поры, пока дело движется. Отсортировав испорченные и прогорклые ингредиенты от сносных, Ламберт повернулся к чародейке, как будто что-то вспомнив, и спросил, прерывая пустую болтовню Лютика:       — А ты почему с ласточкой не занимаешься?       — Она… – Йеннифер замялась, и барду это показалось столько же необычно в ее образе, сколько и снег летом. — Она не хочет пока. Не знаю, битва была всего две недели назад, я думаю, ей нужно время, чтобы немного прийти в себя. В любом случае, Геральт тренирует ее постоянно, так что время она зря не теряет.       — В смысле не хочет? — пробасил Ламберт, подобравшись. — Что это еще значит, что за девичьи капризы? Притащили ведьму, поселили под боком змею, а она не хочет? Ну я ей…       — Ламберт, остынь, — вмешался Лютик. — Она действительно должна немного прийти в себя. Это было сложно для нее.       — Сложно? Сложно для нее? А ничего, что мы тут, блять, на самом пороге глобального уничтожения? Шутки шутим что ли, сука?— взбесился Ламберт. — Ну я ей…       — Ламберт-ламберт-ламберт, — подлетел к нему бард, — не надо, давай, может, я сначала попробую? А потом ты, если не получится. Давай не будем так сразу пороть горячку, может ты прав, время не терпит, но давай не буде…       Ламберт стукнул кулаком по пустой полке так, что она переломилась пополам, и Лютик, вскрикнув, отшатнулся, но не для того, чтобы сдаться, а от испуга.       — Давай, ломай, мы же все починим, ебать, работы-то мало, делать нечего, — отозвался Эскель, не отрываясь от своих дел.       Ламберт цыкнул, желваки заходили под кожей. Йеннифэр открыла рот, чтобы прокомментировать “ведьму” или “змею”, но бард перевел на нее такой умоляющий взгляд огромных глаз, что она осеклась, пожевав щеки. Дальше они работали в напряженном молчании, и Лютик боялся даже открывать рот. Он перекинул лютню за спину, прекращая наигрывать, и присоединился к работе Ламберта. Тишину разбавил тяжелый вздох чародейки, и она, отряхнув руки, сказала тихо:       — Я пойду на кухню, перекушу что-нибудь…       — Ты же не завтракала! — внезапно вспомнил бард, поворачиваясь к ней.       — Не успела — зашла в зал в момент, когда ты выступал, и побежала за тобой.       — Мне так жаль! — Лютик почувствовал укол вины. В самом деле, он разразился потоком желчи и боли, прерывая правильный распорядок жизни в замке, хотя бард, на самом деле, был в нем единственным бесполезным гостем. — Давай я тебе что-нибудь принесу, ты не отвлекайся. Сиди-сиди, я сам, — с этими словами Лютик вылетел из лаборатории, поворачивая к лестнице.              Он зашел в пустую кухню и принялся рыскать по шкафам, спустился к погребу, нашел немного подсохший утренний хлеб. Лютик тихо насвистывал, опуская поджаренные кусочки хлеба на тарелку, аккуратно кладя на них твердый белый сыр, грибы. Тонко порезав найденный кусок засоленного мяса, он выложил его по краю тарелки, оценивая свою работу. Лютик очень долго принюхивался к мясу, крутя его со всех сторон, боясь, что это кусок монстра или что похуже — в Каэр Морхене таких сюрпризов было хоть отбавляй, — но он все же уверился, что это обычная свинина, попробовав кусочек. Отнеся оставшееся в погреб, он подхватил тарелку и уже собрался выйти из кухни, когда чуть не врезался в Геральта, тихо заходящего в помещение. Лютик так испугался, что сердце ушло в пятки, пропуская слишком много ударов за раз. Бард вмиг покрылся испариной, чуть не выронив тарелку из рук.       — Лютик…       — Йеннифэр ждет свой завтрак! — выпалил бард слишком поспешно и громко, и обойдя ведьмака по кругу, почти в танце, вылетел в коридор и понесся к лестнице со всех ног, боясь рассыпать содержимое тарелки.       Геральту в нос ударил кисло-сладкий запах страха, который почти никогда не появлялся у Лютика, когда ведьмак был рядом. Он по пальцам мог пересчитать моменты, когда Лютик был в ужасе — несмотря на то, что он постоянно ныл и кричал от страха, он почти никогда им не пах так за все те двадцать лет вместе. И он никогда не пах так, испугавшись Геральта. Ведьмак застыл в дверях, пытаясь привести мысли в порядок. ***       — Эскель, мне нужны уроки самозащиты, — крикнул бард, зайдя в лабораторию он громко хлопнул дверью.       — Что, испугался мяса на кухне? — ответил Эскель, не поворачиваясь, но сразу учуяв запах еды с тарелки.       — Нет, Геральта. Он так тихо подошел — я думал, что умру на месте. Успел убежать, — сказал Лютик, передавая тарелку в руки чародейки.       Бард забыл взять ей приборы, но она прекрасно поняла почему. Йеннифэр подняла свободную руку ладонью вверх, и в ней, засверкав, появилась красивая серебряная вилка со слишком острыми зубчиками.       — Фифа боится своего героя, я понял, — сказал Эскель. — Закончим тут, пойдем разбираться с мусором, и, так и быть, покажу тебе пару приемов. Они не спасут, но, если выиграют тебе пару секунд для побега, будет славно.       — Как-то не оптимистично, — буркнул Лютик, садясь на бочку и вытирая пот с лица.       — А ты чего хотел?       — Кстати, — подал голос Ламберт, — я думал, ты по женщинам. Ты только и делаешь, что рассказываешь о своих похождениях по княгиням, графиням и прочим дамам высшего общества. Враки?       — Я в большей степени по всем, — ответил Лютик неожиданно устало. — Единственное, краснолюдов и гномов не очень люблю, хотя, бывало конечно, но нет — не моя тема.       — Так ты поэтому ходишь такой холеный? Что, у тебя какая-то эльфийка на лице посидела, заразив вечной жизнью? — засмеялся Эскель, и гогот подхватили все, включая Лютика.       — Если какая-либо эльфийка и обладала подобной силой, то это была бы Йеннифэр, — выдал Лютик, содрогаясь от хохота, — а она у меня на лице еще никогда не сидела, хотя, если что, я к вашим услугам, миледи, — бард подмигнул, щелкнув пальцами.       — О-о, заткнись, — протянула чародейка, пережевывая сыр.