Кости

      Несколько дней Лютик пытался подловить Цири в момент, когда она будет одна, и это было чертовски сложно, потому что Геральт постоянно крутился рядом с ней, как коршун. А ведьмака бард, наоборот, старался избегать всеми силами. Он пытался не пересекаться с ним нигде, а каждый раз когда видел — отводил взгляд и убегал. Лютик даже на завтрак стал приходить либо раньше всех, либо позже всех. Он боялся до чертиков, и чувствовал, что Геральт в бешенстве. А жить хотелось. Очень хотелось. Поэтому, когда Лютик, в один из дней, обнаружил ласточку, отдыхающей в столовой, одну и с книгой, он чуть не запел. Подойдя погромче, чтобы она не напугалась, он сел за стол напротив нее.       — Добрый день, принцесса.       — Привет, Лютик.       — Слушай… Я мог бы сейчас начать издалека, о чем-то потрепаться подольше, рассказать поучительную историю из жизни, но ты — девочка умная и проницательная, читаешь меня, как открытую книгу. Прям как эту, — он кивнул на предмет у нее в руках. Цири подняла на него заинтересованный взгляд, — да. Я хотел просто сказать тебе, напомнить, может быть, что Йеннифэр очень ждет, когда ты разрешишь ей позаниматься с тобой.       — Я не… — Цири поморщилась, отводя взгляд обратно на книгу, силясь найти нужную строчку, — я не знаю, Лютик, извини.       — Не извиняйся, я все понимаю! Ты ей не доверяешь больше, да? Ты обижена?       — Да, — сухо ответила девочка.       — Из-за того, что она обманула тебя?       — Лютик, она… не просто обманула. Она заставила меня думать, что Геральт в опасности, и повела меня… туда. Я ей так доверилась.       — Я понял, я услышал тебя, — бард приободрился от того, что ласточка, внезапно, не послала его к чертям, ударив книгой по лбу, к чему он был заранее готов, — ведь Геральт твоя единственная семья теперь. И на тот момент ты почувствовала, что Йеннифэр тоже, ты открыла сердце.       — Как ты… — Цири снова подняла на него взгляд, в этот раз удивленный.       — Я поэт, Цири, это моя профессия — пытаться понимать души. Я абсолютно уважаю твои чувства и считаю, что они обоснованы. И я уверен, что это не глупые капризы, как говорит Ламберт. Я просто пришел сказать одно.       — Ты сказал уже десять, — усмехнулась девочка.       Лютик улыбнулся в ответ, но вдруг снова посерьезнел, набрав в грудь воздуха.       — Если я не прав, поправь меня. Как я понял, эта… Баба Яга залезла к тебе в голову, обманув. Покопалась в твоих мыслях, воспоминаниях. Заставила делать ужасные вещи. Я не знаю, слышал только от Йеннифэр, про тебя не имею понятия. Просто предполагаю. Она манипулировала тобой. И… точно тоже самое она сделала с Йеннифэр. Манипулировала ей, резанув по самой болючей ране, — Лютик чуть выгнул брови, неотрывно смотря на девочку, поджав губы.       Он молился всем силам природы, чтобы она услышала то, что он говорит. Ласточка помолчала, не отводя взгляд от лица напротив, пожевала внутреннюю сторону щеки, нахмурившись, и очень тихо, медленно закрыла книгу.       — Я не знаю, — сдалась она, — может быть, но не сегодня.       — Я напоминаю, что не пришел тебя уговаривать или, боги упаси, заставлять. Просто поделился мыслью, большего не смею. Йеннифэр при любом раскладе будет ждать, сколько потребуется. День, два или месяц. Она уже любит тебя и очень грустит, и ей совестно.       Цири подобралась на этих словах и аккуратно встала из-за стола, хмуря брови. Она вопросительно кивнула в сторону лестницы в лабораторию, и Лютик только согласно моргнул в ответ, боясь вздохнуть или пошевелиться. Ему казалось, что он снова стоит на тех столбах, еле держа равновесие.       — Я, наверное, пойду поговорю с ней. Может быть. Или просто посмотрю на нее, — сказала девочка, разворачиваясь и уходя.       Лютик устало прикрыл глаза, согнувшись. Он чувствовал, что будто потратил все свои силы этим простым не долгим разговором, и, ссутулившись, уставился в пол, глубоко дыша. Нужно было поспать… определенно, нужно было поспать.       — Что ты делаешь? — проговорили басом из-за спины, но Лютик не дернулся, застыв. Он вмиг почувствовал ледяную, но обжигающую волну страха, затекшую за шиворот, и медленно выпрямился, поднимаясь из-за стола и поворачиваясь на звук.       — Пыт… Да ты все сам понял, — сказал бард устало, — хотел высказать свое видение ситуации. Йеннифэр очень плохо, и я…       — Это не твое дело, — осадил его ведьмак, рыкнув.       Его не то, чтобы взбесило то, что говорил Лютик. В принципе, несмотря на то что он подслушал только самый конец разговора, бард говорил правильные вещи. Но то, что он… Как он это сделал. Так, как будто это была его работа. Будто он имеет право. Будто он лучше Геральта справляется с его родительскими обязанностями?       Подкрался к Цири, подгадав, когда ведьмак отлучится буквально на час, и за спиной у всех устроил какой-то непрошенный сеанс психотерапии.       Лютику стало еще страшнее, чем было. Он опустил взгляд, при этом выпрямив спину и уперев кулаки в талию как-то понуро и устало, но все равно напряженно. Ужас разливался по телу, хотелось кричать и бежать. Геральт снова почувствовал этот запах ужаса, нарастающий с каждой секундой его молчания.       Вдруг Лютика прошило осознание. Как вдохновение, как озарение, как нужная рифма в непростом по ритму стихе.       Если Геральт и сделает что-то — он его не убьет.       Если прогонит, то не впервой, и, к тому же Лютик и сам думал свалить подальше буквально сразу после битвы.       Если он еще этого не сделал, то это что-то уже значит.       А главное: чему быть, тому не миновать.       И не важно, подбирает он слова, не подбирает, избегает и шарахается или нет. Лютик тихо засмеялся, поднял голову и спокойно посмотрел в глаза ведьмака.       — Пошел ты нахуй, Геральт. Чтоб у тебя ебальник отсох и глаза выкатились.       Ведьмак опешил, сам не понимая, что сейчас услышал. Он даже растерял свою злость от шока. Если бы он чуть меньше контролировал свое лицо, то, наверное, сейчас у него отвисла бы челюсть.       — Я люблю тебя, но катись ты к черту со своей хуйней. Втираешь мне дичь какую-то. Слов мало, смысла в них — еще меньше.       — Лютик, что ты несешь? — ведьмак почувствовал, как запах страха выветривается, и фигура барда расслабляется. Запах гнева и… веселья? Счастья?       — Я думал, что сказал тебе все тогда в столовой. Но я не сказал и четверти, даже ни сотой доли. "Лютик, мне нужна твоя помощь" — на, ешь, бери, кушай, держи. Я тут, я готов помочь, я помогаю. Из любви и верности. "Мне жаль, Лютик" — я тебя прощаю за все. И за то, что ты мудак, и за то, что ты еблан, и за то, что ты истеричная сука. Если ты еще не расслышал, повторяю: я люблю тебя. И люблю Йеннифэр, и Цири, и Ламберта, и Эскеля, и всех твоих братьев, и твоего отца, и твою лошадь. И твой дом. И твоего монстра. Умру за вас. Прыгну — если попросите. Побегу — если поманите. Поцелую — если захотите. Каждого — с чувством. Спросишь: "Ты с ума сошел?". Отвечаю: да. Кукухой поехал. Шарики за ролики. Крышу снесло. Спросишь: "Что ты несешь?". Правду. И любовь. И верность. И обожание. И дружбу. И свет. Что есть, то и несу. Думаешь, обманешь меня? Пытаешься показаться злым, плохим? Пытаешься заставить меня чувствовать страх? Мне страшно. Но сердце я твое вижу, и оно огромное и горящее. Немного гнилое, но я понимаю это и люблю. Хочешь оттолкнуть? Оттолкни. Можешь ударить. Ты уже бил. Бил словами, но и кулаками тоже бил. Помнишь нашу первую встречу? Я еле дышал. Ударь еще сейчас, если тебе станет легче. Я тебе руки вымою, и ноги — если ногами будешь бить. Прощу еще раз. И через десять раз прощу. Скажешь, что я смертный? Что я умру, ко мне нельзя привязываться? Во-первых, уже поздно. Во-вторых, попроси — и я проживу и сотню, и две, и три. Просто на упрямстве и любви. Понял? Видишь? Протри свои красивые, золотые, медовые глаза, яркие, как солнечный свет, теплые, как горячий ромашковый чай. Сожми кулаки свои святые. Мне поцелуев не надо, если кулаки чешутся. Накричи на меня опять, если легче станет, и прогони, и скажи, что все беды из-за меня. Хочешь переложить на меня свою боль? Перекладывай. Мои руки здесь, они теплые и ждущие. Я тебя по-особенному люблю, навсегда, и все, что с тобой связано. И мне ответной любви не нужно, если ее нет. Если есть только ненависть — мне она тоже мила. Потому что я тебя люблю не из обладания. Любил, люблю и буду любить. И сейчас особенно.              Лютик смотрел на него так честно и прямо, что ведьмаку хотелось умереть. Бард стоял твердо, смотрел в нечитаемое лицо Геральта несколько секунд и повернулся спиной, уходя. Лютик чувствовал себя сейчас абсолютно всесильным, почти богом.       Зайдя в свою комнату, он наконец расслабился, снимая плащ, и лег на кровать, укрываясь одеялом. На сердце было впервые за долгое время спокойно, и он, закрыв глаза и удобно перевернувшись на бок, действительно заснул. ***       Через час его сон прервал скрип двери и Лютик был в какой-то степени этому благодарен.       Несмотря на то, что он засыпал с хорошим настроением и без тревоги, ему все равно приснился кошмар. Не слишком пугающий, но неприятный.       Лютик проморгался, почувствовав, что на щеке засохла слюна, которую он начал оттирать рукой, и поднял взгляд, чтобы посмотреть в сторону двери. Там стоял ведьмак с бутылкой и двумя стаканами.       Что ж, ими тоже можно убить.       — Геральт, если ты пришел меня прирезать, сделай это быстро, я хочу спать, — беззлобно соврал Лютик, садясь на кровати.       В ответ Геральт лишь хмыкнул и прошел внутрь, пододвигая старый скрипучий стул. Он сел, поставил стаканы на пол, открыл бутылку.       — Хотел бы убить — давно бы уже это сделал, сам знаешь.       — Сам знаю, — отозвался бард, разминая шею.       — Мне жаль. Не так. Прости меня, Лютик, — тихо сказал Геральт, не смотря на него. Он опустил пробку на пол и поднял стакан, чтобы наполнить его.       — Я тебя за все прощаю, — твердо сказал бард, наблюдая за тем, как жидкость наполняет первый стакан. — Пьем посреди бела дня? Мое уважение. Как в старые добрые.       — И по поводу того, что ты сказал… — ведьмак сделал паузу, которую сразу прервал бард.       — Геральт, я так много всего сказал и сделал, давай чуть конкретнее. Я, конечно, научился читать твои мысли за эти годы, но сейчас не очень понимаю.       Геральт остановился, передавая Лютику первый стакан и посмотрел куда-то сквозь него. Потом он поднял второй стакан с пола и наполнил его тоже. А действительно, о чем он конкретно? Все, что сказал Лютик, было просто словами, чувствами, их невозможно было потрогать и определить их существование. Все это были мысли. Это как будто все было ненастоящим, так о чем он? Геральт задумался, прокручивая в голове последние дни, и мысленно зацепился за действие, которое точно можно было почувствовать, осознать и подтвердить.       — Поцелуй, — просто и без заминки сказал Геральт. — Хорошо целуешься, мне понравилось. Не скажу, что ожидал его или хотел, но это было не ужасно.       — Ну наконец-то! Все ждал, когда ты что-нибудь скажешь по этому поводу, — радостно сказал Лютик, пригубив напиток. — Вино?       — Белое сухое.       — Прекрасно, — бард сделал еще один большой глоток и прикрыл глаза.       — Я бы хотел. Я бы хотел стать тебе другом. И ты сейчас ответишь, что мы дружим уже третий десяток, но стой. Ты дружишь со мной, а я тебе другом не был никогда. Давай я стану тебе другом? — Геральт сделал глоток и опустил бутылку на пол.       — Давай! — оживился Лютик, улыбнувшись. — Я был бы этому очень рад и благодарен.       — Я был очень зол все эти дни и сам не понимаю — на что конкретно.       — Мы сейчас в такой ситуации, что это вполне логично. Я не про нас конкретно, я про мир в целом. Тут не то, что злиться, эмоций не хватит, чтобы описать.       — Именно.       — Я стараюсь, как могу, разряжать обстановку, но как ее разрядить, когда вселенское уничтожение наступает на пятки? И единственная надежда — это маленькая девочка. Мне так ее жаль, что все свалилось на ее хрупкие плечи, а она даже сама еще не может до конца осознать происходящее. Старается, как может, но и сама не знает, что должна сделать. Она не заслужила этого, ей бы балы, догонялки со сверстниками, платья шуршащие… Эх.       — Ты хороший человек, Лютик, — сказал ведьмак так, будто в этих словах на самом деле намного больше, — надоедливый, как черт, и...       — Ну все, не порть такие светлые слова, я их хочу сохранить в своем сердце чистыми. Спасибо. И я не согласен — я делал много чего плохого.       — Ну, ты мне даже в подметки не годишься в этом плане, — усмехнулся Геральт.       — Согласен, и все же.       — И все же — спасибо, что ты рядом.       — Я только рад.       Они помолчали, не смотря друг на друга, и тихо осушили стаканы. Неожиданно первым заговорил Геральт.       — Ты признался мне в любви пять раз.       — Больше! — засмеялся Лютик, чуть не подавившись напитком.       — Я не про баллады или действия, я про конкретные однозначные признания.       — Все равно больше, — бард изогнул брови, подняв глаза к потолку.       — Хорошо, я не считал. Тебя не смущает… хм, примерно всё?       — Геральт, меня настолько это не смущает, что я готов показать тебе это прямо здесь, на кровати, сейчас.       — Флиртуешь, — отрезал Геральт, усмехнувшись.       — Спасибо, что заметил, после стольких-то лет, — пропел Лютик, и ведьмак рассмеялся, — не отказывайся.       — Я еще не отказывался. Но, — ведьмак поднял на него взгляд, — и не соглашался. Я не особенно по мужчинам.       — Я был бы у тебя первым, и ты бы забыл всех девушек, что когда-либо лежали с тобой рядом, поверь, — сказал бард так развязно и нагло, что Геральт вздрогнул.       — Ну, нет, — ответил ему ведьмак, — не был бы.       — Что? — Лютик впервые за это время округлил от удивления глаза, и его лицо так вытянулось, что Геральту снова захотелось рассмеяться.       — Мне почти сотня, если ты забыл.       — И все же, я наблюдал за тобой. Ты даже не посмотрел на меня, когда я разделся перед тобой на реке, подсушенный от скудной тюремной еды.       — Кстати, неплохие мышцы. Так усиленно прячешь их за этими твоими, — он махнул рукой с вином в круглом жесте, — щегольскими тряпками, а мог бы лучше меч взять в руки и помочь мне хоть раз.       — Геральт, я с удовольствием возьму твой меч в руки и помогу те…       — Прекращай, — поморщился Геральт беззлобно.       — Что? У меня в комнате у кровати любовь всей моей жизни. И не таких строптивых уламывал, не веришь?       — Верю, — со смешком ответил Геральт, подливая им вино.       Он не заметил как и почему, но улыбка почти не сходила с его лица, натягивая непривыкшие к этому скулы. Ведьмак, конечно, смеялся и усмехался, и каждый, кто знал его, подтвердит, что он был тем еще саркастичным ублюдком, и все же он не привык так долго улыбаться за раз. Лютик поднялся, положив пустую чашку на кровать, и твердо встал на ноги. Геральт сам не понял почему, но отзеркалил его движение.       Лютик подошел к нему, схватился за черную, выцветшую в сероватый цвет, рубашку и натянул ткань на кулаки, смотря на медальон. Геральт поднял руки, но остановил их в воздухе по обе стороны от плеч Лютика. Почему тот казался таким, как будто был на голову ниже и по-девичьи тонким, когда на самом деле даже не должен был поднимать взгляда, чтобы заглянуть Геральту в глаза?       Почему он, однако, все равно всегда смотрел на него снизу вверх, казался меньше специально?       Сейчас Лютик стоял напротив него, заслоняя широкими плечами. Бард сделал шаг вперед, не убирая рук, и Геральт поддался этому странному вальсу, чувствуя, как прижимается спиной к стене рядом с окном.       — Тебе понравилось, когда я прижал тебя к стене? — прошептал Лютик, подняв взгляд глаза в глаза, и ведьмак увидел в расширенных (от вина?) зрачках свое отражение, вокруг которых, тонкой полоской синего, сверкала радужка.       — Мне на секунду показалось, что ты меня приподнял над полом.       — Тебе понравилось, когда я поцеловал тебя горячо и пьяно? Понравилось. Ты ответил на поцелуй. Ты сдался мне.       — Ты звучишь угрожающе.       — Тебе нравится это? Нравится, когда я кажусь взрослее, мужественнее, шире, выше, чем раньше? — бард прижал его ногой, ставя ее между бедер ведьмака, уперевшись коленкой в стену. Геральт неожиданно засмеялся, запрокинув голову.       — Так ты целовать меня собрался или бить?       — И то, и другое, может быть, одновременно?       — Давай и то, и другое, а я решу, что мне понравится больше.       Лютик только и ждал согласия. Он приблизился, мягко касаясь губами губ ведьмака, наклонив голову вправо. Ткань под кулаками захрустела, когда Геральт легко и уверенно ответил, нырнув руками под руки барда, заставляя отцепиться от рубашки, и взял его за лицо, наклоняя сильнее, чтобы перехватить поцелуй. Они долго целовались, не двигаясь. Геральт не привык так много времени уделять поцелуям, желая переходить к дальнейшим действиям, но сейчас он чувствовал что-то хрупкое под угрожающей бравадой Лютика, и не мог разобрать этого. Пока, порывисто вдохнув, не ощутил на губах соленый привкус и характерный запах.       — Лютик… — ведьмак отстранился и хрипло спросил, — ты плачешь? — он отстранил его от себя и увидел закрытые и мокрые глаза барда, раскрасневшиеся щеки и нос, и подрагивающие губы.       Лютик убрал колено от стены, крепко вставая на обе ноги, и не силился открыть глаза. Геральт провел левой рукой по плечу барда, обнимая, а правой рукой обхватил за затылок, кладя его голову себе на плечо. Лютик, все это время держащийся за его бока, там, где заканчиваются ребра, скользнул руками за спину Геральта, обнимая.       — Сейчас, секунду, я приду в себя и сделаю все, что ты захочешь, — сказал он тихо, не позволяя себе всхлипнуть.       Ведьмак посмотрел на потолок, запрокинув голову и легко провел рукой по его волосам, лежащим у него на плече.       — А сам чего хочешь? — неожиданно уверенно спросил ведьмак.       — Хочу следовать за тобой, помогать тебе, петь тебе у костра… — ответил Лютик, едва услышав вопрос, не сомневаясь.       — Ты не понял вопроса. Чего ты хочешь от меня?       — Хочу, чтобы ты меня не прогонял, — жалобно сказал Лютик, не двигаясь.       — Ты не понял вопроса.       Лютик замолчал, не зная, что сказать. Растерял все свое красноречие и мысли.       — Хочу… нет.       — Скажи.       — Не скажу. Сейчас, дай я немного подумаю.       — Думать перед тем, как сказать? Что-то новое, ты не заболел?       — Заболел, — честно ответил Лютик и завыл, не совладав со слезами, содрогаясь.       — Давай так, — начал ведьмак тихо, — я тебя не прогоню, раз ты просишь.       — Прошу, — сказал Лютик сквозь всхлипы и вой, — я не знаю, что хочу для себя. Хочу, чтобы все были счастливы и облегчить их боль. Хочу петь, шутить и помогать. Хочу следовать по пятам и надоедать. Что хочу в ответ — не знаю. Знаю! Хочу, чтобы ты нашел масло, чтобы ты…       — Лютик.       — Понял, дай подумаю, не уходи.       Геральт аккуратно отстранил его от себя, наклоняясь к бутылке вина. Взяв с кровати пустой стакан Лютика он наполнил его. Бард в это время утирал слезы руками, хлопая себя по щекам, чтобы перестать плакать. Геральт подал ему стакан, и тот, почти не открывая глаза, на ощупь его принял, устало оседая на кровать, и сделал большой глоток, чуть не закашлявшись. Ведьмак сел рядом с ним, наполняя свой стакан. Он не мог отделаться от жужжащей и бьющей в темечко мысли: “Геральт, ты мудак. Ты мудак, Геральт. Мудак.”       Лютик подтянул к себе правую ногу и оперся на нее лбом, крутя стакан между ладоней. Геральт невольно засмотрелся на него — сейчас, сидя на кровати, пребывая глубоко в своих мыслях и невольно хмурясь, в этой белой рубашке с кружевами, с босыми ногами, он выглядел невероятно органично в своей задумчивости. В голове ведьмака пронеслось: “Поэт. Так выглядят поэты.”       — Я не знаю, чего я хочу, — наконец сказал Лютик после раздумий.       — Да ты травмирован больше, чем кто-либо, — усмехнулся Геральт, отпил вина и качнул головой.       — Я придумаю обязательно, но сейчас — ни одной мысли в голове. Знаю только то, что хочу тебя, не только в плане… — бард переложил стакан в одну руку, а второй провел в воздухе над кроватью изящным жестом с поднятым запястьем, словно он дирижирует, — а в целом. Не в том, чтобы ты не был с кем-то другим: с дочерью, с братьями, а в том, чтобы не был не со мной. Чтобы стал со мной немного дружелюбнее и мягче, но не настолько, чтобы растерять свой особенный шарм неприступного подонка. Но это не то, о чем ты спрашиваешь, да?       — Нет, это именно то, о чем я спрашиваю, на самом деле.       Лютик вскинулся, посмотрел на Геральта красными после слез глазами, и ведьмак в очередной раз осознал, какие они огромные. Лютик свел брови к носу вверх умоляющим выражением и поджал губы, немного вытянувшись в лице.       — Правда? — спросил Лютик тихо, и тут же добавил: — Но это не то, что ты можешь мне дать, да?       — Ну, — ведьмак поморщился, переводя взгляд к окну, — я могу попробовать, так? Я не могу обещать, но могу попробовать.       — Ты разобьешь мне сердце.       Геральт усмехнулся, поднося стакан к губам, и в самое вино ответил:       — Или ты разобьешь его мне, в самом деле.       Лютик растянул губы в усмешке, выпрямлил ногу и поставил ее на пол.       — Приходи ко мне вечером спать. Просто спать, ты же не готов к чему-то больше. Кровать большая, да и не в первый раз нам делить постель. Сколько мы ночей проспали в маленьких комнатушках вместе, когда было слишком холодно, чтобы спать на полу — не сосчитать.       — Я не говорил, что я не готов, — уклончиво ответил ведьмак, встав с кровати он поднял с пола пустую бутылку, — но я приду.              Лютик тоже встал, снимая свой жилет и плащ со стула и одеваясь. Они вышли из комнаты и пошли в разные стороны. Геральт — искать Цири, Лютик — навязаться Ламберту и Эскелю.