Кости

      — Вы не пришли на ужин! — сказал Лютик, заходя в лабораторию, где над куском монстра стояли очень мрачные Весемир, Геральт и Йеннифэр. — Так что ужин пришел к вам, — бард подошел к ним с подносом, (где он откопал поднос?) на котором стояли три тарелки еды.       — Заработались, — тихо сказал Геральт, не поднимая взгляд.       — Что, уже выяснили, что это и откуда? Название придумали? Я бы предложил “Уайтер”, ну… потому что он белый, и все такое. Как фамилия, только имя монстра, по-моему, поэтично, и много рифм сразу, это не то, что рифмовать “Ведьмак”, не так-то прост…       — Мы не знаем, что это, — устало сказал Весемир, забирая с подноса тарелку и ложку.       — И это плохо, — добавила чародейка, с благодарным кивком принимая тарелку.       Лютик поставил поднос на стеллаж и ткнул последнюю тарелку Геральту в руки, чтобы он, наконец, отвлекся от мыслей.       — Почему эта тварь не боится огня? — сказал бард, бесцеремонно стащив у Геральта из тарелки кусочек картошки и подкинул его вверх, хватая ртом.       Ведьмак поднял на него недобрый взгляд.       — Кожа. Очень твердая, но эластичная, — ответил Геральт, — если раньше монстры были просто мутировавшей версией себя, то это…       — Что-то новое, — закончил за него Лютик, сразу растеряв все веселье и переводя взгляд на стол, с кусками трупа, — и слишком близко к Каэр Морхену. Они не должны, не знаю, бояться ведьмаков? По запаху? Или что у вас там… по отпугивающему взгляду? Геральт бы точно мог пришибить несколько только своими бровями.       В ответ была только тишина, разбавленная стуком ложек о тарелки.       — Ладно, принесу вам что-нибудь выпить лучше… — сказал Лютик и ушел.       Весемир повел носом, переводя взгляд на его удаляющуюся спину, после этого быстро посмотрев на Геральта, но промолчав доел и вернулся к работе. ***       Через час Лютик принес им два кувшина горячего компота из сухофруктов и тут же ушел, потому что чувствовал, что ничем не может помочь. Изучать нового монстра — это почти как переводить текст с незнакомого языка. Лютик занимался таким в институте и даже взял себе факультатив, и он знал, что однажды все равно находишь закономерности, начинаешь понимать, какие слова являются какими частями речи, знал, что есть определенные методы, помогающие в этом непростом деле… Но также он и знал, что на это уходят не то, что многие дни — многие месяцы работы. А еще ему было чертовски, до белых щек и синих губ, страшно. Бравый отряд сверхсильной нечисти в получасе ходьбы от Каэр Морхена? Можно прямо сейчас ложиться и помирать от таких новостей.       Желая разбавить это ощущение ужаса в груди, он нашел Эскеля, чтобы вытащить его на улицу в предзакатные лучи и попросить дать ему еще несколько уроков самообороны. Получалось из рук вон плохо, и ведьмак постоянно ему припоминал, что тот не умеет пользоваться ни одной мышцей в теле.       — Тебе зачем руки, блять? Ты мне скажи, тебе зачем руки? Дрочить?       — Играть на лютне? — жалобно ответил Лютик, уворачиваясь от не очень быстрого, но тяжелого удара.       — Скачешь ногами туда, и сюда, как ебучий заяц! А блок хоть один поставить? А?       — Мне страшно, вдруг будет больно… — признался бард, отпрыгивая от удара и заваливаясь на спину, прямо в снег.       — Будет конечно! — взревел Эскель, остановившись и выбросив руки в жесте к небу. — В том то и смысл, чтобы было больно готовой к этому руке, а не челюсти или носу!       — А что, если мои руки не готовы? — прошептал Лютик, однако же, упорно вставая из сугроба, отряхиваясь, и становясь напротив снова.       — Тогда тебе пора попрощаться с ровным носом! — Эскель снова занес кулак, и сделал это так внезапно и сбоку, что отскочить Лютик не успел. Пришлось действительно поднять руки и закрыть ими себя. От этого импульса удара он снова свалился в снег. — Ну вот, блять, именно так! Только руки нормально держи. Как я показывал.       Лютик отплевался от снега, смешанного с землей, и снова встал. Как ни странно, на нем еще не было ни одного синяка или ссадины, только он был весь мокрый от растаявшего на одежде снега, но его разошедшееся жаром тело от постоянного движения этого не замечало. Вот, что значит ведьмак — профессионал. Надо будет — и прибьет его, не оставив ни одной гематомы. Почему-то от этой мысли стало весело и легко, хотя, казалось бы…       — Ладно, давай еще раз, — сказал Лютик уверенно, поднимая руки… надеясь, что поставил их правильно.       Эскель ударил еще раз, и Лютик с удивлением почти машинально выставил предплечье, которое даже почти не отозвалось болью.       — Сволочь ты такая, и во всём прав, действительно же, почти не больно…       — Ну! — рыкнул Эскель, продолжая серию увесистых, но не болючих ударов, постепенно ускоряясь.       — Слушай, — начал говорить бард, когда совсем привык к своим движениям, выговаривая слова между отраженных ударов, — почему ты так плохо бинтуешься? Вы все. Вообще. Поверх одежды. Не зашиваетесь. Стыд. Позор. Тебя перебинтовать нормально? Я вон Геральта красиво. Подлатал. Не то. Что ты.       — А ты откуда умеешь? — спросил Эскель легко, так, как будто все эти удары даже немного не затрудняют его. Вообще-то, так оно и было.       — Двадцать лет. Путешествий. С твоим братиком, у которого шило в жопе. Я уже и вдоль. И поперек его зашивал. И бинтовал, и настойки. Ему варил, и травы. Собирал. Ай, ну, не так сильно, ай!       — Это не сильно. Двадцать лет… иногда я забываю, что твоей смазливой девичьей мордашке не двадцать пять.       — Эй! Бьешь больнее. Кулаков. Она не смазливая и не девичья! Аристократичная, я бы сказал, но… АЙ! Ну АЙ, всё!       — Получай аристократичные тумаки тогда, — сказал Эскель и неожиданно сбил его с ног быстрым движением ноги. — На руки напрягся, про ноги сразу забыл. Координация где?       Лютик упал в снег с громким вскриком, и понял, что, кажется, напоролся рукой на какую-то ветку. Кожи не порвал, но ссадина останется, эх… Бард приподнялся на локтях и понял, что вымок весь насквозь. К горячему телу липла холодная ткань, и если перестать двигаться на секунду — он просто замерзнет и заболеет. Подняв руку в примирительном жесте, он начал подниматься.       — Ладно, я, наверное, уже всё. Спасибо, Эскель, мне, правда, очень приятно.       — Избить Лютика? Приятное развлечение на вечер, хорошо ко сну. А почему Геральта не просишь?       — Да он занят в лаборатории сейчас. Во все остальные дни занят Цири. Не хочу отвлекать, он устает тренировать ласточку, тем более, характер у нее не балуйся, — ответил Лютик, поднявшись и отряхивая одежду от снега.       Спасибо зиме — на рубашке почти совсем не было никакой грязи.       — Да, — протянул ведьмак, усмехнувшись, — характер тот еще. Девчонка крепче стали, только руку протянул — уже пальцы сломал.       — Точнее и не скажешь, — кивнул Лютик, поднял с земли плащ, накинул на продрогшие плечи и пошел в замок. — Хочешь компот из сухофруктов?       — Сухофрукты?       — Откопал у вас в погребе. Чего там только не найти, на самом деле. Но не волнуйся, я убедился, что они в порядке. Пересохли слишком сильно, чтобы просто так их жевать, а вот для компота самое то. Будешь? Горячий сделаю.       — Да, — пожал плечами Эскель, направляясь за ним.       Кухня встретила их натопленым жаром, и Лютик почти простонал, снимая с себя мокрую одежду, раздеваясь по пояс.       — И все же, — сказал Эскель, садясь за небольшой кухонный стол, наблюдая, как Лютик слишком нежно порхает руками в приготовлении напитка, — откуда такая гора мышц? Ты же изнеженная знать, музыкант, поэт, всё такое. А тебе меч дать — сам порубишь кого угодно, только и гляди салат собирать.       — Да не знаю, — отмахнулся бард, ставя воду на огонь, — всегда таким был. Никогда не задавался этим вопросом, но когда вы с Ламбертом тогда спросили меня, я все же попытался найти какое-то объяснение, хотя опять же, для меня в моем теле нет ничего удивительного. Я много путешествую, и когда был с Геральтом, и когда не был — мы же часто расставались, например, на зиму. И на дольше расставались. Приходилось и на земле спать, и на сене. Бегаю постоянно, только и делаю, что хожу пешком, машу руками, вот, даже сейчас, — бард обратил внимание на свои жестикулирующие руки, — трахаюсь постоянно, сладкое не люблю, хотя, вообще, положено мне по роду… Не знаю, приторно во рту, хочется запить сразу чем-то, понимаешь? Не сказал бы, что я прям уж и гора мышц. Ну суховат малость, а что делать, за Геральтом побегаешь и не так высохнешь, у меня же на нервной почве пропадает всякий аппетит, а с Геральтом вся жизнь — нервная почва, — Эскель усмехнулся на последнее замечание, покачав головой. — Короче, ничего удивительного.       — Только и делаешь вид, что в тебе росту полтора метра и весу пятьдесят килограмм, а сам размером с Геральта и широкий, как стена. Как ты создаешь это впечатление маленького мальчика-подростка?       — Э-э… — растерялся Лютик, помешивая высыпанные в воду сухофрукты. — А я создаю такое впечатление? Не знаю, может, потому что так себя и ощущаю?       — Ну дурак, — усмехнулся ведьмак, поднимая брови, — взял бы меч, было бы больше пользы.       — Ну, я ношу кинжал в сапоге… Что? Серебряный, на всякий пожарный. Еще один в подкладке плаща, обычный. И еще один в шляпе, когда есть шляпа. Обычно еще по одному в рукаве. Что смотришь? Для кинжала науки не надо, достал, полоснул и беги себе, знай только, ноги переставлять. Я бы показал тебе их, своих красавчиков, да только у меня все при обыске в Оксенфурте забрали, с головы до ног осмотрели и даже… Не важно, — прервал себя Лютик, помешивая компот.       — То-то у тебя взгляд местами такой недобрый и тяжелый, это от того, что ты кинжал в рукаве припрятал, ну мерзавец! — смеялся Эскель, хлопнув ладонью по столу так, что предметы на нем подлетели в воздух на секунду.       — Да ничего я не припрятал! Говорю же, все забрали…       — А что за “даже”? — Эскель выстрелил взглядом и как-то сразу помрачнел.       Бард поднял взгляд, встречаясь с этими странными желто-синими глазами. Лютик вздохнул и ответил.       — Ничего, случайно сказал.       — Кто тебя так пиздеть научил? — сощурился ведьмак.       — Эй! — чуть не подлетел на месте Лютик, выпуская из рук ложку. — А как ты понял?       — Не знаю. Уловил. Контролируешь сердцебиение, да? И температуру тела. И лицо. Серьезный шпионский навык.       — Ты…       — Ты никогда не говоришь просто так и случайно, — пожал плечами ведьмак, прикрывая глаза.       — Да ебаная хуета, — выругался бард, поднимая ложку и опуская ее в напиток. — Пиздец, свой же язык собственный враг. Я не удивлюсь, если и мысли начнете читать лучше чародеев…       — А ты что, и чародеев обманывать умеешь?       — Так, — серьезно посмотрел на него Лютик, стукнув ладонью по столу, — давай прекращать допрос бедного музыканта, слабого сердцем.       — Прекратим, — в тон ему сказал ведьмак, — когда скажешь, что за “даже”.       Лютик закусил щеки и сразу отпустил их, под кожей заходили желваки, нахмурил брови и поднял на него серьезный взгляд.       — Помнишь песню “И выеби, и отсоси, и выкини ключи”? Твоя любимая. На реальных событиях.       — Что? — лицо ведьмака вытянулось.       — Ну, не настолько. Лицо попроще. Я вовремя успел как следует проблеваться и как бы между делом сообщил, что у меня недержание от алкоголя и застарелый, недолеченный колдуньей сифилис. Все желание сразу пропало, так что меня просто кинули за решетку, а я только и рад. Слава богу, пизжу я, как вы выражаетесь, как дышу, у этого придурка даже сомнений не возникло. Такая вот девичья мордашка и фифа, а что делать? Тяготы жизни. Похуй, если честно.       — А у тебя не было… у людей часто такое. Психологической травмы?       — Эскель, — тут уже засмеялся Лютик, — я тебя умоляю, вся моя жизнь — это сплошная психологическая травма, и первая произошла тогда, когда я родился. Останавливаться на одной из них было бы как минимум не уважительно ко всем остальным! А как же отец? А неразделенная любовь? Даже начинать не буду. Списочек внушительный, нельзя просто так взять и травмироваться от чего-то попроще, знаешь, надо из уважения к себе расставлять приоритеты. Кстати, компотик-то готов! — бард убрал кастрюлю с компотом с огня, разливая напиток прямо по стаканам, и протянул один ведьмаку, который, кажется, о чем-то задумался.       — А ты… крепче, чем кажешься, — наконец выдавил Эскель, поднося напиток к губам. Горячий, душный, пахучий, сладкий, прямо как… надо. Прямо как то, что необходимо после захода мокрого зимнего солнца.       — Наоборот, я хрупче хрусталя, просто имею невероятное свойство склеиваться обратно. За это и выпьем! — он стукнул своей чашкой по чашке Эскеля, перегнувшись через стол. ***       Лютик вернулся в комнату уже за полночь, потому что в кухонной беседе, как только компот кончился, в ход пошло вино, и они сидели, обсуждая все на свете. Лютик пытался вытащить из ведьмака истории о его приключениях, и тот, нехотя, но поддавался расспросам.       Рубашка и жилет высохли, сдавшись жару камина, а сапоги, согретые у огня, прекрасно сохраняли жаркую сухость. В крови играло вино, хотелось быстрее вернуться в комнату и лечь спать, но, только выйдя в холодный каменный коридор, бард вынужден был закутаться в плащ и прибавить шагу на ватных, расслабленных ногах. Лютик почти добежал до комнаты, обнимая себя руками, и открыл дверь, понимая, что стояла кромешная темнота. Ни намека на слабое лунное свечение из окна, ни зажженной свечи. На ощупь Лютик подобрался к столу и не с первой попытки зажег свечу, чтобы случайно не свалиться и не наткнуться ни на что в таком мраке. Он увидел спину ведьмака, лежащего на кровати и, кажется, мирно спящего, и от этого вида у барда сердце сжалось в груди и подкосились ноги. Лютик остановил себя от позорного падения, вцепившись рукой в стол, понимая, что это его уставший и разморенный вином мозг распаляет все эмоции. Лютик стянул с себя одежду, штаны и сапоги, нырнул под одеяло, поворачиваясь к ведьмаку, и чуть не вскрикнул, наткнувшись на взгляд желтых глаз напротив.       — Разбудил? — прошептал Лютик.       В ответ неясно хмыкнули. Бард приподнялся на кровати, вытягиваясь, затушил свечу и придвинулся ближе к Геральту, беря его лежащие на кровати руки и подкладывая себе под щеку, прикрывая глаза.       — Я не спал, — отчеканил ведьмак, и это было угрожающе в ночной тишине.       У Лютика всегда было странное понятие, что в темноте надо шептать. Он не знал, от кого нужно прятать голос, когда перед тобой мрак, но чувствовал это всегда. Даже если он знал, что совершенно один и точно никого не потревожит, в темноте он предпочитал говорить тише. Неужели это было странное ощущение, свойственное всем людям, что из темноты кто-то наблюдает? Что в темноте что-то ждет?       Геральту нечего было бояться в темноте, его работой было — заставлять темноту бояться.       Но Лютик все равно вздрогнул, услышав громкий ответ ведьмака, и тут же распахнул глаза обратно, подтягивая руки ведьмака ближе к себе, прижимая к груди.       — Мысли? О монстрах?       — Мхм, — утвердительно ответил Геральт, не отводя взгляд. — В Каэр Морхене становится опаснее. А ведьмачьи крепости — это самые безопасные места на континенте, как ни крути. Кончится зима и будем спешно отсюда уезжать.       Лютик открыл рот чтобы что-то сказать, но закрыл обратно, отпуская его руки и садясь на кровати. От этих слов из уст Геральта сон отступил, и он подтянул колени к себе, садясь в позу лотоса перед Геральтом.       — Ложись на живот, сейчас будем усыплять тварей в твоей голове.       — Ты… — начал ведьмак, переворачиваясь на живот, понимая, что Лютик хочет помять ему спину, — поедешь с нами?       Лютик молча залез ему на спину, присаживаясь чуть выше бедер, и — о — эта задница точно была мягче, чем он себе представлял. Чародейка сказала все верно. Он провел руками по спине Геральта.       — Конечно! Только коня бы…       — Будет конь.       — Тогда вы точно от меня не отвяжетесь, — улыбнулся бард, нажимая на плечи Геральта, твердо, сильно массируя спину.       Он знал, что обычному человеку было бы больно от этого, и он уверен, что любая дама бы покрылась синяками, но Геральт, хоть и был дамой по характеру, такие движения скорее благодарно оценит. В подтверждении мыслям Лютика, ведьмак захрипел от удовольствия, засовывая руки под подушку.       Бард начал что-то очень тихо и хрипло мычать, простую мелодию, приятную и какую-то очень знакомую.       “Он поет мне колыбельную?” — наконец дошло до Геральта, и он не удержался от кривой ухмылки, которую не заметил Лютик, во всю разминающий мышцы под лопатками. Ведьмак должен был признать, что в этих пальцах и плечах была сила намного большая, чем можно было ожидать, посмотрев на барда впервые. Когда смотришь в десятый раз, тоже. Даже, может быть, когда смотришь двадцать лет. А вес его тела, сосредоточенный сейчас у ведьмака на бедрах, был намного тяжелее и ощутимее, чем ожидалось.       “Определенно, этот мужчина даже близко не молочная барышня, и уж точно не фифа…” — последнее, что пронеслось в голове ведьмака, когда его усталое сознание сдалось и отключилось.       Лютик еще долго разминал его, не переставая петь, пока не убедился, что Геральт уже крепко спит. Он лег, устало вздохнув, залез под одеяло и обнял ведьмака рукой, кладя свою голову рядом с его головой.       В комнате, кажется, стало теплее.