Кости

      Геральт проснулся и обнаружил себя в руках Лютика, прижатый спиной к его груди. Он немного поерзал, чтобы понять, что был очень крепко схвачен. Под его головой, под подушкой, была рука Лютика, и она выглядывала перед его лицом. Другая рука барда обхватила его поперек груди, и держала очень крепко для спящего человека. Правая нога мужчины была перекинута на талию ведьмака, так как он весь находился чуть выше на подушках, дыша носом в макушку ведьмака. И это все было странно и удивительно — Геральт помнил, что Лютик не особенно любит обниматься во сне. Любит до, любит после, но не пока спит. Видимо, произошло редкое, но удивительное исключение, и ведьмаку захотелось застыть в этой мысли подольше, посмаковать ее перед тем, как вернуться к реальности.       Он аккуратно провел своей рукой по тонким пальцам барда, выглядывающим из-под подушки, потом положил ладонь на ту руку, которая лежала поперек груди Геральта, провел большим пальцем, почувствовал крепкие мышцы. Спустился рукой вниз, провел рукой по перекинутому через его талию бедру, огладил колено, дотянулся до щиколотки, взял ее в ладонь. Откинул одеяло, чтобы посмотреть на нее, провел пальцами по пальцам ног. Было так тепло и тяжело от веса на себе, хотелось закрыть глаза и заснуть обратно, но свет в окне напоминал, что пора вставать. А если он сейчас не встанет и заснет, то проснется в следующий раз только в обед.       Геральт глубоко вздохнул, несколько раз с силой моргнул, и открыл рот, чтобы лениво позвать Лютика. Не хотелось будить его движением, он точно проснется в испуге, наверняка ему и теперь снился кошмар — как всегда.       С неудовольствием ведьмак отмечал, что все эти годы кошмары были его прерогативой, но с появлением Цири в его жизни спать стало легче и приятнее. Если, конечно, уснешь.       А вот Лютик, тем не менее, начал почему-то страдать ночными кошмарами.       — Лютик, люб… — Геральт с ужасом прикусил себя за язык, и его сердце замерло. Он что, только что не сказал “любовь моя”? “Любимый”?       Какой кошмар, сон тут же отступил. Прокашлявшись, он повторил попытку, уже контролируя свой голос.       — Лютик, просыпайся.       — М? — бард со свистом втянул воздух, дернувшись всем телом.       — Вставай.       — Ты же… никогда не будишь меня, когда уходишь… — промычал бард хрипло, голосом только что проснувшегося человека. — Хотя я был бы рад… но и поспать я люблю… давай еще поспим?       — Ты облепил меня конечностями, как кикимора.       — Ну уж и прямо как кикимора, — обиженно простонал Лютик, медленно убирая свои руки, отстраняясь, снимая ногу с бедра.       Геральт с грустью понял, что ему не нравилось, что бард отстранялся от него сейчас. Не хотелось выпутываться из этого странного объятия. Ведьмак повернулся к нему, садясь на кровати, а Лютик лежал на спине, раскинув руки в разные стороны и уже прикрыв глаза, кажется, снова засыпая.       — Ладно, не как кикимора, — со смешком ответил Геральт, не в силах оторвать взгляд от его тела и сонной позы.       Лютик слепо потянулся к нему руками, на голос, и взял за плечи, чтобы с силой потащить на себя. Пришлось целоваться.       — Полчаса у нас есть? — хрипло спросил Лютик, открывая только один глаз, жмурясь, лукаво, как кот.       — Возможно, минут пятнадцать.       — Нормально, — ответил Лютик, закидывая руки Геральту за спину и попытался выпутать ноги из одеяла.       Геральту только и хотелось, что смеяться над ним.       Потом захотелось больше. ***       — Жаль, что ты с Геральтом все-таки помирился, — внезапно выдал Эскель, когда днем его вытащил на улицу Лютик, чтобы выпросить еще несколько занятий кулачного боя.       — В смысле? — протараторил Лютик, уворачиваясь от увесистого кулака, пригнувшись к земле.       — Рассорились бы до конца, и взял бы тебя с собой в Путь. Что глаза выпучила, фифа? Отъебись. Никаких чувств, чистая практика: ты горланишь — не скучно. Промысел ведьмачий знаешь. К ночевкам под открытым небом и суточным прогулкам привык. И будешь за меня этим своим языком длинным договариваться и о цене и о комнате в таверне. Полезно.       — Так неужели не было каких-нибудь людей у тебя за все эти годы? Эльфов? Краснолюдов?       — Да были конечно, куда деться, — Эскель попытался сбить противника с ног, но тот, выучив это движение, подпрыгнул и отскочил. — Говорят, конечно, свой Путь ты должен идти один, но после ста лет, право слово, хочется сапог в жопу засунуть автору высказывания. Просто сказать, а сделать как? Конечно, пытаешься не втягивать в проблемы слишком много народа, да только не всегда получается. Обязательно появится кто-то, судьба штука такая, бывает, увяжется жена погибшего рыбака, которого загрызла какая хтонь на реке. Увязалась день, увязалась два, а потом глядишь — уже друзья. И так со всеми получается в итоге. Проблема только одна: все уходят. Обычно живые существа, все, за некоторым исключениям, обрастают знакомствами, любовью, детьми, и устают таскаться по континенту, ночевать в мокрых кустах. Хотят осесть, отстроить дом новый, отдохнуть. Все, конечно, кроме ведьмаков, у нас-то шило в жопе.       Лютик остановился, поднимая руки вверх, достал фляжку с водой и жадно отпил, прислонившись к стволу дерева и желая продолжать слушать Эскеля.       — Это кажется только, — продолжил Эскель, садясь на землю под соседнее дерево, привалившись к нему спиной, — что ведьмачий век длинный, а людской короткий. На деле же большое количество прожитых лет одного ведьмака с лихвой компенсируется недожитыми годами десяти других ведьмаков, убитых и разодранных какой-нибудь страшной хуетой. Так и получается, что думаешь, думаешь — буду с человеком до конца его жизни, или хотя бы до конца своей. А потом судьба так распоряжается, что приходится разойтись, и часто бывает, сам еще умираешь раньше своего друга, подруги — кого угодно. Так и выходит, что случаются попутчики, конечно. И никто не задерживается. От этого к ним меньше теплых чувств не становится, я все понимаю, но, чтобы хоть кто-то пробыл рядом с ведьмаком двадцать пять лет? Да ни в жизнь. Так что взял бы тебя с собой, раз такое дело, ты уже, как я понимаю, на месте сидеть бы не смог. То же самое шило в жопе, — ведьмак потянулся к фляжке, и Лютик наклонился, чтобы передать ему ее.       Бард стоял как-то слишком поэтично, привалившись к стволу максимально неровно, как будто его ноги просто не могли встать по-человечески.       — Большое количество прожитых лет одного ведьмака с лихвой компенсируется недожитыми годами десяти других, — задумчиво повторил Лютик, наклоняя голову и прикладывая ладонь к своему подбородку, легко проходясь по нему пальцами, — итого… живут одинаково.       — Угу, уловил, да? — мрачно подал голос Эскель.       Он крутил в руках фляжку, прислушавшись к звуку воды в ней.       — Знаешь, что, Эскель? Твое предложение честь для меня. И я даже думаю, что Геральт тут не помеха. Вот видишь, пару лет — и я ему снова надоем. А там, гляди, я не забуду о твоих неаккуратных словах, и ты еще пожалеешь, что их выронил! Найду и пристану хвостиком. Ты только доживи, — сказал Лютик так иронично, что ведьмак невольно усмехнулся.       — Чего это надоешь? Все знают, что вы друг от друга не отлипаете, — ведьмак поднял на Лютика довольный и усмехающийся взгляд, пока тот терял на лице всякую краску. — Что? Думаешь, достаточно быть просто потише? Забыл, что живешь теми, кто может унюхать каплю крови в ста метрах? Ну я не могу с тебя! — засмеялся Эскель.       — Как минимум, с вашей стороны это неприлично.       — Что? Дышать? Ну извини!       — Ладно, — вздохнул бард.       Действительно, чего он ожидал?       — Ладно. Но я о чем говорить начал. Надоем, конечно. Понимаешь, Эскель, тут все сложно и просто одновременно, поэтично и прозаично, черно и бело. Но я постараюсь объяснить, — Эскель только кивнул и махнул рукой, как бы соглашаясь послушать очередную порцию поэтических раздумий. — смотри. Есть два типа людей. На самом деле, их сильно больше, конечно, куда нам делиться на два… На мужчин и женщин то однозначно разделиться не можем, а тут явные биологические есть доказательства, и все же начинается, обязательно, и генетика, и социализация, и прочее… А чтобы еще уметь на другие половины поделиться? Ну невозможно. И всё же! Есть два типа людей. Первые, это как я. Нас, наверное, мало. Меньше, чем других. Мы влюбляемся всегда. Каждый день. Поверишь мне, если я скажу, что ни разу не по любви в кровать ни с кем не ложился? А ты поверь, потому что это правда чистая, как этот снег. Бывало, влюблялся до, бывало, влюблялся во время. Бывало, что и после влюблялся. Но так, чтобы не влюбился — не было никогда. И всегда любил чисто, искренне и полно, точно уверяясь, что это моя родственная душа. Так я и живу, тащу на шее сотни тысяч любовей бесконечным ожерельем жемчужной россыпи. Каждую помню и храню, и каждая меня не вниз тянет, к земле, а помогает идти дальше, хватая за плечи, распрямляя, устремляя в небо. И все они — на мне, как мое украшение, как моя самая красивая броня. И есть у меня, отдельно ото всех, другая любовь, моя главная. Не та, что на груди, и даже не та, что в сердце. Та, что и есть я. Главная моя любовь, очевидно, кто это, ты наслышан. Вот эта любовь у меня не на коже, а под кожей, в моих костях. Так глубоко в костях, что проросла в них, становясь ими, как сорняк оплетает дерево и душит его, становясь деревом самостоятельно. Я буду тысячам дам и господ целовать руки, и признаюсь им всем в чувствах, и ни одним не совру, и буду честен. Но все они не будут моей судьбой, моим предназначением. Я это чувствую сразу, и это мне не мешает любить, но мешает остаться. А есть у меня главная любовь, та самая, что под кожей, вот с ней я и остаться готов, и на десять, и на сорок лет, и на всю сотню, потому что это моя судьба и мой дар. Но это я такой, и я так живу, и я так люблю. А есть второй тип людей, всё-таки, и это важно понимать. Второй тип людей так не умеет любить одновременно. Они любят только одного. То есть, за раз, естественно. Как на графике математическом, сначала одно, потом другое, потом — следующее, не пересекаясь. Там, где сердце отдано было следующему, у предыдущего оно было забрано. Может, предыдущему потом снова отдадут это сердце, но за то время, не любящее, компенсировать не смогут. Вот так у них и работает. Такие люди не изменяют. Точнее, могут, конечно, физически. Но тут тоже нужно понимать, что есть измена физическая, которая, конечно, противная и ужасная, и многие ее не прощают, и делают все правильно. А есть измена духовная, тонкая, высшая. Вот на такую измену эти люди и не способны, потому что как только они любят нового — они уже и не любят старого. Так они продвигаются по жизни, не спеша, присматриваясь, не бросаясь в омут с головой. И каждая их новая любовь — это не ожерелье на груди, это шрам на коже. Оттого, что пустить внутрь любовь навсегда, как я, не умеют. Не могут одну любить до конца дней, чувствуешь? Им любовь разрывает кожу ножом, но не пробирается внутрь, а оттого, что внутрь не пробралась, и остаться там навсегда не может. Поэтому я и говорю, что Геральту надоем. Он, может быть, сейчас ненадолго разлюбил Йеннифэр, может ему даже, глупому, кажется, что навсегда, но я все вижу, хочешь ты этого или нет. Он немного полюбит меня, искренне, с чувством, со слезами, а потом перестанет, и я останусь шрамом на коже, так и не зайдя внутрь. И он полюбит следующего, потому что я, признаться честно, болтлив донельзя и надоедлив. Ну и просто потому, что любить вечно он не умеет, не в его природе. А он останется моими костями, под печенью, в венах, между плетениями мышц — и останется там навсегда, ибо он — это я. И я не знаю, сколько лет пройдет, может, завтра я ему надоем. Может, через год. Может, через пять. Но ставлю свой красный кожаный плащ — вместе к морю на закате жизни мы не отправимся. То есть я, конечно, отправлюсь с ним, но в мыслях. А он позабудет, и правильно сделает, потому что любить, как я — это больнее, и я такого дорогому человеку не пожелаю.       — Блять, — сказал Эскель через несколько минут, переваривая услышанное, — я как книжку заумную прочитал на пьяную голову. Очень интересно, нихуя не понятно.       Лютик громко и заливисто рассмеялся, забирая из рук ведьмака фляжку, допивая оттуда последний глоток. Закрутив крышкой, он убрал ее за пояс и предложил продолжить тренировку, отходя от деревьев. Эскель кивнул и поднялся. ***       — Это сквозь жизнь я тащу       Миллионы огромных чистых любовей       И миллион миллионов маленьких грязных любят…       — Уже сочиняешь? Слабовато я тебя побил, значит, — хмыкнул ведьмак, заходя в главный зал, и спиной чувствуя мечтательно-серьезную, вдохновленную мину Лютика.       Тот вдохнул поглубже, как будто пропуская очень много строчек, и продолжил, почти скандируя под собственный шаг:       — В раздетом бесстыдстве,       в боящейся дрожи ли,       но дай твоих губ неисцветшую прелесть:       я с сердцем ни разу до мая не дожили,       а в прожитой жизни       лишь сотый апрель есть.       — Грустно пиздец, — прокомментировал Эскель.