Кости

      — Скажи, почему каждый раз, когда ты чем-либо занимаешься, это обязательно мечи? Ты столько не дерешься, сколько точишь их. Я специально подмечал, ты обрабатываешь лезвие чаще, чем оно действительно портится, — сразу начал говорить бард, заходя в свою комнату вечером.       Он снял лютню, плащ и подошел к кровати, чтобы увидеть на ней комплект каких-то черных тряпок. Он пригнулся и встал вбок, чтобы не заслонять себе мерцание свечи, такое нужное в темноте. Сверху простыней лежали черные, тканевые штаны, вероятно, большие ему в обхвате, но по длине должны сесть… черная рубашка. Черная кожаная куртка? Видавшая виды, видавшая — о — очень многое. И… комплект нижней одежды?       Лютик вытаращился на ведьмака, который так ничего и не ответил на его замечание про мечи. Но почувствовав взгляд, Геральт все-таки оторвался от работы, поднял голову, сдувая с лица прядь.       — Ты попросил у меня чистую одежду. Получай.       — Геральт! Ты не забыл! Святая хтонь, я самый счастливый обладатель огромного набора черных тряпок, — засмеялся Лютик, сразу же стягивая с себя свою одежду.       Геральт повернул голову, наблюдая за ним краем глаза. В общем, барда это совсем не смутило, он поднял вещи, приложил к ним лицо, понял, что те действительно были чистые. Правда, лежали, наверное, долго, чистые и не нужные. Он чуть не чихнул от пыли, въевшейся в одежду, но начал без промедлений одеваться.       Действительно — штаны были чуть большие, но, если учитывать, что Лютик никогда не был поклонником узких портков — идеальные. Поклонник обтянутой задницы был тут только один, и слава всем богам, это был не Лютик. Рубашка была… рубашкой. На ней отсутствовали пуговицы, но надевалась она через горло, так что Лютик просто не обратил внимание на вырез до пупка. Что ему, в самом деле, стесняться? Дальше он поднял куртку, осматривая ее и не спеша надевать.       — Как минимум… одиннадцать карманов для оружия?       — Ровно двенадцать, — ответил Геральт, приподняв бровь.       — Мне нравится твой стиль, — бард одним движением взмахнул курткой чтобы надеть ее в полете. Она тоже была большая — и в плечах, и по ширине, но она была чистой, греющей и… Геральтовской.       — Ну… как я? Выгляжу как ведьма, наверное.       Геральт повернулся, чтобы осмотреть его как следует и скривил губы от своих мыслей.       — Выглядишь, как сбежавший на ранних стадиях мутаций ведьмак.       — Мрачно, — хмыкнул бард, проводя руками по плечам. Ощущение свежей одежды на ногах, на теле было таким приятным, что он прикрыл глаза. — Спасибо. Спасибо, Геральт.       — Все равно на выброс, — махнул рукой Геральт, возвращаясь к работе. — А по поводу мечей. Откуда ты вообще знаешь, как быстро они тупятся и как часто нужно их точить?       — Я не знаю, но как будто уверен, что все равно так часто не нужно.       Геральт помолчал, как будто игнорируя эти слова, рассматривая лезвие, и вдруг сказал, когда бард уже окончательно отвлекся на рассматривание одежды.       — Меня это успокаивает.       Лютик тут же закрыл рот, посерьезнев. На это почему-то не хотелось язвить. Он снял куртку, еще раз тщательно осмотрев все карманы, и повесил на стул. Бард уже представлял, как весь следующий день посвятит стирке, причем, не быстрой, а тщательной, с кипятком. Как приведет плащ в порядок, зашьет разошедшиеся швы. Вообще, когда его начали радовать мысли о стирке? Он вздохнул и залез под одеяло.       — То есть, — внезапно нарушил тишину Геральт, — ты все эти годы таскал меня на своем горбу?       — У меня нет горба, — тут же поморщился Лютик, — спина ровная, спасибо большое, пожалуйста. Но я понял, о чем ты. Ну потаскал пару раз, а что тебя, в болоте оставлять, пока сам оклемаешься? Сидеть рядом, ждать у моря погоды? Ну бывало. Потом даже как-то привык, перестал воспринимать как что-то серьезное, — бард лежал на спине, одной рукой теребя край новой рубашки, сдвигая ее на груди, чтобы она совсем не спадала на плечи.       — Спасибо, — сказал ведьмак тихо, вытирая руки и складывая свои вещи, собираясь ко сну.       Он, если честно, сам не понимал, почему они просто не пойдут к нему. Точнее, почему он не предложит пойти к нему. Комната Геральта более обжитая, там, в отличие от этой, есть камин и даже маломальская мебель. Почему-то ему хотелось оставаться тут. Было что-то давно забытое в этом ощущении чьей-то комнаты, куда тебя приглашают. И, наверное, это оставляло ведьмаку немного воздуха, немного пространства, когда он знал, что может уйти. Ему нужен был этот выбор, путь к отступлению, потому что последнее время он страшился своего утопания в Лютике. Раньше — бард был друг, соратник, попутчик и хорошая компания, о чем он, конечно, никогда и ни за что не скажет. Сейчас бард был для него главным интересом и темой, заставляющей отвлекаться и уходить глубоко в мысли, почти в транс. Геральт думал о нем, смотрел на него, слушал то, что он говорит — боги, серьезно?       Если ему так нужен был путь к отступлению, почему он ни один раз им не воспользовался за все это время?       Какой-то бред и в голове каша.       — Не за что, — просто ответил Лютик, расплываясь в улыбке, и добавил: — Я же люблю тебя, как иначе? Ты бы бросил того, кого любишь, в грязи и кишках? Тем более, подбитого? Нет, конечно, вот то-то и оно.       Геральт лежал, уперев взгляд в потолок. Почему-то снова стало больно, щемяще-неприятно. Бросишь ли ты того, кого любишь? Геральт удержался, чтобы не скривить лицо в недовольной гримасе.       Лютик повернул на него голову, не находя ничего в каменном, безэмоциональном лице, и подвинулся, перекатываясь на бок, чтобы лечь Геральту на грудь, опуская на него почти дрожащие от нежности руки. Ведьмак молча накрыл его плечи своей рукой, прижимая к себе ближе, не переводя взгляд вниз, на его лицо. Было страшно увидеть там что-то, что заставит боль в груди усилиться. ***       Лютик снова проснулся в одиночестве, понимая, что завтрак должен вот-вот уже начинаться, а он бы поспал еще с удовольствием много часов. Он встал, оглядывая себя еще раз в ярком свете дня, понимая, насколько темными, но выстиранными в серый были предметы одежды. Слишком мягкие, не держащие форму, но позволяющие двигаться во все стороны. На рубашке присутствовали семь петель, как раз покрывающие расстояние между горловиной и серединой изделия, но из-за отсутствия самих пуговиц и какой-либо формы и упругости ткани, рубашка висела на одних плечах, полностью открывая грудь. Хотелось постоянно придерживать края пальцами, особенно учитывая, что вокруг было прохладно. Он вообще не простудится, разгуливая так? Надо найти пуговицы и пришить, делов на полчаса… Лютик накинул куртку, пытаясь оглядеть себя как следует еще раз, но понял, что это бесполезное занятие, если он не найдет большое, хорошее зеркало. Что само по себе — анекдот в крепости ведьмаков. Смирившись со своей участью не без поддержки мысли о том, что это была одежда Геральта, он пошел на завтрак, немного и невольно сутулясь. И он был благодарен всем небесным, подземным и потусторонним богам за то, что пришел в числе первых.       Зал потихоньку наполнялся людьми, а Лютик сидел, отвлекая себя перелистыванием собственного блокнота между пережевыванием черствого хлеба. Сегодня точно была очередь готовить Ламберта, и он не был за это благодарен…       — У кого шмотки отжал? — сказал Ламберт, садясь за свой стол.       В столовой на данный момент не хватало только Йеннифэр и Цири, Геральт что-то настойчиво обсуждал с Весемиром, и бард понял сразу, что это либо про новую тварь, либо… про новую тварь. Так что лезть не спешил. Поэтому, когда Ламберт заговорил, он почти дернулся, поднимая взгляд, но не выпрямляясь над столом.       — У тебя, у кого же еще, — быстро нашелся Лютик.       — Что?...       — Да, прокрался ночью, открыл сундук, нашел самые темные и старые тряпки и своровал у тебя. Пока ты спал. И мечи твои местами поменял.       Ламберт глупо моргал, смотря на него с наполовину поднесенной ко рту ложкой, пока его не хлопнул по плечу Эскель, успокаивающе кивая, и не пообещал тихо, что расскажет всё потом.       “У меня нет никакого ебучего сундука” — растерянно сказал Ламберт, даже забыв разозлиться.       Йеннифэр красиво занесла ногу, ныряя за стол и очень тихо ставя тарелку перед собой. Лютик поднял на нее взгляд и тепло пожелал доброго утра, но сразу ссутулился обратно, закрывая грудь рукой. Кажется, ему впервые в жизни захотелось поежиться и прикрыться от чужого взгляда. Чародейка только пожала плечами, отводя взгляд, совершенно не заботясь ни о чем, и приступила к завтраку.       — Я смотрю, ты в зеркало на себя не смотрел, — сказала она как бы между делом.       — А у вас что, привычка, сразу что-то говорить, но не желать доброго утра? — прошипел Лютик, но тут же продолжил, смягчившись: — Конечно не смотрел, откуда у них тут зеркало? Ты на них посмотри, они себя в отражении озера увидят и не узнают, — чародейка прыснула от последнего замечания.       Прожевав, Йеннифэр провела рукой в воздухе, и около Лютика повисла гладь зеркала, почти водного. Он сразу все понял и встал перед ним, максимально тихо, стараясь не привлекать к себе внимание.       Лютик завис, смотря на себя, и поднес руку к лицу, чтобы закусить костяшки правой руки и отвести взгляд. Потом сел обратно, махая рукой чародейке, которая даже не отрывалась от еды.       — Йеннифер, мне нужны пуговицы.       — Хорошо, — повела она бровями, поднимая взгляд, и бард схватился за рубашку, стягивая ее на груди.       — Конечно, Геральт постоянно выглядит как секс-икона и дорогая блядь одновременно, но откуда я знал, — зашипел Лютик, прилегая к столу, ближе к чародейке, — что я выгляжу еще хуже? Надел чистое, обрадовался. А он мне и слова ни сказал! И бровью не повел. Мудила.       — Лютик, я просто предлагаю тебе, так сказать, совет от профессионала: взять воды, зачесать волосы назад, подвести глаза подводкой, но потоньше, и забыть вообще, что тут температура минусовая в половине помещений. И ходить так.       — Отвянь, — беззлобно сказал бард, наблюдая, как магическое зеркало рассеивается, и перетянул лютню вперед, даже не наигрывая на ней, а просто закрываясь.       — Пуговицы, — отчеканила Йеннифэр, когда закончила с завтраком.       Она достала из складок платья все тот же мешочек (Да сколько там вообще всего? Что она носит с собой? Когда успела?), залезла в него рукой по локоть (Несмотря на то, что на вид в мешочек максимум поместился бы только кулак) и достала оттуда сверток с пуговицами. Лютик схватил их и вылетел со столовой пулей, отблагодарив ее на всех известных ему языках. ***       Лютик стоял у стола и, прищурившись, продевал черную нитку в иголку. На столе лежали отобранные от общей массы семь черных пуговиц. Его пальцы, конечно же, тянулись к ярким синим и блестящим красным, но он решил, что эта рубашка — самое последнее место на континенте, где должны быть яркие пуговицы.       Лютик не мог отделаться от воспоминания того, что он увидел в зеркале. Он знал, что черный цвет идет без исключения всем и каждому, оттеняя цвет кожи, делая блеск в глазах ярче. Однако же, будучи натурой отходчивой и шебутной, он никогда не предпочитал черную гладь ткани какой-либо узорчатой. Может быть, он мог выбрать темно-коричневый кафтан с золотым узором, если тот, по меньшей мере, подчеркивает каштановый цвет волос, но не более. Именно поэтому он не ожидал, что в зеркале он увидит ведьму с яркими, почти серебряными глазами и призывно выглядывающей из рубашки грудью, каждый изгиб которой подчеркивался тенями, густо уходящими в черную ткань. На этом фоне лицо выглядело как будто еще более молодым и белым. Конечно, ему шло. Для Лютика не было сюрпризом то, что он в полной мере хорош собой. Но шло ему в каком-то искаженном понимании, добавляя образу какой-то магии и опасности и делая лицо нечитаемым.       Что-то человеческое пропадало из его образа, хотя, вроде бы, обычные черные ведьмачьи тряпки. Лютик снял с себя куртку, снял рубашку, садясь на кровать и накидывая на плечи плед, сложенный в два слоя, и приступил к работе. Сейчас он быстро пришьет пуговицы к этому недоразумению, страшному сну порядочного портного, и займется делами. ***       Лютик занимался приведением своей основной одежды в порядок до самого ужина, случайно забыв про обед. Благо, в крепости действительно была постирочная со всеми необходимыми вещами — сказать об этом, что ли, Ламберту? А то выглядит так, будто и не знал этого. Лютик фыркнул своим мыслям, опуская в раствор белую сорочку, дважды уже выстиранную от пыли, запаха, грязи, высохшего снега… и бог знает вообще, чего еще. Осталось только накрахмалить и будет красота и абсолютное великолепие.       Все его родовое дерево сейчас, наверное, вертится в своих разбросанных по континенту гробах со скоростью ведьмачьего клинка. Лютик снова усмехнулся своим мыслям, уже громче, и покачал головой. Виконт и сам себе крахмалит рукава и ворот сорочки? Стыд и позор. Бард как-то совсем развеселился своим мыслям, представляя, как лицо отца вытягивается в недоумении и бешенстве.       — Ну извини, папуля, как-то нет в древней крепости мутантов-охотников личной прачки и придворного пекаря, — пробормотал Лютик, доставая из воды предмет одежды и развешивая его аккуратно и бережно.       — С кем разговариваешь? — спросил Геральт, привалившись к косяку.       — С покойными родственниками. Надо же как-то оправдать этот маскарад, да?       Кажется, бард уже привык к этим внезапным появлением из ниоткуда. Разбросать что ли по полу крепости палки и камни, чтобы ведьмаки перестали подкрадываться так тихо…       — Мгм, — ответил Геральт, кивнул и продолжил, — на обед не пришел.       Лютик повернулся к нему, потом перевел взгляд в окно и глубоко вздохнул, чертыхнувшись. Он только сейчас это понял.       — Ладно, сам что-нибудь себе наколдую, не страшно, — пробормотал он, оглядывая свои чистые, высыхающие вещи, расправляя небольшие складки ладонью. — А ты почему не с Цири?       — Уже тренировались, — ведьмак наклонил голову, — она отдыхает после еды.       Лютик кивнул, взял ведра с грязной водой и понес их на улицу, чтобы вылить, а Геральт пошел за ним, как-то между делом подхватывая последнее грязное ведро, сразу понимая, что бард собирался вернуться за ним потом, потому что сейчас ему просто не хватило рук.       На улице Лютик сразу покрылся мурашками и застучал зубами, потому что за работой над горячей водой сильно разогрелся. Подхватив уже пустые ведра, он поставил их друг в друга, чтобы легче нести, и повернулся назад, почти столкнувшись с Геральтом грудью.       — Холодно? — прошептал ведьмак, и барду как-то сразу стало совсем не холодно.       Лютик неловко опустил предметы из рук на землю, придвигаясь к Геральту, как заколдованный. Тот сразу обхватил его и поцеловал в висок, вдыхая запах соды, крахмала, мыла, горячей воды, пота и… ванильного масла? Он выдохнул и втянул это носом еще раз, глубже и шире. Лютик тихо засмеялся и нашел губы напротив, чтобы поцеловать.       — Чем пахну? — прошептал Лютик в поцелуй.       — Сода. Мыло. Крахмал. Горячая вода. Пот. Ваниль. Моими вещами немного. Пылью. Похотью. Усталостью. Жаром. Работой. Весельем.       — Вау, — только и выдал Лютик, беря его за затылок и наклоняя для следующего поцелуя.       — Погоди, — остановил его ведьмак, — пойдем, ты поешь что-нибудь, и не на морозе.       Бард устало хмыкнул, нехотя отлепляясь и поднимая с земли пустые ведра, забирая у Геральта еще одно, и пошел в замок, сначала лениво, а потом быстрее — как только холод снова начал подстегивать.       Лютик зашел в постирочную, оставил там пустые ведра, привел помещение в относительный порядок и ушел на кухню, где его уже ждал ведьмак. Один и с… едой в тарелке? Не то, чтобы это было необычно — Геральт часто готовил в походах, и все же как-то это было по-другому, так, что бард еле-еле мог сцепить губы, скрывая улыбку, чтобы по-человечески прожевать и проглотить.       Лютик размахивал куском хлеба, уже о чем-то щебеча, а ведьмак только и мог, что переводить взгляд с синих глаз, чуть мокрых от работы волос, на шею, выглядывающую из-под черной рубашки с новыми, ровно пришитыми пуговицами. То есть вот этот человек таскался за ним едва ли не три десятка лет, щебетал без вздоха, смотрел влюбленными глазами, и все это время ведьмак только и делал, что упорно игнорировал? Боялся смотреть слишком пристально, боялся задержаться рукой на плече, похлопывая по нему после очередного приключения, боялся посадить за собой на коня, боялся подвинуться слишком близко на сене. И ради чего? Ради сомнительного душевного равновесия? Какая-то тупая хуета…       Зачем он просто так потерял все это время? Даже в длинной, слишком продолжительной жизни ведьмака это было серьезным сроком. Удивительно, что Лютик не поменялся за эти годы. Отрастил щетину, кстати, довольно привлекательную, немного отпустил волосы ниже скул. Так, будто прошло максимум четыре года, но не двадцать четыре. Нет, стоп…       Серьезно, почему он не постарел? Сколько ему сейчас? Сорок?       Все эти мысли пронеслись в голове так быстро, что Геральт даже не успел потерять нить рассказа Лютика. Тот почему-то вспомнил свои клинки, которые у него забрали при осмотре в тюрьме, и рассказывал историю каждого, так, будто это были как минимум одушевленные существа.       — А мой любимый, с чернением? С того самого похода на гуля, помнишь? Помнится… был Боклер, озеро большое. Я с тех пор в правом сапоге стал прятать ножик серебряный, искуснейшей работы. Мне его подарила одна высокопочтенная дама, когда узнала, что я путешествую с ведьмаком. Стоил, наверное, целое состояние… И был из серебра весь. Но из такого сплава, или просто серебро было только по поверхности, что ничего толком и не весил. Музыка, а не нож. Но с меня все вытрясли тогда, а я даже и подумать не успел, спохватился уже в Каэр Морхене, как говорил отец: “башка дырявая”. Ну, тем более я почти никогда ими не пользовался, один раз было. Ну, может было и три... но не больше точно! А как на улице размахивать оружием? Я, между прочим, был порядочный и законопослушный гражданин Оксенфурта. Са-амую малость помогал маргинальным группам населения, но это буквально так — вечернее хобби. Я же всё равно к своим ножикам прикипел, такие они у меня все были… красивые… с историей… У меня про каждый песня была, кстати. Но я начну собирать новую коллекцию, Лютик не сдается.       — Один у тебя уже есть, от Эскеля, да?       — Да, но он мне его одолжил для самозащиты. Я еще не уточнил, могу ли нагло прибрать его к рукам навсегда.       — Нагло прибрать к рукам что? — сказал Эскель, показавшись в дверном проеме.       — Нож, — сразу нашелся Лютик, — который ты мне дал, чтобы я, если что, пырнул Геральта.       Беловолосый ведьмак проморгался, приподняв бровь, и перевел взгляд на брата.       — Этот забирай, для благой цели не жалко, — отмахнулся Эскель, заваривая себе травы кипятком. — Будем сегодня тренироваться?       — Точно! — стукнул себя бард по лбу. — Я и забыл! Занимался стиркой с самого утра, даже, вот, обед пропустил.       — С самого утра? — Эскель перевел на него хмурый взгляд. — Ты что, решил весь замок застирать?       — Нет, просто некоторые, чтоб ты знал, уделяют своему внешнему виду больше внимания, чем ведьмаки. Выстирать дважды, прокипятить, прополоскать…       — Всё, всё, — поднял руку Эскель, — для меня стирка заканчивается там, где вода перестает приобретать бордовый оттенок, когда опускаешь туда ткань. Всё.       Геральт был солидарен со своим братом как никогда. Он специально приобретал только черные вещи, чтобы пятна крови не были видны хотя бы на одежде.       Лютик же покосился на них с ужасом, прикладывая руку к сердцу, но ничего на это не ответил и перевел тему.       — Давай перед ужином потренируемся?       — А чего не сейчас?       — Я только поел, — поморщился Лютик, чем вызвал громкий смех Эскеля и ухмылку Геральта.       — Ну фифа, ну барыня… — качал головой ведьмак, уходя с кухни. ***       Они тихо и нежно целовались, застыв посреди комнаты Лютика, только и успев прикрыть дверь. Лютик снова взял его за лицо, касаясь пальцами ушей и линии роста волос, наклоняя голову ведьмака для поцелуя. Для Геральта было открытием, насколько бард любит брать инициативу, потому что раньше ему казалось, что Лютик, если и будет с мужчиной, то в максимально подушечно-ленивом состоянии, просто наслаждаясь процессом, как солнцем на пляже.       И Геральт действительно не знал, откуда у него были именно такие представления о Лютике, и они каждый раз оказывались неверны. Конечно, у Геральта все было намного лучше с силой и выносливостью, но это никогда не мешало Лютику иногда внезапно поменяться местами, заставив простыни под телами трещать, а матрас скрипеть. Из этого вылезло еще одно открытие — даже несмотря на свою любовь к правлению в постели, он ни разу даже намеком не предложил быть сверху самому. Какое-то негласное правило он принял для себя, а ведьмак… ведьмаку почему-то было абсолютно всё равно.       Однако же, у Геральта иногда возникало стойкое ощущение, что трахают всё-таки его. Бард любил просить Геральта перестроиться: поменять позу, изменить угол, приподнять, опустить, схватить где-то, поцеловать куда-то. Ведьмака настолько же это забавляло, как и возбуждало, и это чувство ведомости почему-то не отзывалось в нем отторжением. Он только ухмылялся как-то хитро, качал головой, чуть прикрывая глаза, и исполнял просьбу.       В какой-то момент выяснилась еще одна интересная вещь: Геральт стонет чаще, чем Лютик. Конечно, второй часто мог внезапно долго затянуть какой-то звук между зубов, выгибаясь в спине и хватаясь руками за кровать, и все же он чаще хрипел и рычал. Ведьмак не был уверен, с чем это связано. С боязнью быть услышанным, может быть? Геральт бы сказал, что ему всё равно, какие звуки издает Лютик в постели, но он бы, конечно, солгал. Потому что это горловое, почти агрессивное рычание возбуждало сильнее, чем стоны. Хотя они тоже, конечно, были не плохи.       Иногда на Лютика находило какое-то трогательное настроение, и он самозабвенно, закрыв глаза, долго целовался. Например, как сейчас. В такие моменты Геральт почти чувствовал какой-то непонятный узел у Лютика в подреберье, но только и мог, что поддаться этой ласке, растворяющей в себе, и поглаживать его по спине, переходя на руки, скользя к груди. Наверное, последние недели он целовался больше, чем… за всю свою жизнь?       Геральт старался не думать о том, что мог целоваться так каждый день на протяжении двадцати с лишним лет.       В тот момент, когда губы уже начало чуть неприятно щипать, а вся нижняя часть лица стянулась от высохшей слюны, Геральт подхватил Лютика под бедра и поднял, так, будто он ничего не весил. Конечно, что-то он всё-таки весил, и даже немного больше, чем казалось, но что такое — какие-то человеческие килограммы для ведьмака?       Лютик только громко выдохнул, засмеявшись тихо, и зарылся носом в волосы Геральта.       Ведьмак сделал несколько шагов к кровати и опустился на нее, утягивая Лютика за собой.