Кости

      Их первое дежурство наступило утром следующего дня, и Лютик был благодарен всему сущему за то, что им выпало светлое время суток. Конечно, безопаснее от этого не становилось, потому что монстры умудрялись выскакивать и в самый разгар зимнего дня, и все же, днем ты хотя бы четко их видишь. Лютик знал, что Геральт прекрасно видит в темноте, и еще лучше — когда использует ведьмачьи зелья, однако это был не секрет, что при солнечном свете было проще даже ему.       Что было неприятно — так это то, что пришлось искать теплые накидки, поддевать что-то колючее в сапоги, обматывать шею шарфом. Раньше Лютик особенно не придавал этому значения, потому что на улице он либо работал, либо тренировался с Эскелем, и оба занятия высвобождали достаточное (и даже с излишком) количество тепла, а тонкий, но все же кожаный плащ, его неплохо сохранял. Теперь же нужно было бродить по снегу шесть часов подряд — и это была проблема. На всякий случай Лютик даже взял с собой сумку и положил туда плед. Помялся, подумал — положил два.       Он не любил зиму, особенно северную, хотя было в этом времени года великолепная поэтичность, особенно в горах, на развалинах древней крепости, с непроходимыми лесами вокруг.       Вымерзшим в красную точку пальцам было на это, впрочем, совершенно всё равно.       Поэтому Лютик применил свою старую и проверенную годами практику: бард делал три шага там, где Геральт делал один. Старался, по возможности, подпрыгивать. Его бы, конечно, согрело пение (кто бы что ни говорил, но вокал был тем ещё физическим упражнением), но шесть часов на морозе петь песни, и, вероятно, он сляжет с крепкой и мерзкой простудой, даже не закончив дежурство. Плюс не хотелось привлекать монстров. Так что Лютик говорил тихо, останавливался, чтобы прислушиваться, даже замедлял ход, чтобы посмотреть по сторонам как следует.       В такие моменты Геральт сравнивал его с какой-то небольшой птицей, сидящей на ветке: смешные движения шеей, блестящие глаза, взъерошенный вид. Самый настоящий воробей. Геральт не мог удержать себя от ухмылки, а бард трактовал это насмешкой над его опасливостью, на что, впрочем, не обижался. Да, ему страшно до чертиков, и что теперь? Расскажите, что поновее.       Сразу после того, как Геральт быстро расправился с кикиморой, вылезшей на них как будто бы из ниоткуда, Лютик, перепугавшийся до самых кончиков волос, затараторил.       — А кикиморы не впадают… не знаю, в спячку? Не живут на болотах? Что она тут забыла, блять, в снегу и горных камнях?       Лютик внезапно нервно засмеялся, когда он наблюдал за тем, как Геральт вытаскивает свой меч из ее внутренностей. Конечно, ведьмак расправился с ней за две минуты: было ярко, светло, вокруг только знакомая местность, кикимора, явно недовольная холодом и твердой землей, едва ли сама понимала, что тут делает.       — И вообще… Они не должны днем отдыхать? Сиеста для монстров, все такое… Ночные нападения, — не унимался бард.       Геральт только хмыкнул, осматривая кикимору. Нет, никаких мутаций, обычная кикимора. Никаких мутаций — значит тащить в лабораторию не надо.       — Ну вот, пусть лежит и отдыхает сейчас, — хмуро проговорил ведьмак, — сиеста, блять.       Лютик громко хохотнул.       Они двинулись дальше, и бард внезапно умолк, погружаясь в свои мысли.       В самом деле, это не место для кикиморы… Он не был уверен о наличии у них какого бы то ни было сознания, но ему, как глубокому эмпату, казалось, что тварь и сама не очень поняла, что произошло. Она нападала даже как-то… отчаянно, но не яростно. Как будто просто шла куда-то, ну, как шла. Передвигалась? Ползла? Столько конечностей, не придумать правильный глагол.       Так вот, она как будто просто держала путь куда-то, но встретила на пути врагов и была вынуждена принять бой. Если, конечно, Лютик правильно трактовал ее мысли, если, конечно, они у нее были. Весемир сказал, что монстры стягиваются на монолит.       — Геральт, — тихо начал бард после паузы, и ведьмак чуть повернул голову в его сторону, — слушай, я, может, все неправильно понял. Я, конечно, не эксперт. И все же, разве твари не лезут из монолитов, а не… в монолиты? Зачем им туда, что делать? Проводить соревнования по каменной кладке? Кто дальше бросит осколок артефакта времен сопряжения? Может, — бард тяжело сглотнул, прибавляя шагу, — если я, конечно, правильно понял. Может они идут… за Цири?       Геральт покачал головой и цыкнул, не останавливаясь, и только выдавил через зубы:       — Блять.       — Ты тоже об этом думал, да? — понял его Лютик. — Но тогда второй вопрос: чего им надо от нее? Чувствуют энергию, идут на поклон? Или, наоборот идут с войной? Небо мне судья, я не хочу узнавать точно, первое или второе. Может Весемир тоже об этом подумал? Сказал, что монолит, потому что это, конечно, вероятнее и… безопаснее. Но он дядька, знаешь, — Лютик крякнул в грустной усмешке, — проницательный до костей. Что говорит тебе твоя ведьмачья интуиция?       — А что тебе говорит твоя шпионская интуиция? — ответил Геральт в тон и совершенно беззлобно.       — Моя шпионская интуиция говорит мне, что ноги в руки, Цири в мешок, на коня, и бежать-бежать-бежать-бежать-бежать-бежать, — бард повел рукой в сторону, противоположную от крепости, — и бежать, и бежать. Но это мой способ решения проблем, покуда я не могу дать бой. Бежать далеко, не останавливаться на месте, путать следы, не ходить по болотам, чтобы твари понять не могли, где принцесса. Пока она не научится сама им бошки откручивать. Она же еще такая маленькая, — грустно добавил Лютик в конце, почти шепотом.       — Взял бы меч, раз такое, и дал бы бой, — устало ответил Геральт.       Ему совсем не хотелось продолжать мрачный разговор про Цири, и он был удивлен, что Лютик пришел к той же мысли, что и он. И теперь даже казалось, что отец-ведьмак тоже об этом подумывает, все-таки бард хорошо читал людей.       — У меня нет к этому таланта, — поморщился Лютик, перепрыгивая крупный корень дерева и растирая руки.       — Как будто ты пробовал. К этому не нужен талант, — отрезал ведьмак. — А только желание и практика.       — Геральт, я из приличной семьи, к сожалению. Меня заставляли махать железками, даже учителя приставили. Я решил, что мои пальцы созданы для любви и музыки.       Геральт внезапно вспомнил один эпизод, четырехлетней давности. Они путешествовали когда красная осень уже сошла, но первые морозы еще не подступили, так что Лютик, погруженный в эту атмосферу увядающей романтики, только и делал, что находил худым, кривым и облысевшим деревьям эпитеты, называл низкое, серое небо "свинцовым, тяжелым и дышащим глубоко", и повторял, что у неба такой же вкус и звук, как и у взгляда Геральта. Ведьмак на это только молчал, не желая вдумываться в смысл поэтического потока сознания.       Появился заказ на какую-то тварь из пещеры, и хоть убейте, Геральт не вспомнит, что это было. Он вообще с той осени ничего не помнит, кроме свинцового неба, щегольской оранжевой куртки барда и постоянной грязи под ногами.       Как всегда, скорее по привычке, чем по вере, что Лютик его послушается, он строго наказал ему "не соваться" и "сидеть тихо".       Конечно, бард не послушал.       И, конечно, тварь оказалась не той, что Геральт ожидал. Оказавшись прижатым к стене и без оружия, ведьмак уже приготовился драться руками и выкручиваться, когда увидел краем глаза блеск серебра.       Лютик, ловко и безошибочно подхвативший нужный меч, крутанул его с такой силой, что засвистел воздух, и срубил не ожидающему подвоха монстру руку… или это были щупальца? Хоть убейте.       Геральт успел только увидеть хороший хват тонких пальцев на рукояти и слишком умелый взмах, но сам удар скрылся за широкой фигурой противника.       Следом послышался второй звук удара, и прямо на Геральта свалилась голова… кого?       Он не помнит.       Лютик, тут же изменившись в повадках, с отвращением откинул от себя оружие, и, даже не переводя дыхание, сразу начал возмущаться об его испорченной кровью осенней куртке. Размахивая грязными руками, он вышел из пещеры.       Геральт даже бровью не повел, на самом деле, иногда бард вытворял такие вещи, что и столетний прожженный ведьмак удивлялся. И разрубить какую-то тварь на салат — меньшее из них. На самом деле, он делал так несколько раз уже, и ведьмак устал напоминать ему, что тот смертный и слабый. Решил: помрет и помрет. Поделом придурку.       Плюс ко всему, ведьмак жутко устал. Его сильно утомила схватка, и хотя открытых ран не было, по стенам пещеры его побросало прилично, кажется, он тогда даже что-то себе сломал. Но что он сломал… он не помнит.       Очень мутное воспоминание, но оно было самым свежим из подобных.       — Хм, — ответил ведьмак, постепенно возвращаясь из воспоминаний в тишину. Кажется, Лютик тоже что-то припомнил, но, судя по его кислому лицу, плохое. — Да, я вспомнил.       — М?       — Говорю, что тебе будет полезным вспомнить навыки, учитывая ситуацию.       Ведьмак уже приготовился, что бард придумает новое оправдание или продолжит давить свою тему с "я музыкант, а не ведьмак", но тот, подняв взгляд к небу, не прекращая шаг, ответил через минуту:       — Да, может быть, попрошу Эскеля… Я думаю, он не откажется. Ничего не будет от двух взмахов деревянной палкой, не забуду, как держать аккорды на грифе.       — Возьми нормальный меч, — нахмурился Геральт. — Зачем тебе деревяшка?       — Ну, Цири тренируется на игрушечных мечах, — пробормотал бард, снова озираясь по сторонам, — так безопаснее.       — Цири двенадцать лет, если не забыл. Ты взрослый мужик и можешь поднять тушу полумертвого ведьмака на руки и оттащить, блять, в соседний город. По болотам. Ночью.       — Ты прав, — снова сдался бард, и Геральт был уверен, что эти слова за два десятка лет слышал всего несколько раз. — Попрошу у Эскеля настоящий меч. Надеюсь, он не даст мне тот… Который тяжелый. Помнишь? На столбах.       Геральт усмехнулся, когда вспомнил, как Лютик, поймав меч в воздухе, без труда удержал его под удивленные взгляды Ламберта и Эскеля, а дальше в полной уверенности и с азартом полез на столбы, взвешивая металл в руке, как яблоко. Конечно же ворча по пути, что меч слишком тяжелый. И все же полез. И меч даже не пригвоздил его руки к земле.       — Если хочешь, держи этот, — Геральт вытащил из ножен стальной меч, полуобернулся на ходу и кинул его Лютику, чтобы посмотреть еще раз, как тот панически, но ловко ловит меч за рукоять, — помнится, ты с ним уже имел дело.       — Да! Ты помнишь? На кикимору ходили, я тебя потом две недели выхаживал, тебе живот вспороли от сисек до пупка, — ответил Лютик весело, взмахивая мечом, будто бы позабыв всю свою жеманность и изящность.       Геральт не помнил про кикимору, но помнил про могильную бабу. И еще про тот случай с несчастной оранжевой курткой.       — Я не представляю, как ты дожил до своих лет со своим желанием попадать в каждую передрягу на континенте, — хмыкнул Геральт, поворачиваясь лицом к дороге.       — Я думаю, что дожил до своих лет только потому, что постоянно в них попадал. Иначе бы умер молодым. От скуки.       Оба тихо засмеялись и сразу осеклись, не забывая о том, зачем они тут и что делают. Лютик, крутя мечом в руке, согрелся и даже снял капюшон, заметно повеселев. Не было понятно, что сверкает ярче — металл лезвия или его красные, горячие скулы.       Геральт понял, что как только они вернутся в тепло и пойдут отдыхать, схватит его, не раздеваясь, прижмет к стене или двери, на весу. Без вопросов.       — Мы сделали уже пять кругов, так что за теми деревьями привал. Разведем костер, поедим.       — Понял. Сколько времени у нас будет?       — Не больше, чем полчаса. Чем меньше, тем лучше.       Прошла уже большая часть их дежурства, солнце шпарило во всю, хотя и не согревало, оставалось буквально два с половиной часа, а потом должен был подойти Ламберт со своей парой, чтобы принять "эстафету"       Ноги Лютика не болели, но тихо гудели, в основном от излишнего движения, которое он создавал сам, чтобы согреть себя.       — Будет метель, — твердо сказал Геральт, отводя взгляд от огня на солнце и щурясь, пережевывая прокаленный на костре хлеб.       На небе не было ни одного облака, воздух был чистый, только иногда порывы ветра били в лицо, чуть не снося с ног. Лютик не знал, как ведьмак это понял, но спрашивать не стал и только кивнул.