Реалисты

Окна все же надо было зашторить — вот первая мысль, что посетила голову Рана после пробуждения. И в самом деле, неприятно — рассветное солнце яркое, и лучи у него такие противные, ползучие. Тянется солнце своими лапками в окно, и они цапают стены, мебель, постель, разливаясь на них ярким светом. Те еще баловники — ползут по полу, лижут открытую кожу, переплетаются с волосами. Мужчина сощурился. Глаза открывать не особо-то и хотелось — слишком ярко, слишком жарко, так, что кажется: ожог роговицы гарантирован. Он не знал, сколько времени сейчас и сколько они проспали. Легко бы и забыл, в каком они городе, стране, часовой поясе, а если еще так полежит — не сразу и сообразит, на какой планете живет. Ласковая сонница сковывает веки, наливает приятной тяжестью руки. Рану не хочется двигаться, просыпаться, и тому есть одна причина: все происходящее казалось сном. Вот сейчас откроет глаза — и наваждение сойдет лавиной, оставит лишь нежные воспоминания о ней. Морико прекрасна в утренних лучах солнца, скользящим по ее щеке, спутанным кудрям, изгибу талии, обнаженным ногам, и это сегодня единственный повод для Хайтани, чтобы все же проснуться. Потому что знает: все реально. Потому что помнит: это было. Потому что чувствует: хочет этого снова. Ран нехотя открыл глаза и тут же понял, что за ночь ничего не поменялось. Так они и спали — его мизинец так и зажат между ее указательным и средним пальцами. Такая непрочная связь, а не разорвалась, осталась в своей первозданной красоте. То, что Морико прекрасна в утренних лучах солнца, — это, кстати говоря, было второй его мыслью. Ран приподнялся на локте, стараясь не отпускать ее руку, и взглянул на безмятежное лицо девушки. Сон идет ей, так пусть отдыхает, пока Ран будет ею любоваться. Школьная форма помялась, волосы растрепались. Хайтани подмечает любые мелочи: Аруми сопит тихо-тихо, будто бесконечно играющий рояль поставили на беззвучный режим, морщит нос, дышит плавно, размеренно. Ничего не ускользало от внимательного взора самого строгого критика в ее жизни — ослабленный галстук и расстегнутая верхняя пуговица рубашки, негромко тикающие часы на ее запястье, ее обнаженные бедра и сползшие гольфы. Чуть разомкнутые губы, подрагивающие ресницы, тепло ее пальцев. Просыпаться с ней — это с некоторых пор желание Хайтани, но только не такое, которое можно осуществить привычным ему способом. Грубая сила и напор здесь не нужны. Нужно время, привычка, привязанность, и… Да он сам не знал, что заставило Аруми влюбиться в него. Ореол бандитской романтики? Желание быть нужной кому-то? Желание казаться взрослой? Ран не знал. И не хотел разбираться, а только лишь наслаждаться моментом, пока они могут быть вместе. Здесь. Сейчас. На этой кровати. Только вдвоем — без предрассудков, без осуждения, без протестов, без здравого смысла и инстинкта самосохранения. Связь Морико с Раном может испортить ей жизнь. Связь Рана с Морико может испортить ему жизнь. Но разве можно думать об этом в такой момент? Теплому течению не хочется сопротивляться. Ему хочется отдаться полностью, уплыть далеко-далеко, и, может даже, утонуть. — Ты смотришь, как я сплю? — Морико неожиданно открыла один глаз и потянула уголок губ, улыбаясь. — Ты нарочно притворяешься спящей, чтобы я смотрел? И все, конец эвтюмии. Девушка отпустила его палец и неспешно поднялась, усаживаясь на кровати и поправляя волосы, потягиваясь, прикрыв глаза. Такая свежая, такая утренняя, такая привлекательная. Хочется снова прикоснуться к ее коже, просеять меж пальцев волнистые прядки, заглянуть в зеленые водовороты ее глаз, сполна насладиться мигом уединения. Аруми искоса взглянула на него, будто не решаясь повернуть головы. Мужчина ухмыльнулся — на ее щеках румянец. Смущение, но, очевидно, приятное смущение, иначе не осталась бы с ним до утра, сбежала бы при первой же возможности. Но она здесь. Она рядом. Близко, настолько, что слышно ее дыхание. И она и не думает сбегать. Никуда. Никогда. — Еще так рано… — быстро метнув взгляд на свои часы, пробубнила она, протирая руками заспанное лицо. — Ложись и еще поспи. — Хайтани, повторяя за ней, поднялся на локтях, сел. Девушка на какой-то момент отвела взгляд, скосила сильнее в сторону. Мужчина понимал ее смущение, поэтому молчал, давая ей возможность собраться с мыслями. Определиться с желаниями. И уйти, если так ей будет угодно. — Хочу еще раз, — неожиданно бойко заявила Морико и повернулась в его сторону. Ее щеки пылали, но в глазах была такая решимость и уверенность, что отказать ей было невозможно. Мужчина даже удивился немного такому диссонансу, хотя удивительного ровным счетом не было ничего. Она пианистка, которая столько раз выступала перед зрителями и даже критиками на конкурсах, да и последние месяца три они общались довольно плотно. Аруми, скорее всего, уже привыкла к его компании. Да еще какой компании! Приятной, по всей видимости. Не зря же она так искала встречи с ним раз за разом. Он ничего ей не ответил. Молча поднялся с кровати и, потянувшись на ходу, покинул спальню, оставив ее недоуменно смотреть ему в спину. Морико не знала, что и подумать. Такой холодной реакции она уж точно не ждала после вчерашнего. Вернее — надеялась ее не получить. Что-то возникло в груди, смутная тревога и первые предпосылки разочарования. Однако девушка не привыкла поднимать руки и сдаваться так просто — оставляла этот пункт до выяснения обстоятельств. Бесшумно скрипнул матрас, и она поднялась с кровати, тут же поправила форму, приводя себя в надлежащий вид. Направилась к двери, однако не успела даже подойти к ней, как та распахнулась. И там был Хайтани, умытый причесанный, ухмыляющийся своей фирменной улыбкой. — Еще хочешь? — с этими словами он сделал пару шагов вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. От него пахло дезодорантом и мятной зубной пастой, и тут Аруми все поняла. — Я тоже пойду и почищу зубы. — Оставь это на потом, когда окончательно проснешься. С этими словами Хайтани осторожно наклонился к ней и взял за руки. Помнится, она говорила, что лицо пианистки — это ее руки, они должны быть ухоженными и нежными. Рану отчего-то захотелось проверить, и он поочередно поднес к губам ее ладони, оставляя на тыльной стороне каждой медленный теплый поцелуй. Морико внимательно наблюдала за его действиями, но как будто разочарованно. И он точно знал, что ей нужно. Все так же держа ее за руку, Ран осторожно потянул ее на себя, заставляя приблизиться, уничтожить последние сантиметры расстояния. Когда они оказались впритык, Хайтани коснулся ее щек, подбородка. Девушка, завороженная этими действиями, сместила свои пальцы на его запястья, чуть поглаживая. Будто давая разрешение, она слегка кивнула и прикрыла глаза, жмурясь, теперь уже позволяя руководить ему. И ничуть не пожалела. Мужчина, больше не заставляя ее ждать, медленно наклонился и коснулся ее губ своими. Морико тут же напряглась, сильнее сжала пальцы — первые секунды так и было. Но затем, будто убедившись, что ничего страшного не будет, она успокоилась: и губы мягче стали, податливее, и все тело расслабилось. Ран целовал осторожно, ведь знал, что она не привыкла, поэтому только поглаживал ее губы своими, то расслабляя, то напрягая их. Аруми, после быстрой адаптации к происходящему, стала повторять его действия Полный нежности и интимности поцелуй не прекращался долго. Они пробовали друг друга на вкус, примерялись, прощупывали почву. И с каждым новым касанием губ понимали, что не им не нужен брод. Им нужно сразу — резко и с головой, как на каком-нибудь экстремальном аттракционе. Ее руки обвивали его шею, тянули ниже. Его руки обнимали ее талию, тянули ближе. И потом не отпускали — так и легли обратно в постель в обнимку, там и уснули снова. Опять не задернув занавески… Только вот не до этого им было. Они просто наслаждались своей короткой идиллией — здесь, сейчас, в квартире одного из опаснейших бандитов Японии. В месте, где им обоим хорошо. Только вот так здесь было не всегда. ___ За три месяца до этого… Дверь хлопнула за ее спиной, ограждая от всего остального мира — будто клетку закрыли на замок, а ключ выбросили. Интересно было, что чувствуют дикие звери, оказавшиеся в западне? Морико никогда не задавалась этим вопросом. Только вот теперь узнала, сама того не желая. Только вот животинкам везет — их просто запирают. Морико чувствовала себя так, будто оказалась в замкнутом пространстве с хищником, пока что сытым. Но голод же приходит со временем, так ведь? — Чувствуй себя как дома. — первое, что произнес Ран за всю дорогу. Избитое и банальное «как дома» было особенно кстати, потому что приехали они в жилую квартиру. Его квартиру, как она поняла по сочетанию сиренево-фиолетово-синих тонов в мебели, занавесках, на стенах. Неладное ощутила еще раньше — когда автомобиль, в который бандит с такой легкостью усадил ее, поехал в самый центр города и свернул в облагороженный жилой комплекс. С легкостью? Нет, Морико не сопротивлялась. Более того — боялась, как бы тот не применил силу. Полушоковое состояние, в котором она пребывала последние дни, потеряло всякое «полу-». Больше никаких полумер. Аруми чувствовала себя так, словно ее окунули сначала в кипяток, а потом в ледяную воду — кости ломит от непонятной усталости, в то время как по мышцам бегают молнии, прожигают встревоженные нервы. Где-то в животе собирается пульсирующий комок, хочется просто улечься в позе эмбриона и укрыться одеялом, достаточно плотным, чтобы спрятаться от всего мира. Хайтани был полностью спокоен. Это его территория — он тут и монарх, и судья. Чего не скажешь о ней — чужачка, узница. Этот контраст ощущался в каждом вдохе, каждом движении, каждом взгляде, что они неосторожно ловили на себе. Ран чувствовал себя раскованно, будто для него в порядке вещей похищения и привоз жертв к себе домой. Морико же так и застыла в центре гостиной, с ужасом понимая, где она оказалась. — Ты пробудешь здесь до завтрашнего утра, — непринужденная фраза прозвучала как приговор. — Куда этот страшный дядька увез моего отца? Единственное, что волновало, что горчило на языке. Девушка не решалась заговорить по пути, до упора оттягивая страшный момент истины. Она хотела знать ответ. Она боялась знать ответ. Хайтани только похихикал над ее страхом, дурацким вопросом. Его тихий смех отдавал ломотой в костях. Морико казалось, будто об нее разряжают обойму пулемета. Напряжение сковывало, сжималось в плотную субстанцию под кожей. В ушах шумело от звука перегоняемой крови. Она почти кипела в венах. Страх и злость искали выход, но Аруми не могла и вздохнуть лишний раз. — «Страшный дяденька» увез твоего отца работать, — прекратив хохотать, наконец ответил мужчина. — Он похитил его, а вы — меня как заложницу, — кое-как сформулировала мысли она, плотно сжимая ладони в замок перед собой, уже не выдерживая противного электрического покалывания на кончиках пальцев. — Чувствовать себя как дома?! Спасибо! Вы ко всем, кого похищаете, так дружелюбны? — Нет. Если я кого и похищаю, то везу его сначала в строительный магазин за лопатой, а потом за город. По тону, по выражению лица, по быстрому движению приподнятых плеч невозможно было понять, серьезен ли он. Морико опустила глаза, всеми силами заставляя себя поверить, что он шутит. Думать о таких страшных вещах было нельзя, так и свихнуться недалеко в подобной ситуации. Ран с интересом рассматривал свою гостью, скрестив на груди руки и расслабленно присев на подлокотник дивана, и этот пристальный взгляд ощущался колко, неприятно, из-за него хотелось сквозь землю провалиться. Морико чувствовала себя так, точно снова оказалась на сцене и ужасно сфальшивила перед публикой. — А если он пострадает? Если что-нибудь случится? — голос опустился до полушепота. Лукавство насчет того, что «полу-» покинула на сегодняшний день ее лексикон. Получувства разрослись, позволяя ощущать их в полной мере. Но как же изменились их внешние проявления — полувздох, полувзгляд, полудвижение. Не получается даже оттянуть дыхание, в лишний раз шевельнуть пальцем. Хайтани, кажется, ничуть не тронули ее переживания об отце. Он только еще раз небрежно пожал плечами: — Тогда я оплачу тебе учебу и содержание. Для меня это совсем не проблема. С чем можно сравнить это чувство? Вот если сунуть металлическую проволоку в розетку или мокрой рукой коснуться оголенных проводов — тряхнет примерно так же. Морико даже не думала о ситуации в таком ключе, старалась гнать подобные мысли прочь. Однако теперь, когда самый страшный домысел был озвучен чужими устами, он стал реальнее, ощутимее, почти что материальным, как колокольчик, от звона которого разом зазвенело в ушах, дублируя чужие слова. — Легко вам говорить. Брата-то уже нет, — девушка бы хотела выдать это с какой-нибудь едкой усмешкой, но на это просто не хватило сил. — А вот у меня есть один родной человек, и если вы еще как-то умудряетесь получать удовольствие из происходящего, то я не могу уловить вашего веселья. — Морико, моего брата нет уже давно. У меня было много лет на смирение и принятие, так что у тебя просто не получится задеть меня этим. — однако вопреки сказанному бандит заметно помрачнел: по крайней мере, спокойная полуулыбка слезла с его лица. Аруми сразу же поняла, что попала в яблочко, отчего почувствовала легкое воодушевление, граничащее со злорадством. — Его убили пулей в затылок. Довольно гуманная смерть. — Надеюсь, с вами случится то же самое. В грудь целиться смысла мало: у вас нет сердца. — Хочешь провести вскрытие? Я подам нож. — бандит усмехнулся, но уже без особого веселья, и оперся руками об подлокотник по обе стороны от себя. — Как я уже говорил, ненависть одной маленькой девочки я как-нибудь переживу, а вот работа — есть работа. Вскрытие… Морико даже дернула головой, будто отталкивая страшные образы, вдруг возникшие в голове. Только вот было их слишком много — так разом и не прогонишь все. События в аэропорту с бешеной скоростью проносились перед глазами, одни картинки сменяли другие: вот рука Рана цепко держит ее за запястье, а вот страшный якудза со шрамами на щеках уводит отца, вот неизмеримо долгая поездка в самое сердце города… Мысли метались в голове, рикошетили от черепной коробки, сталкивались и все сбивались в одну субстанцию, что орошала подсознание. Субстанция — отчаяние. Аруми слишком хорошо осознавала свое бессилие в этой ситуации. Отец влип по самые уши много лет назад, еще до ее рождения, когда связался с криминалом, и все, что происходит сейчас, — лишь последствия его необдуманности. Морико столько раз провожала его на работу, но, как оказалось, совсем не знала, чем он там занимается. Теперь она чувствовала себя преданной. То, через что она вынуждена проходить по чьей-то вине, казалось ей нечестным. И хуже всего то, что вина эта лежала на плечах близкого ей человека, от которого меньше всего ожидала лжи. Морико всегда безоговорочно верила отцу и сама практически ничего не таила от него, помогая тем самым выстраивать мост взаимопонимания и взаимоуважения. Ей всегда казалось, раз уж их осталось только двое, то и нужно цепляться друг за дружку не по одной, так по другой причине. — Мой папа… это все, что у меня осталось. Напряжение в нервах достигло своего предела — как трансформатор: когда электрическое напряжение становится слишком высоким, он аварийно отключается. Голова Аруми, хоть и не состояла из металла и проводов, была в таком же состоянии. Но это и был главный показатель — если запрограммированный механизм поступает по заданному алгоритму, то человеческая реакция непредсказуема. Вы знали, что заплакать можно не только от горя или огромной радости, а от злости? — У мамы был инсульт и как следствие паралич. Я уже и не помню, видела ли ее когда-нибудь здоровой… Папа всегда заботился о нас обеих в одиночку, ничего для нас не жалел. Я, как могла, помогала — неуклюже, неловко, неумело. Но он никогда не отказывался от моей помощи, даже если наперед знал, что я накосячу. Он не читал мне нотаций и позволял самой учиться методом проб и ошибок. Он никогда не поднимал голос. Я хулиганила, заигравшись на пианино, забывала о важных вещах, мама часто капризничала… Но он вывозил все это на своих плечах. Я долго не могла понять, как ему удается держаться, управляться и с работой, и с нами, но потом осознала, что нет другого варианта, ведь мы его семья, родные люди. Он справлялся со всем, не потому что был каким-нибудь супергероем или человеком с железной волей. Он справлялся лишь потому, что так нужно, — хоть из кожи вон вылези, а другого выхода не найдешь. Морико не понимала, почему вдруг все это рассказывает, почему отвечает на его скупую откровенность. Не понимала, почему тело дрожит от бессильного гнева, в то время как лицо мочат слезы. Не понимала, почему он слушает ее так внимательно. — Я поняла это в один момент. Мамы не стало пять лет назад. До того дня я думала, что, что бы ни случилось, нашей опорой всегда будет отец, ведь он сильный, он умный, он всегда знает, что делать… В тот день я впервые увидела, как он плачет. Как сейчас помню: сидит на табуретке возле ее кровати, уронил лицо в ладони. Я стояла в дверях, и мне казалось, он просто задумался, как часто бывает, пока не услышала всхлипы. Именно тогда я впервые почувствовала себя беззащитной, будто земля под ногами вот-вот разверзнется, и я упаду. И именно тогда я поняла: не папа должен быть моим стержнем, а мы должны вместе придерживать друг друга. Почему? Да по той же причине — так нужно… Девушка боялась даже посмотреть в его сторону, повернуть заплаканное лицо. Впервые она ощущала такое бессилие. Отец столько сделал для нее, а она так просто позволила увести его, даже ничего толком не предприняла. Не стала его опорой. Сил не осталось — ни моральных, ни физических. Думать не получается, стоять — тоже. Аруми обхватила себя руками, будто боясь развалиться на части, и медленно опустилась на пол, сжимаясь в комок. Ран все молчал, искоса глядя на ее время от времени подрагивающие плечи. — Мне срочно нужно пианино… — негромко выдала она после нескольких минут бессвязных всхлипов, сказала мысли вслух, опять же не понимая, для чего. — Иначе я с ума сойду… Снова наступило молчание, заполненное шмыганьем носа и тяжелым дыханием, которое она тщетно старалась выровнять. Наконец, послышался тихий скрип дивана и звук шагов прямо за спиной, которую она так непредусмотрительно оставила открытой для врага. Да, Хайтани за три их встречи ни разу не навредил ей, но нельзя было забывать: он преступник, он чертовски опасен, и у него отнюдь не благие намерения. Будто ошпаренная, Аруми вскочила на ноги, отшатываясь от потенциальной близости с ним. Однако Ран никак не отреагировал, только не сводил с нее посерьезневший взгляд, пока что-то искал в своем телефоне, двигая пальцем почти автоматически. — Что вы собираетесь делать? — девушка первой прервала зрительный контакт, совершенно не понимая его неожиданного рывка. Слезы уже перестали течь, и она теперь утирала ладонями мокрые щеки и покрасневшие глаза. Ран какое-то время не отвечал, только кликал пальцем по экрану. Наконец, сделав, что ему нужно, он убрал мобильный обратно в карман и все же пояснил, впрочем, озадачив ее только сильнее: — По всей видимости, тащить пианино на двенадцатый этаж. ___ Немножко потратиться и купить ей рояль было отличной идеей — девчонка перестала плакать, а сам Ран получил бесплатный концерт. Мебель, конечно, пришлось передвинуть, подождать, пока будут приведены в порядок все настройки, однако теперь ему казалось, что это, пожалуй, стоило того. И — самое главное, — заполнилась та неловкость, которой было пронизано все их общение. Морико терялась, мечась между страхом и гневом. Это не ее среда, ей не место в квартире человека, занимающегося рэкетом и убийствами. Девочкам ее возраста положено из-за выпускных экзаменов переживать, мальчиков обсуждать, а не быть разменной монетой в страшном криминальном механизме. Она слишком выделялась — в ней было много прекрасного. Прекрасна ее любовь к отцу, прекрасно то, что из-под ее пальцев рождается красота, заполняющая вечно молчаливое пространство квартиры, прекрасна ее детская искренность. И это прекрасное изламывалось, трансформировалось — самый дорогой человек лгал ей столько лет, невинное выражение эмоций принесло ей только слезы. И только ее музыка сохранилась в первозданном виде — чистая, ровная, плавная, как ее некогда и написали великие композиторы. Ран в искусстве не смыслил совершенно ничего, и ему оставалось только диву даваться — из простых движений пальцев и коротких ударов по клавишам появляется настоящая музыка. Бандит внимательно наблюдал за ее руками, однако все равно не мог понять, в чем секрет. Хайтани вообще не создан для искусства — для убийств там, ложных сделок, для власти и богатства, для того, чтобы оттенять таких, как эта девчонка. Между ними неизгладимый контраст, и именно поэтому судьба так схитрила и столкнула двух людей, не противоположных, но которым все же встречаться не следовало бы. Это как задачка про два сосуда с вином и водой, из которых взяли по капле и перелили. Ран — это кувшин вина с каплей воды: изменения несущественны и незаметны. Морико — кувшин воды с каплей вина: получился невкусный винный раствор, который уже не обыкновенная вода, но и далеко не алкоголь. Так думал Хайтани и пока что не понимал главную иронию этой задачки. Вино и вода одинаково меняют друг друга. — У тебя настоящий талант. Ран, откровенно говоря, восхищался, пусть и довольно сдержанно. В музыке и так было слишком много чувств, которые бушевали в душе ее создательницы. Хайтани это ощущал, слышал — резкие перекаты скерцо злости и заунывное адажио невыраженной усталости. Из-под ее пальцев звучал настоящий страх с отливами тревоги, подскакивал тембр неприятия, и совсем затихала растерянность, заставляя единственного слушателя понимать пианистку без слов. Ран мог представить, что та чувствует, — не черствый же совсем, не до конца огрубели фибры души. Однако теперь эти эмоции витали в воздухе, наполняли то, что до этого момента пустовало. Квартиру, ведь хозяин появлялся здесь не так часто. Подсознание, которое впервые наполнялось не просто оболочкой чужих чувств, которые воспринимаешь лишь на глаз и на ухо. Душу, впервые за долгое время откликнувшуюся на действия другого человека. — Таланта не существует. — руки Аруми замерли в воздухе. Опустившаяся тишина ощущалась как занавес на сцене, когда концерт уже окончен, а ты, увлекшись, даже не заметил этого. Она ударила противным дребезжанием по ушам, когда так хотелось сохранить в памяти отзвук домашнего концерта как послевкусие. — Есть только сотни и тысячи часов непрерывной игры и заучивания нот. И снова началась чехарда звуков. Ран даже выдохнул — тишина теперь казалась свинцовой, такой сонно-тяжелой. Время давно перевалило за полночь, и только подумав об этом, бандит вдруг понял, что она имеет в виду. Заслушавшись, задумавшись о своем, он и не заметил, как прошло уже несколько часов. Спина Морико по-прежнему оставалась ровной, будто к ней прибили невидимую дощечку, пальцы так же ловко скакали по клавишам. Пожалуй, Ран был действительно поражен такой преданности делу. Вот только он видел лишь одну сторону искусства. Конечно, как ему понять, что спина у Аруми болит нестерпимо, а руки отдыхают лишь тогда, когда она переходит на спокойные мелодии, и делает это уже все чаще, что двигается почти механически и мечтает прилечь. Как со спины увидеть, что губы ее плотно поджаты, глаза зажмурены, а на ресницах дрожат капли невысохших слез. Как ему прочувствовать, что скрыто там, внутри… Морико чертовски боялась прерваться, остановиться. Остаться наедине с этим человеком, сломать ту стену, которую так старательно поддерживала вот уже столько времени. Музыка — ее спаситель, ее обезболивающее. Так было всегда, что бы ни происходило, только она помогала ей, скрывала от всего мира защитным куполом. Пусть и платить за это приходилось своими силами… Надолго ли ее может хватить? К счастью или к сожалению, свой предел Морико в ту ночь так и не узнала. Тихо скрипнул диван, хлопнула дверь. И только тогда она остановилась и, боязливо оглянувшись через плечо, обнаружила, что осталась в чужой гостиной одна. Мышцы спины и плеч болели невыносимо, и девушка устало опрокинула крышку рояля, опустившись на нее. Холодная лакированная древесина остужала горящую щеку, успокаивала боль в пальцах. В голове звенела благословенная пустота, будто игра вытянула из нее все мысли и страхи. На самом же деле, Аруми чертовски устала за этот нескончаемо долгий день. И тишина уже не казалась такой пугающей, и дышать легче стало, тело расслаблялось. Сон подкрадывался, но Морико не давала ему зеленый свет, теперь уже испытывая себя на выносливость и четко давая себе команду ни за что не засыпать. Тем не менее, когда рано утром Хайтани, тоже не сомкнувший за ночь глаз, вышел за ней, девушка крепко спала, уткнувшись носом в сгиб локтя. Будить было жаль. И — отчего-то, — видеть испуг в ее глазах тоже. ___ Кто из них двоих мог подумать вчера, но тишина теперь казалась довольно уютной. Будто и не было полуночной музыки, отзвуки которой до сих пор стояли в ушах у Хайтани. Будто и не было маленьких откровений, о которых теперь так не хотелось думать. Будто он вчера не видел ее слез и нервной дрожи. Только вот этот образ совсем не хотелось гнать из головы — пожалуй, было приятно запомнить ее именно такой: расчувствовавшейся, но не потерявшейся в этом вихре собственных чувств. Должно быть, Морико довольно экспансивна, раз так запросто показывает свои эмоции кому не след, делится ими с безбилетником на своем сольном концерте. Зато кое-что стало на свои места: снова они чужие друг другу, два обособленных мира, между которыми случайно образовалось хлипкое подобие моста. И оно рухнуло, ведь никто не удерживал, не желал сохранять эту связь. Как только Морико услышала, что сейчас поедет домой к отцу, она заметно успокоилась. Или же — к этому Ран склонялся больше, — после ее вчерашнего всплеска в ней не осталось ничего. Батарейка разрядилась, и нужно дать ей подпитку и время на восстановление. И теперь Рану было лишь интересно, останется ли она такой безжизненной, оказавшись на пороге родного дома, вернувшись туда, откуда ее бессовестно утащили. Ран внимательно следил за дорогой, однако это не мешало ему искоса поглядывать на свою пассажирку. За все утро она не произнесла ни слова и, вроде как, даже не посмотрела в его сторону, теперь привалившись щекой к натянутому ремню безопасности. Выглядела она уставшей. И немного поблекшей, будто вложила все свои краски в свою игру. Уже не было той живости и резкости, и ее лицо лишь сохраняло ровное выражение, в то время как кулачок, стискивающий край сидения, то напрягался, то расслаблялся. Правильно, Хайтани знать не следует, как она с непривычки напрягала вчера руки, как теперь болели спина и шея после сна в неудобном положении. Ни один зритель знать не должен, через что переступает артист. Всю дорогу молчали — даже без магнитолы, — оба, погруженные каждый в свое. Пожалуй, Рану было бы приятнее, продолжи она играть, как вчера. Когда знаешь, как звучит красивая музыка, в тишине появляется что-то уродливое, но вместе с тем и пропадает всякое желание нарушать ее. Наверное, это для того, чтобы научиться ценить те моменты, когда для тебя лично играют на рояле, который теперь некуда приткнуть. Для того чтобы ценить ее заполнители — но уж точно не гул проезжей части. Он только раздражает. Ответ на свой весьма деликатный вопрос он получил моментально, стоило лишь автомобилю завернуть в нужный дворик. Морико едва сдерживала радость, начав замечать знакомые посадки и домишки, начав понимать, что бандит не обманул ее, и действительно отвезет домой. Где ее ждет отец. Девушка с трудом удержалась от того, чтобы не выскочить прямо на ходу и не рвануть туда, куда тянулась сама душа. Аруми, заглатывая это желание поглубже, терпеливо дождалась полной остановки, пусть усидеть на месте и было той еще задачей. И теперь, когда пропал риск упасть и сломать себе что-нибудь, можно было наверстать те упущенные секунды. Ран только ухмыльнулся про себя — дверкой она хлопнула сильно, к порогу побежала быстро. Коридор встретил ее прохладой — после душного салона самое то, — и темнотой. Глаза слишком привыкли к солнечному свету, ориентация в пространстве резко потерялась, дыхание от короткого спринта тяжело застряло в горле, дребезжало где-то в солнечном сплетении. — Морико? — звать было необязательно, она поняла это сразу же. Глаза не совсем привыкли к потемкам помещения, однако образовавшуюся в дверях невысокую фигуру сразу распознали. Потому что очертания так знакомы, их можно разглядеть и в кромешной темноте. Должно быть, отец услышал хлопок входной двери и топот. Девушка быстро не сориентировалась, что сказать, поэтому просто нырнула в его объятия. Там, как всегда, было тепло, уютно и пахло чем-то таким домашним, родным. Аруми обхватывала его плечи руками так, словно ноги больше не держали, и чтобы не упасть, приходилось искать на ощупь опору. Мужчина слегка оторопел он такого неожиданного проявления нежных чувств, когда ждал только ее гнева. Но Морико забыла о злости — не сейчас, не в такой момент. В груди было тепло от накатившего облегчения, и этого было достаточно. Морико всерьез боялась потерять его, и теперь, когда самое страшное обошло их стороной, могла просто глупо улыбаться, поддаваться моменту, ощущая отцовские руки на своей спине. Они снова вместе, они под защитой друг друга, они дома. — Благодарю вас, господин Хайтани, за заботу о моей девочке. Слова, будто нож, — резанули по слуху глубоко. Морико даже чувствовала ухом тепло его дыхания, в один момент обратившегося настоящим жаром. Девушка оторвалась от отца так же резко, как и прижалась к нему в несдержанном порыве, и обернулась, вмиг ощутив, как возвратившаяся тревога скручивает внутренности. На пороге стоял Хайтани, с улыбкой наблюдающий за воссоединением семейства. — Не всегда, но рад помочь, — пожал плечами бандит, отчего-то глянув именно на нее. И, конечно же, заметив, каким взглядом она ему ответила. — Не дуйся. Просто вещи твои прикатил. Только теперь Аруми обратила внимание на свой чемоданчик у его ног и отцовскую сумку. Ран, все так же посматривая на нее, поднял перед собой руки, будто показывая, что опасности больше не несет. Морико отчего-то не почувствовала никакого облегчения, только то, как сильнее ее пальцы сжимают отцовский рукав. Наверное, она могла бы сколько угодно сверлить его взглядом, будто оберегая вход в свое жилище, но вот Хайтани, помахав напоследок рукой, развернулся. Входная дверь захлопнулась за его спиной. И только этот звук привел ее в чувство. — Может, я чего-то не понимаю… — теперь девушка перевела недоверчивый взгляд на отца, искренне пытаясь понять, что же происходит, в конце концов. — А, нет, действительно не понимаю. Благодарность?! Это ведь именно он позвал того страшного бандита, который увез тебя! Это он заткнул мне рот и не позволил даже… Она не договорила. Аруми-старший осторожно прижал палец к ее губам, останавливая поток бессмысленной брани. Морико противиться не стала — не привыкла. Только напряженно выдохнула, глядя на него глазами, так и требующими ответов на ее вопросы. А их, наверное, накопилось… Мужчина мягко улыбнулся и бережно заправил ей за ухо волосы, погладил щеку. Девушка, прикрыв глаза, доверчиво прильнула к его ладони, только сейчас осознавая, как же сильно она устала. Отец выглядел ничуть не лучше — сам явно не спал всю ночь. — Дело в том, что он не просто так остановил тебя тогда. Он уберег тебя от твоей же необдуманности. Тот человек, с которым уехал я, — это господин Санзу, и он один из тех, с кем уж точно не стоит вступать в перепалку. Своей же сохранности ради. Морико резко распахнула глаза. Ахнула. Одна деталь пазла нашла свое место — напугавший ее преступник со шрамами на лице оказался тем самым Санзу, о котором ее уже успел предупредить Хайтани. Облегчение, которое накрыло ее при встрече, шелохнулось в груди и будто увеличилось в размерах — отец не пострадал от контакта с таким опасным человеком. Худшего исхода, мысль о котором настойчиво ломилась в голову, не произошло. — Он помог мне? — удивилась своим же словам девушка. — Вы что, друзья? Аруми усмехнулся, снова прижимая дочку к груди, чья наивность по-доброму поразила его. Морико приняла его объятия уже без недавнего энтузиазма, снова чувствуя тот странный холод, которым теперь была пропитана ее любовь к родителю, — разочарование, непонимание того, как теперь верить человеку, столько времени скрывавшему правду. Морико не хотела, чтобы их с отцом разделяла стена недопонимания и недоверия, однако слишком остро ощущала одно: как раньше уже не будет. И была уверена, что он чувствует то же самое. — В Бонтене не так много здравомыслящих людей. Кто-то сошел с ума от жажды денег, власти, кто-то безумен по своим причинам, кто-то находит упоение в насилии. И Хайтани как раз из тех, кто больше всего ценит власть, однако погоня за ней не лишила его здравого рассудка. Именно таких людей и следует держаться– которые ровно прошли там, где легко споткнуться. И… нет, это никакая не дружба. Это лишь меньшее из зол.